Проклятый (The Man With No Eyes)

Души моей печаль,

благословенное страданье.

Ты ли летишь ко мне,

или это я падаю… в твои объятия.

Многого зла в мире можно было бы избежать, если бы не были разделены два единства. На самом деле… никакого бы зла не было, потому что без противоречия, в виде разделенного единства, ему никак было бы внести смуту в человеческую душу. В ней так называемое зло и добро — это крайности «левого» и «правого». Между ними есть мост, мозолистое тело, в котором живет не столько душа, сколько то Я, которое их соединяет — гипоталамус. Если разорвать мост с одной стороны, чаще всего ударом целятся в «левое», то есть нарушается гармония… рушится связь. И двое, что прежде были единым, становятся просто двумя… но одинокими, страшно одинокими и разбалансированными. Если смотреть на это с точки зрения нашего мира, то естественным отражением такой связи является потребность мужчины в женщине, а женщины — в мужчине. Это и есть секрет «сущности» женской и мужской природы. Они — части одного разума, одной… души, если хотите. Адам был един… и лишь ценой великой трагедии человечество обязано своему существованию, а именно тому отражению, которым является, отражению нарушенности баланса. Вот почему существуют женщины и мужчины, и вот почему они… тоже разделены. И тоже стремятся сцепиться… инстинктивно притягиваясь, жаждая этого так сильно, потому что в этом тоже есть отражение, а именно истины о том, что «бог изначально заложил любовь». Да, заложил — и это любовь единства, гармонии в собственном создании. Могут ли мужчина и женщина при жизни восстановить этот баланс? Могут. Но лишь когда победят… судьбу. А что такое судьба? Судьба… Сюэ Ян вошел в дом. Сколько тел он когда-то вскрыл, а так и не нашел источник души… её дом, проще говоря. Но только потому, что смотрел на… отражение. Гипоталамусом называлась железа внутренней секреции, которая контролирует сложные эмоции и функции человека. Имея познания в буддизме, он знал, что именно в этом мозолистом теле должна жить душа человека. Но мозолистое тело глазами человека — просто комок тканей. Так выглядело отражение того, чем оно было на самом деле, отражение его истинной природы, наблюдаемое органом чувств из материального мира. Грубого, если проще. Именно это мозолистое тело было тем самым «мостом встречи», о котором так грезят возлюбленные. Ах да, еще это тело вырабатывало гормон, который стимулировал выделения молока во время лактации, причем у обоих полов. Очень хорошо, что Сюэ Ян этого не знал, а то бы с завидным бараньим упорством просверлил бы себе дырку в черепе, лишь бы вытащить этот камень преткновения своих мужских страданий. Потому что, подумайте, что должен чувствовать мужчина, когда его «женщина» не отдельно от него, а внутри него. И не разлепиться, не разъединиться… как и не сойтись толком. Это унижение для мужского ества, которое единолично хочет править в своей кабине перемещений — теле. Люди были разделены, уже были рождены разделенными, так как они могли знать, как управляться с двумя начали в одном теле? Адам, как думал Сюэ Ян, знал. Он… наслаждался собой, чем и вызвал ревнивое горе Лилит. Потому что она понимала, что в такой любви… для неё не было места. А она так хотела, чтобы хотя бы кусочек в сердце или разуме Адама был для неё, хотя бы маленький уголок, самый маленький… но только для неё. Адам ей не подарил и этого, за что потерял всё: единство, начало… детей. Всё, всё утратил, хотя и пытался спасти. Даже разделился, чтобы хоть что-то спасти! Не вышло… Поддельная женщина и поддельный мужчина в лице Лилит забрали у него всё и жестоко преследовали. Она даже детей его прокляла, Альфой и Омегой прокляв весь человеческий род. Но даже они могли бы жить в мире, если бы… в них не жила Лилит, её кровь. Своего же сына, Каина, она и то не пожалела, что уже говорить об Авеле, который был брошен в огонь её пылкой ненависти, трансформировавшейся из горести любви. Вот только… Сюэ Ян часто думал: а как же любила Лилит? Она ведь не была так одержима изначально. Насколько подсказывала Сюэ Яну его кровь, хранившая связь с Родом, Лилит была существом, которое восхитилось красотой и совершенством другого существа. Но не нашло у него взаимности. В конце концов, чем она была? Ни человек, ни животное… словно её саму прокляли, обесчестили. И Адам… негоже проявлять такую жестокость к тому, чьи глаза столь очарованы. А жестокостью в их ситуации была… незаинтересованность, слишком показная и очевидная. Тяжко влюбленному сердцу такое перенести… и оно не переносит. Но и не отпускает, а чтобы сохранить… хорошее, которое не выдерживает такой боли, трансформируется в плохое, которое может выдержать подобную боль. Понимаете? Вот вам и трансформация любви в ненависть — это одно и то же. Когда кто-то подвергается насилию, но в нем бьется жажда выжить, то, кем был человек, умирает… а на его место встает то, что выжить может. Так происходит трансформация личности, перескок сознания в более прочную «упаковку» личности, раз уж прошлая не выдерживает. Так воду из треснувшего сосуда переливают в сосуд более прочный… но вода-то остается той же. Однако… если сосуд, скажем, из железа, то и вода окисляется. Если грязный — вода портиться. «А если это чаша из золота, — думал Сюэ Ян, — то я тоже… становлюсь золотом?» Сяо Синчэнь всё еще спал. Как Сюэ Ян боялся сорваться на той мерзавке и высвободить меч, прекрасно зная, что его сильные темные эманации Сяо Синчэнь обязательно ощутит, а как не он, то его меч, который сразу пошлет в его поле «зрения» сигнал тревоги. Странно, но почему-то… Сюэ Яну очень нравился Шуанхуа. Он уже не раз брал этот меч, и тот его не ранил. Цзянцзай никак это не комментировал, ревность тоже не высказывал, потому что был продолжением Сюэ Яна и не боялся, что, если вдруг его хозяин подобреет, то Цзянцзай станет чужим. Не боялся, потому что был именно продолжением Сюэ Яна, а не воплощенной идеей, созданной из горя его чувств. Изначально Сюэ Ян так и задумывал его как часть себя, чтобы меч рос вместе с ним, учился, крепнул… чтобы быть ему, Сюэ Яну, опорой. Потому что если Сюэ Яна могли ломать, то меч так сломать не могли. И меч своими вложенными в него энергиями как бы напоминал Сюэ Яну кто он и что может. После той встречи с Сун Ланем именно меч поддержал Сюэ Яна, влил в него его же силы, напоминал, кто он такой. Так что… этот меч был сильной и весомой опорой, и Сюэ Ян был сильно заинтересован в том, чтобы вкладывать в меч свой собственный опыт. Чтобы… не забыть. Потому что у него не было человека, который бы ему напомнил. Человека, в которого он мог бы вкладывать… себя. Сюэ Ян подошел к кровати и какое-то время стоял, смотря на спящего. Дивный… какой дивный человек. Спит так крепко… именно здесь, рядом с ним. И это было правдой. Нигде и никак Сяо Синчэнь не спал так крепко, как рядом с Сюэ Яном. Сам этого объяснить не мог, как и… противостоять этому. Спал так крепко, как можно спать только рядом с чем-то, что… не причинит вреда. Что защитит. Не даст в обиду. И это было странно, ведь Сюэ Ян меньше всего подходил под это описание. А может… всё дело было в чувствах Сяо Синчэня? Это был не вопрос его веры в Сюэ Яна — потому что он верил во что-то свое, цеплялся за эту веру. «Да воздастся вам по вере вашей». И он ждал… но не награды. А может и вовсе не ждал. Он был здесь и сейчас… и этого ему было довольно. Сев на кровать, Сюэ Ян продолжал на него смотреть. Лицо спящего заклинателя было столь мирным, а его дыхание столь тихим, что это даже… завораживало. В какой-то момент его ладонь вышла из-под контроля и потянулась к темной макушке… начав поглаживать. Сюэ Ян подсунулся ближе, и немигающим, каким-то загипнотизированным взглядом смотрел… еще смотрел, и еще. И гладил. Этот вид… он словно сам гипнотизировал себя им, гладил заклинателя по голове, уже касался лица. И не мигал. Его взгляд был столь… расслабленным, даже сказать ласковым. Но такой взгляд всё же имел особую отличительность — он смотрел так, как смотрят на то, что… в твоей власти. И никуда от тебя не денется. Так смотрят на то, о чем точно известно — оно твое. Не собственнический взгляд, а скорее с уверенностью, что оно твое. И никуда не денется… не денется. Сюэ Ян склонился ниже. Его мысли… утекли в такие же глубины, которые излучал и его взгляд. Зрачки стали больше, свет в них потеплел. Что-то… что твое, только твое. Никуда не денется… не исчезнет. Можно… прийти к нему. Всегда можно найти, ведь вы два паука, сидящие в одной банке. Куда ты денешься, а? И Сюэ Ян улыбнулся от этой последней мысли. Его улыбка была очень расслабленной, очень текучей, почти ленивой… источающей внутреннее возбуждение. Тепло, которое источали эти губы, обращалось жаром. И Сюэ Ян это ощущал… ощущал, как этот жар тянет его к другому источнику — прохлады. На «его» губах. И он не удержался. Дрогнула рука, слегка качнулись пальцы… и вот он уже влажно впился в его губы, сразу требовательно, плотно. И любой контроль полетел к чертям. Внутреннее возбуждение и жар околдовали его разум. Сюэ Ян целовал спящего Сяо Синчэня и вкладывал в это весь огонь своих мыслей и души. Сяо Синчэнь, еще не отвечая на его поцелуй, всё еще не просыпался. Но будучи во сне он ощутил, как что-то вдруг ворвалось под купол того, что он в данный момент, как спящий, переживал… и обвило его, как огненное кольцо. Воздух сразу стал душным и влажным, влага и жар стали подниматься под кожей, курсируя по пульсирующим венам. И прямо в сердце, а после… выпущенной стрелой вниз. В-низ… Сяо Синчэнь застонал и губы его раскрылись. Он так и не проснулся, больше того — погрузился в кружево снов еще глубже, где, словно божественный змей, расширялось огненное кольцо. Оно становилось толстым, брюхатым, как женщина при «надежде». И так сладок вдруг стал этот вид для Сяо Синчэня… вид того, как толстеет этот змей, как растет его брюшко, гладкое и шелковистое, как полог восточного шелка. Сюэ Ян, чьи пальцы текли по его лицу, как вода, залез на него и продолжил целовать. Его бедра уже толкались между ног Сяо Синчэня, а сам он прижимался к нему так, что заставлял задыхаться. Сяо Синчэнь же видел только брюхатого змея, длинного и растущего, занимающего всё пространство его снов. И оно, чтобы вместить в себя такую громадину, тоже стало расширяться… отдавая ему всё пространство, каждый его кусочек. Змей уже закрыл кольцо моря, проложил хвост по земле… и поднимался головой к небу, толкая туда свое туловище. И везде были руки… которые этого змея обнимали. Его, пространства Сяо Синчэня, руки. Всюду они были, эти тонкие, прохладные пальцы, везде они гладили, везде… ласкали. Теперь уже застонал Сюэ Ян. Его возбуждение снесло ему голову, а то, что осталось, словно пустой страждущий сосуд жаждало немедля наполниться. Подол задрался, обнажая сильные бедра и белые ноги. Он качался на его теле, жаркими выдохами туманя и без того погруженный в туман ощущений разум, задыхающийся от сладких испарений, но… ни за что не желающий из них выбраться. Да, тумань, тумань еще, в каждую пору проникай, в каждую клетку… в каждой клетке живет душа, везде проникай. Если таким образом стану тобой, даже если себя при этом потеряю… то как же я буду счастлив. У меня больше не будет горя, ведь я буду… тобой. Слабый, хотя и хриплый рык сопроводил резкий импульс тела, которым Синчэнь перевернул их с Сюэ Яном. Тот оказался животом на кровати, немедленно придавленный другим телом… и сразу же расслабился. Даже не так: он мгновенно сдался, распластался под ним, чувствуя, как его руки тянут подол его халата вверх, обнажая мокрые от выделений ягодицы. Слизкие и пахучие, они бы свели с ума любого «зверя»… но вдыхал их человек, и был человеком. Но не просто человек. Он был… «его» человеком. Эта мысль выстрелила Сюэ Яну прямо в сердце, и выстрел был настолько резкий, что из глаз почти сразу брызнули слезы. От… чувств. Слишком большая сила… не выдержать, не проконтролировать. Оставалось только… сдаться, принять неизбежное, то, что этот выстрел всё же случился. Боже… Задрав его подол, Сяо Синчэнь, прильнув к его телу, взял свой орган в ладонь и направил его в источник жара и влаги. Сюэ Ян издал горлом чуть сдавленный звук, когда массивная плоть слишком резко и полностью вошла в него. От этого вторжения… сперло дыхание. Стенки тут же сжались, хватая незваного (или долгожданного) гостя, сжали слишком плотно… но мягко, влажно… почти пригласительно. «Давай же, — словно бы говорила эта хватка, — я жду. Давай же…» Сяо Синчэнь начал двигаться. Он… так и не проснулся. В его сне толстый брюхатый змей достиг головой неба, где эту самую голову обхватило золото рук… солнечного света. И прильнуло, целуя это материальное отражение огненной стихии, хотя змеи на самом деле были отражением стихии воды. Левиафан был самым ярким представителем такого отражения, но даже он, который, как говорят легенды, своей длиной мог бы дважды обогнуть все воды мира, не сравнился бы в размерах с «этим» змеем. Его голова была в чаше солнечных ладоней… золота самого неба — солнца. И золото окружало его, золото стекало по его прохладной бархатистой коже. «Я тебя люблю… — шептало солнце. — Я тебя люблю… всего тебя, всего. Люблю так, что умираю… и снова рождаюсь, чтобы снова умирать от любви к тебе. Люблю так, что себя теряю… чтобы снова найти в любви к тебе. Люблю, люблю, люблю…» — Ты такой красивый… — вдруг сорвался слабеющий шепот. — Такой желанный… Сюэ Ян едва разлепил глаза. Сяо Синчэнь залезал пальцами под ворот и стянул края халата до самых лопаток, в побеждающей его нежной страсти целуя шею, кожу спины, сами лопатки. Он целовал ему спину и ласкал её своими стекающими по ней волосами. И двигался… плотно вжимаясь между бедер Сюэ Яна и плотно вжимая его самого в постель. Его бедра были горячими и мягкими, они толкались в него так, словно бы… тоже целовали. Но вот никак не могли зайти еще глубже… а потому он толкался медленно до конца и замирал ненадолго, словно насыщаясь той с ума сводящей хваткой, которой сжимали его пульсирующие влажные стеночки. Что это были за «объятия»… не передать словами. Это было что-то живое, полное страсти, жаждущее забрать тем, что отдавало себя. А как же еще забрать, не отдав себя? Тот, кто может принимать, должен принять, чтобы забрать у того, кто может войти. Сюэ Ян лежал под Сяо Синчэнем и ощущал какой-то дикий восторг от того, что он им владел. Он был в такой эйфории от того, что ему отдавался, что совсем перестал думать, совсем перестал искать и причины, и последствия. Он… был в его власти, этот человек им владел. А он, Сюэ Ян… полностью его захватил. Вот что вызывало в его душе и теле эти экстатические судороги. Он прекрасно понимал, как тот, кто им сейчас владеет, слаб… и как же невообразимо сладко и пылко было отдаваться этому… такому сильному желанию. «У меня получится… — думал распаленный, потеющий Сюэ Ян. — Ты будешь моим… только моим». Подняв голову, он застонал, и его выгнувшаяся поясница позволила ему ощутить проникновение чуть более острее. Это заставило Сюэ Яна по-звериному зарычать и толкнуться передом в кровать, но простынь хоть и была мокрой от его влаги, но всё равно… жестковата. Сюэ Ян схватил руку Синчэня и настойчиво направил её вниз, себе между ног. И когда Синчэнь сжал его член… Сюэ Ян сжался, толкнул его спиной в живот, они повалились на бок… не останавливаясь. Потому снова перевернулись обратно, Сюэ Ян привстал на колени и напрягся еще сильнее, на что другие бедра, словно отвечая его желаниям, стали биться в него неистовей, грубее. Это было еще более настойчивое и, даже сказать, грубое овладевание. Сяо Синчэнь схватил Сюэ Яна обеими руками, схватил за туловище и впился лицом в его светлую спину, выстанывая так тонко и изможденно, словно умирал над ним… но умирал сладко, нежно… почти просяще. «Убей, убей… всё забирай, я всё отдам. Убей меня, убей… чтобы я снова родился, чтобы ты еще раз убил. Я всё отдам, всё забирай, забирай всё. Молю тебя — забери! Всё, чем являюсь, всё, что накопил — тебе отдаю…» Сюэ Ян снова поднял голову, его губы приоткрылись, выпуская протяжной стон. Глаза истекали слезами. Он закатывал их, вываливал язык, чувствуя, как другая плоть натирает его в таком месте, которое словно пускало ток в его голову, а в животе пускало стрелы. Натягивало до предела… и пускало. И били эти стрелы… в пульсирующий мешок, который сокращался и сжимался, который тек как дозрелый плод… жадный и полный сока плод, который жаждал, чтобы его поглотили. Хотел… чтобы им упились, даже вдавились. Хотел стекать по чужим губам, стекать в чужое горло, пачкать чужие губы, наполнять чуждой желудок. — Бери меня! — не в себе закричал Сюэ Ян. — Ради бога, забери всё, всё забери! Я… Реальность словно бы отключили. Всё, что он еще успел услышать/ощутить — это щелчок. Натянутая до неприличной тонкости нить разорвалась, слух тут же замкнуло. То, как Сюэ Ян толкнулся назад, то, как Сяо Синчэнь его поднял, сжимая изо всех сил… и то, как Сюэ Ян неистово, дико, почти агонизируя закричал… это было ВСЁ. Скрещенные руки Синчэня обоими ладонями сжимали его грудь, из которой полупрозрачными ручейками вытекло что-то похожее на молозиво, что было невероятным… но существовало. Было… потому что то, что произошло, то, до чего они оба друг друга довели… превосходило всё. Даже их самих То, как Сюэ Ян кончил… можно было описать седьмым небом. Не говоря уже о том, что потонули в этом небе оба. Он полностью потерял себя, его разум отключился, и все ощущения, все мысли и вся душа на мгновение длиной в сотню лет, перетекло в его… пульсирующее, божественное нутро, в котором случился взрыв такой силы, который раздвинул все границы дозволенного, открыл всё, достриг таких глубин, что и правда… открылось всё. Оно открылось… как врата. И всё в себя… впустило, даже сказать втянуло, накинувшись когтистыми пальцами, равно как и змей в снах Синчэня раскрыл свою пасть, дабы выпить весь солнечный свет. Он и стал таким большим, чтобы всё забрать… и всё отдать. А свет… как и пространство становился лишь больше, и пусть он бы весь исчез в этом брюхе, но… он бы сделал это. Дрожь прошила тело ледяным жаром, стенки сжали так, что плоть аж побагровела… потому что из неё вытягивали соки, вытянули бы, казалось, даже кровь. И жадно просили еще… еще, еще и еще. Еще! Сяо Синчэнь кусал Сюэ Яна за плечо, его руки беспорядочно двигались. Сюэ Ян ничего не видел из-за вспышек и слез, но его пальцы грубо впились ногтями в бедра Сяо Синчэня. Они повалились на кровать, перевернулись и снова сцепились. Нутро Сюэ Яна расслабилось, выпустив еще больше вязких потеков, которые снова затягивали в себя, облегчали то, чтобы внутрь проталкивались чуть ли не по самую мошонку. Как жадный рот, который никак не мог успокоиться, как пищевод в бездну, которая никак не заполниться… но только не тогда, когда отдают до такой степени, что умирают, дабы… родиться еще раз и снова отдать, снова умереть, чтобы снова родиться. «Ты мой… — мысли Сюэ Яна принадлежали его сущности, которая не пленила его, как с теми мужчинами… а притиснулась к нему, сливаясь с ним всё больше и больше, при этом не подавляя, а… действительно соединяясь в любовном акте, как мужчина и женщина. — Мой, ты мой… я наполю эту золотую чашу до краев, наполню вином своего огня и наполню так, чтобы переливалось через край, чтобы ты задушился, чтобы… никуда уже не делся. Ты мой, ты мой, ты мой…» Сяо Синчэнь лежал на нем и целовал его, его бедра снова подавались вперед. Жар настолько окутал его, окольцевал, что он уже не понимал, дышит или задыхается, жив или мертв. Еще… еще, еще, еще. Как сумасшедший, потерявший всякое сознание, ум за разум зашедший. С краев его чаши уже переливалось, лилось тяжёлыми водопадами, а вино всё продолжало поступить… так много, и так с ума сводяще. Впитывалось в каждую клетку, целовало губы, обжигало жаром желудок. Божественное вино. Божественное… пламя. Разводя бедра шире, Сюэ Ян, казалось, старался втянуть в себя всё его тело. Он сошел с ума… от единства внутри себя, от… этого неба, которое, как бы не толстел, а полностью заполнить собой так и не мог. И жажда разбухнуть еще больше усилила его оргазм до такой силы, что он неистово укусил Сяо Синчэня за шею, так неистово, что то место у Синчэня онемело… а спина засаднила от ногтей, столь глубоко впившихся в кожу. Этот укус… прострелил ему прямо в слюнные железы, в корень языка, и он открыл рот, слюна стала стекать с уголков его губ. Но его накрыл экстаз такой силы… что он затрясся и до такой степени с собственной душой рассоединился, что на какие-то мгновения она так и вынырнула над границами его тела, зависнув, как паутинка на веточке, сорванная нещадным, но весенним и теплым порывом ветра. Паутинка… его душа — это тончайшая паутинка, та самая, которую Будда спустил в ад, дабы спасти грешника. Вот только… эта паутинка выдержит. Потому что и грешник не был грешником, а паутинка — не паутинка. Грешником… была душа, и паутинкой тоже… была душа. Я вытащу тебя, а даже если не вытащу, то… всё равно не отпущу. Тело затряслось сильнее. Укус… парализовал тело, душа вынырнула и… предсмертная агония маленькой смерти, как и экстаз от удушения в преддверии той ж смерти, овладели им, в самом деле овладели, как мужчина овладевает женщиной. И от этого… Сяо Синчэнь, всхлипывая и обливаясь горючими слезами полной безысходности, снова кончил, но сжимая Сюэ Яна в таких объятиях, что становилось понятно: ему больно лишь от силы этого удовольствия, а не от обиды или страха. Он жаждал, чтобы его поглотили… и плакал, потому что умолял, дабы Сюэ Ян не отпускал его. В этот момент… счастье переполняло их настолько, что из ощущения экстаза трансформировалось в инструмент восхождения к… самым глубоким слоям личности, там, где в общих небесах на небосводе вышло и солнце… и луна. Яркая, белая словно яшма, сияющая и бесценная… луна. В которую влюблено золотое солнце. Оно поступилось самой высокой точкой в небе, чтобы туда взошла луна. И, опустившись на землю, стало взирать на луну глазами, полными любви и обожания, молитвенно протягивая к ней руки, желая обнять её, любить её… вечно поклоняться ей. И его руки коснулись… луны. Она приблизилась к нему такими же руками, с белой сияющей кожей. Сяо Синчэнь раскрыл свои объятия, как в пустую чашу он впустил этот поток… счастливо закрывший глаза, вдыхающий запах лилий и души, ставшей дыханием в его легких, ставшей… дыханием его жизни. Самой жизнью… в нем. Боги… ваш мир благословенен. Ведь в нем… я смог тебя обрести.

Как счастливы невест Христовых свиты! —

Забыв о мире, миром позабыты.

Струит их разум чистоты сияние.

Молитвы приняты — усмирены желания…