Проклятый (The Man With No Eyes)

Далеко-далеко, есть прекрасная Страна,

которую ни один человеческий глаз

никогда не видел в часы бодрствования.

Под Заходом она лежит там, где далекий

горизонт ограничивает день, и где облака,

сияющие светом и цветом, дают обещание

славы и красоты, которые его окружают.

Иногда нам удается увидеть это во сне…

Брем Стокер.

Я хочу… быть с тобой. Мне кажется, я… начинаю что-то значить в этом мире. Или даже своем. Я… был во мраке. И ничего не было, кроме неясных вспышек того, что, как я думал, было моей жизнью. Но то тоже был мрак, мрак такой глубокий, что ты вопрошаешь: «Неужели не найдется того, кто сжег бы этот чёрный полог и высвободил бы меня?» Но что там бы меня ждало, за этим черным пологом… я не знал. И боялся. А когда пришел тот, кто «сжег»… во мне что-то сломалось. Может быть… кандалы? Клетка? Раскололась тюрьма? Я кричал проклятия и утопал в отчаянии… рядом со своей разрушенной клеткой. А потом… Человеку без глаз веки было поднимать очень тяжело. Но в какой-то момент Сяо Синчэнь ощутил, что на него смотрят. Но он совсем этого не осознавал. И держал веки поднятыми. — Ты красивый, — говорил Сюэ Ян, говорил своим стишенным голосом, своим спокойным шепотом. Он сидел на нем, упираясь ладонями в грудь и смотрел туда, где не было ничего и было… всё. — Красивый… — Это не так… — Сяо Синчэнь не понимал. Было… очень больно. — Я уродлив… не смотри. — Не смотреть? — удивился Сюэ Ян. В доме был полумрак, и он скользил по стенам тенями слегка колышущегося пламя свеч. В печи не горело. — А я хочу смотреть. А ты… должен хотеть того, чего хочу я. — Как это? — и сам удивился Синчэнь. Что-то в этом было… важное. — Всё просто. Как ты можешь не хотеть того, чего хочу я? Как ты можешь не хотеть делать так, как я хочу? Это ужасно. — Да, — согласился Сяо Синчэнь, — ужасно… Я почувствовал, что что-то происходит в этой темноте. Чем больше я в тебя погружаюсь… тем ярче что-то расцветает. Оно похоже на… солнце, которое рождается, чтобы что-то жило. Или… что-то живет, чтобы рождалось солнце. Я могу светить над землей обетованной и заботиться о ней. Я чувствую силы, которые трансформируют меня, уводят всё дальше. Но они не для меня… а для тебя. Ради тебя. Зачем они мне, если не для тебя? Я чувствую… что меняюсь ради тебя. Становлюсь… чем-то большим, масштабным. Но всё равно… это не имеет смысла, если не для тебя. Кто я… без тебя, кто? Темнота… и холод. Пустота… и мрак. Я боюсь… вернуться туда. Я должен быть сильнее, я… хочу тебя. Что-то двигалось… может мысль, а может и тело. Ступало, как стопы, холод пола чувствуя. Сяо Синчэнь подошел к нему и опустился на колени. Коснулся пальцами чужих ног… и прилег на бедра, опустив на них левую часть лица. Сюэ Ян стал отодвигаться, что подтолкнуло Сяо Синчэня двигаться. Теперь он уже согнулся на кровати, по-прежнему лежа на его бедрах. — Это… хорошо? — Я не знаю. Казалось, это было не перебрасывание словами, а письма, унесенные ветром и дождями, летящие через океаны и моря, ответом возвращающиеся. Тихо… и щекотно. В груди. Царапает… когтит. Дыхание спирает. Он не стал спрашивать разрешения, когда повернул голову и стал зарываться носом ему в промежность. Сюэ Ян этому не воспротивился, но и, казалось, согласия не выдал. А Сяо Синчэнь… никак не мог понять. Он словно бы и не «надеялся» и не рассчитывал… он никогда не занимал в их связи позиции того, кто спешил за своим удовольствием. Они изначально условились, что делают это, чтобы помочь Сюэ Яну. Но когда наслаждение всё же пробилось в разум… где-то вместе с ним стала пробираться и… любовь. Что это за чувство было, что за стихия, делающая тебя то бунтарем, то покорным. Сяо Синчэнь не знал. Но чувствовал, что это не то, что существует ради тебя. Оно существует ради кого-то, потому что именно от кого-то и исходит. Ты просто улавливаешь это… и вдруг начинаешь пить силы, которые дают тебе возможности, которые вдохновляют на действия. Даже жить… вдохновляли. Хотелось… отдавать. Сяо Синчэнь чувствовал — ему хотелось отдавать. «Сил» этих было так много… зачем они только ему самому? Он накапливает их, они разрастаются в нем… и он жаждет их отдать. «Я хочу что-то сделать для тебя… всегда что-то делать». Он стал его ласкать. Он и пришел к нему, чтобы «просить», хотя и молча. Он просил… своим телом. И Сюэ Ян это видел. То, как он пришел, как стал на колени, молча лег… и стал словно морская пена прибиваться нежностью. Сюэ Ян позволил так же, телом. Он дал себя целовать, позволил себя обнимать. И вдруг… разгорячился. Сяо Синчэнь облюбовал его живот, и Сюэ Яну трудно было это выносить. Что-то в этом было… страшно интимное. Сяо Синчэнь целовал его живот, касался так бережно… словно отчаянно его любил. И Сюэ Ян не счелся, как его участившееся дыхание словно бы сподвигло его опрокинуться к чужим бедрам и развести края халата. Они оба улеглись боком, и Сюэ Ян шумно выдохнул, когда ощутил поцелуи там, где уточнять не было смысла. То, как Сяо Синчэнь ласкался… было непривычно. Словно он… страшно «хотел». А он хотел отдавать, а не забирать, он о себе не заботился. А Сюэ Ян… вдруг начал целовать внутреннюю сторону его бедер, касаясь чужого ества, чувствуя в этом что-то такое… что было только между двумя, что перечеркивало собой всё, стирало всё, отбрасывало… и оставляло только это. Доверие было сумасшедше сильным… как и страх. Хотелось даже плакать… почему-то. Тело Сюэ Яна подало импульс движения, и Синчэнь подчинился. Он перевернул его на спину, этот импульс, и место, которое он целовал, теперь оказалось просто над его лицом. Он объял пальцами ягодицы и снова прильнул к нему, довольно настойчиво и, даже сказать, требовательно, хотя и без принуждения. Он целовал и ласкал… слыша выдохи, перемежённые со стонами, которые становились всё несдержанней. И не из-за удовольствия… это было что-то другое. Вспоминалось то, как он оседлал его после боя на мечах, вспомнилось, как они… пропали в чем-то, что было выше их как физически, так и ментально. Сюэ Ян вспоминал это… то, как ему понравилось. Как он сам задрал себе халат, как направил «его» в себя, как… оседлал, впустил… дал проникнуть. И как «обхватил», зажал, втянул… убийственная власть. Качнув бедрами раз, он стал раскачиваться сильнее. Ему нравилось то, что он ощущал, нравилось опускаться на этот живот, тереться об него, скользить широко разведенными пальцами. Вжимать ладони в эту кожу оказалось так приятно… и это ощущение твердости, упругости. Сюэ Ян не счелся, как это превосходство, эта власть, стали становиться для него экстазом, диковатой эйфорией, которая проецировала неудовлетворенную агрессию. Хотелось снова напасть, снова ощутить эту страсть… боя, схватки, сражения. Он выскользнул из его рта, и вот так, будучи повернутым спиной, подобрался к его члену, поднял свой халат, двигая своими руками почти дергано, и направил ество к своему входу. Сяо Синчэнь придержался за его ягодицы, когда ощутил, как тугая жаркая мягкость стискивает его и поглощает. Это было… это ударяло в голову и лишало рассудка. И он его лишился. Сюэ Ян стал двигаться агрессивно и даже с какой-то злостью. В уретре зудело, не говоря уже о том, как царапалось внутри. Хотелось… «сильно», хотелось резко, совсем… некрасиво. И пот стекал с его висков, так часто и загнано он дышал. Он не понимал, какой вид сейчас имеет, не понимал, как грязно и открыто себя ведет. Он… трахал Сяо Синчэня, добывал через него себе удовольствие, прекрасно понимая, что тот позволит ему всё… и даже больше. Сяо Синчэнь позволял. Он подпрыгивал своими бедрами, он сжимал его ягодицы, оставляя на них следы своих пальцев, и терялся в том, что они делали, настолько, что практически не осознавал себя… как не осознавал и тогда, когда пришел, когда преклонил колени, чувствуя при этом, что так и нужно… что так правильно. Он должен… просить. И ему это было по душе. Он должен… просить, взывать жалостью, быть может даже унижением. Ему было всё равно. Потому что он понимал, что перед ним — источник, причем самодостаточный, волевой и независимый. Как он мог прийти к нему и что-то требовать? Он должен был просить, должен был умолять… и он хотел это делать. Хотел, чтобы Сюэ Ян брал его, хотел чувствовать себя инструментом, который используют для себя. Хотел… быть его, хотел принадлежать ему. И ничего не жаждал для себя. Не мог видеть его, но мог ощущать… скрывая в своей пассивности обожание столь сильное, что оно выжигало ему разум. Тело Сюэ Яна… нрав Сюэ Яна, движения Сюэ Яна… его агрессивность и ярость, его «потребность», которая сжигала ему кровь. Всё это было… миром, в котором Сяо Синчэнь хотел быть чем-то таким, что сливалось бы с ним, чтобы он мог этому миру служить. Он становился солнцем, не понимая, что развеивает не только свой мрак, но и чужой. Когда лже-бог «создавал» мир, он предписал разделение неба и земли… но при этом умолчал о воде. Она уже была… до него. Бесконечные, темные, животворящие воды… над которыми носился огонь, дух жизни, пламя огня… Не хватало лишь тела, чтобы впитать его. Не хватало… света, чтобы увидеть, развеять мрак. Солнце… становило собой природу осязания. И Сяо Синчэнь осязал… открыв себе мир, полный духа и пламени, полный всего, что может… родить. Эта мысль что-то сделала с ним, и он схватился за Сюэ Яна, повалив его на себя. Ноги юноши задрались, но он развел их сильнее, напряг бедра, сжал крепче. От интенсивности ощущений и слишком сильного сжатия, Сяо Синчэнь чуть не заплакал, но сдержался, чтобы не растрачивать на всхлипы драгоценное дыхание. Он не преследовал свое удовольствие, он сражался с телом Сюэ Яна, чтобы перейти запретные границы и сломить то, что жаждало быть сломленным. Лежа на нем, Сюэ Ян позволял себе всё… и ему тоже. Его халат распахнулся полностью, его туловище явило себя в полной обнаженности. Бедра блестели от пота, напряженные ноги упирались в кровать. Они не говорили, даже толком не стонали, только дышали, загнанно, как беговые лошади, соперничая то друг с другом, то с ветром, а то даже с небесами и землей. Топтали свою тень… смешивали гривы друг друга… и тени. Топтали, топтали… бежа к ущелью. Бежали… друг к другу. Не от — а к. Хрипло дышали… и упали, когда земля вдруг исчезла под ногами. Сюэ Ян откинулся сильнее и выстонал что-то настолько мучительное и одновременно освобожденное, что хотелось схватить его руками и сжать их до затрещавших ребер. Но Сяо Синчэнь не мог. Вместо этого он перевернул их, вжал Сюэ Яна в кровать и снова вторгся в него, пустившись во весь опор. Сюэ Ян не сопротивлялся. Теперь он ощущал себя задавленным, ощущал в чужой власти… совершенно. И сдался этому… приветствовал это. Сяо Синчэнь «мчался». Он сорвался, но не от удовольствия. Он… бежал к границам этого мира, звал их, спешил к ним. А они всё уходили. Он вторгался в Сюэ Яна слишком резко и глубоко, чтобы это было нежным. Кусал его белое плечо, покусывал шею… и Сюэ Ян стонал, когда, спускаясь по спине, волосы Сяо Синчэня скользили по его коже. Это было… как если бы шелк ночи спадал с голой кожи. — Помогите… — почти плаксиво протянул Сюэ Ян. Но он уже плакал. — Помогите… В отличие от слов, это не был настоящий призыв о помощи. Это… скорее походило на мольбу. Может и спасти… но не от этого человека. Чувства… отделяли душу от тела. Это была… маленькая смерть, гоняющая эту самую душу, как ветер — семечко одуванчика. Быть так оторванным от земли и настолько во власти ветра… устрашало. Вот он и просил о помощи, он… боялся этого полета. А тот уже его уносил, танцевал с ним… владел им. — Я здесь… — он сжимал руки, просовывая их под него, — здесь… Сюэ Ян плакал. Душа ударялась о стенки тела, неспособная в нем закрепиться. Тени плавали на стенах, дыхание лилось на его кожу, то обжигая, то охлаждая. Им… владели. Страстно. Коленопреклонно. С отчаянием… преследуя какую угодно цель, но только не свое удовольствие. Сяо Синчэнь даже не отмечал, кончает ли… и что уже кончил. Он продолжал… и жар в его животе лишь сильнее лизал его органы, провоцировал зуд, жжение, которое сводило его с ума… и хотелось выплеснуться, еще и еще. Он не понимал, как жаждал этого. Выплеснуться… еще и еще. Жарко… так страшно жарко. Хотелось… растаять, стечь словно лед под солнцем. Еще и еще… бесконечно течь. И он стекал. Уже не только «внутри»… он стекал и снаружи, белым по телесному. И вспоминал, как же красивы у Сюэ Яна глаза, эти черные, безумно красивые глаза. И его улыбка, черты его лица… весь он, каким был, каким его видело то солнце, что опустилось в живот его маме… как он сам говорил. — Я такое солнце? — Сяо Синчэнь даже не понимал, что он говорит. — Я такое же… солнце? Я достаю до «горизонта»? Я готов упасть… к самому центру земли. Пропасть… готов. И хочу. — Самоубийца… — несвязно прошептал Сюэ Ян. Сяо Синчэнь не ответил. Он любил его так бездумно и открыто, что не осознавал в своей жизни ничего, кроме этого человека. Дышал на него… пропадал в нем. Терял себя. «Я умер… — думал он, — умер, умер. Но я возрожусь. Я умру в нем… и он меня воскресит. Я без тебя… как тело без души, я…» Он хотел умереть. Умереть, чтобы навечно сохранить безысходную отчаянность своей любви. И вдруг понял, что это побуждение… отзеркалил от чего-то. И так четко увидел это «зеркало»… как если бы смотрел на самого себя. Он увидел… далекий свет чего-то, к чему сразу же потянулся ладонями. А когда приблизил их лодочку к себе и раскрыл, то увидел в них… обнаженное, спящее в колыбели его ладоней дитя, в лодочке его ладошек. Это было дитя… с длинным белым телом, которое укрывали змеящиеся волосы. Сяо Синчэнь был словно великаном, держащим на своих руках обнаженного человека. Он увидел, как дитя открыло глаза. Это были… глаза Сюэ Яна. Но лицо было не его и как бы его одновременно. Лицо, в котором его острые черты были смягчены и одновременно подчеркнуты. Лицо, которое забрало себе много от его красоты… и огранило его молочным шелком, самым мягким, но и самым плотным. Наверное, Сяо Синчэнь сошел с ума, но увидев это лицо подумал, что Сюэ Ян… стал девушкой. А потом всё вдруг исчезло, вернув его назад. Повязки на глазах не было. Он видел под собой… обнаженное мужское тело. В поту. И дрожащее. Сяо Синчэнь склонился, коснулся губами… и накрыл собой. Ему не возражали. Очень скоро он взял его еще, еще и еще, и Сюэ Ян ему это позволял. Снова и снова… и он подчинялся, принимал. И… чувствовал, как его власть становится всё больше. Власть, которая держит самый отчаянный и самый опасный в мире поводок. Любовь.