Проклятый (The Man With No Eyes)

Ошеломляющее чувство… билось под кожей. Оно проступало, как багровые реки вен, скрытые тенями кожи. Поднималось… как сердце, втягивающее в себя кровь, чтобы вновь опустить и пустить её дальше. Всегда… пока жива была душа в теле. Или даже когда души там больше не было. Но… разве такое возможно, чтобы сердце билось там, где нет души. А если… оно бьется, потому что… ждет. Тогда бы это объяснило причину многих бьющихся сердец. И при этом сами их носители никак её не знали. «Почему, почему ты бьешься?» Искали «ради чего» и «почему». Так ли нужна была причина? Бьется… не ради чего-то или к чему-то. Бьется… потому что существует. Мало… такой причины? Мало? Чьи-то нежные пальцы заплетают длинные волосы в косы. Они касаются… как чего-то, что создано из хрусталя — бережно, нежно… благоговейно. «По вере воздастся…» Это был единственный способ заставить человека действительно во что-то верить. И при этом… он был всемогущ. Не нужны были ни талисманы, ни реликвии. Он сам… был реликвией. Не нужно было молиться богине любви, чтобы обрести или сохранить любовь. Можно было верить… в то, насколько чисто и искренне любит твое собственное сердце. Чем не алтарь веры? И на нем же можно принести себя в жертву… той же любви. Плохо? Страшно? Неправильно? Только не для него. Его сердце не знает ни страха, ни лукавства. Оно… увидело её печальную красоту. Её… пропитанный печалью голос. Голос… льющийся среди морских глубин, чьи тайны дальше и глубже, чем небо, чьи тайны темнее ночи… и желанней любой мечты. Вынырнувший из воды змей, коснувшийся лицом неба, пойманный змей, в ладони из… света пойманный. Возлюбленный… змей. И вот он снова выныривает, те чувства, тот же… порыв. Вот только… не змеем, а… печалью красоты. Её волосы длинны и гибки, как стебли морской травы, её голос обласкивает шторма, заставляя их пасть к волнам, пеной прибиваясь к берегу. Её красота… то сама погибель. Она выныривает из воды туда, где он её ждет, выныривает, чтобы поцеловать мужчину, который в божественном порыве своего сияющего золотом сердца ждет в такой любви, в которой сам Нарцисс не ждал так появления своего отражения, до самой смерти припав к берегу воды, которая явила ему его прекрасный лик. «Он» ждал её еще сильнее, еще зачарованней был его взгляд, еще волнительней билось его сердце. Он ждал, расхаживая по берегу, порой страстно бросаясь к воде, высматривая в её изумрудном свечении свою богиню. Ждал… И вот волны всколыхнулись, сверкнула разноцветным опалом чешуя. Страстно и любовно ждущий её он замирает, взгляд его расширяется, как и… сердце, эти врата в глубины его души, куда проникнуть может лишь тот, кто не боится дна, не боится… плыть туда, куда нет ни дорог, ни карт. Плыть… не зная куда и что найдешь. Плыть… потому что в этом сама судьба. Как Нарцисс своего отражения ждал, он её красоты, подобной сумраку и морским теням, ждал так же, ждал он звука её голоса, подобного морскому рассвету, ждал он касания её рук как шипящего багровым морского заката, красного, как сама любовь, как кровь, как… цвет божественного вина. Или пламени. Божественное пламя… негасимое как… эти чувства, эта судьба. И вот явилась она. Громкий всплеск воды, протянутые руки. И лица… губами столкнувшись, так вынырнула она. Её белая спина сияет мрамором, а волосы чернеют ночью. Губы обескровлены, напоминают цвет морской волны, отражающей сине-голубое небо. А глаза… то само затмение — затмение солнца. Всё золото — лишь ободок вокруг черной луны, практически нимб, сияющий на темной головке не то бога, не то ангела. Склонил он её, лишь волосы и видны… черные, как плененный рок любви. Она целует, и прохлада её губ вливает в него жар. Он наклоняет голову, его глаза закрыты. Он весь… в ней, всей душой и всем сердцем. Его руки держат её, их пальцы переплетаются. Он знал, что она придет, он так ждал… свою любовь. — Ты мне скажешь? — шепчет он, во власти её стихии. — Скажешь? Но к чему нужны слова? Улегшись на покрытом водорослями берегу, они, точно две ракушки, выброшенные во время шторма, приникли друг к другу. Её извивающийся хвост сияет тончайшими чешуйками, переливается, блестит. Она двигает им, он так плавно изгибается… а он не может смотреть, чтобы не задыхаться. Он целует её руки, покрывает поцелуями ключицы, волосы, прилипшие к груди, за которыми, словно пузырьки медуз, виднеются полушария небольшой груди. Он и их целует… через занавес прядей, длинных, облепивших её торс, смешавшихся с водорослями, касающихся начала хвоста. Он в страсти, его сердце — в любви. Он знает, что уже не сможет без неё жить. Без её запаха, её кожи, её… поцелуя. Он приходит и ждет встречи с ней больше, чем пробуждения и встречи с жизнью, он склонен над водой в ожидании того, когда она вынырнет и, зажмурив глаза, прижмется к нему поцелуем, обхватив ладонями щеки. Её поцелуй — то сама весна, кровь в жилах, дыхание в легких… гром и молнии в небесах. Они грохочут… прямо в его сердце. Потому что она — буря, снизошедшая с морей к небесам, его небесам, ведь он — небо, а она — вода. Змея — стихия воды, она сама вода. Не имело значения, кто поднялся к небесам, змей или русалка. Не имело значения, кто так её ждал, солнце или человек. Вода и небо… где первое — женщина, второе — мужчина. Она целует его — вот что важно. Поднимаясь над поверхностью воды, рассекая эту самую воду. Её хвост блестит, её губы холодны, а взгляд — затмение, в котором он… пропал, сгинул, погиб. — Скажи мне, — умоляет он. Её хвост снова шевельнулся, она касается ладонями его груди. — Скажи мне, скажи… Но она не говорит. Лишь мягко падает на спину, снова шевеля плавниками на конце хвоста. Они такие тонкие… почти прозрачные. Он не имеет сил не улечься с ней рядом, он, который всё просит её и просит, умоляет, стенает… и прижимается к её груди. Он знает, что она его поцелует, знает, что будет ходить к этому берегу всю жизнь, и даже если однажды она утащит его на дно морское — не воспротивится. Лишь прижмется к ней, обнимет… и сгинет окончательно, влюбленный до самой погибели, той, которая определяет смерть далеко до её наступления. Такая любовь… ставит свое клеймо и смерть боится приближаться, ибо знает, знает — ей сюда уже не подобраться. «Она» держит его, его жизнь и смерть. И… любовь. Всю любовь, которую только способно выдержать его сердце, всю любовь, которая поднимается из дна его души и бьется, бьется об этот мир, как волны об камни. И ничего не оставалось, кроме как ходить по этому берегу, ведь отдаляли их целые миры, а соединяла — любовь. Любовь, у которой нет ни начала, ни конца, любовь, у которой нет ни слов, ни звуков, ни стихов, ни рассказов. Скрыта она… тайна, запертая в сундуки их сердец. Однажды он услышал её пение среди шторма, топившего его судно, услышал и… умер. Побежал к корме, зацепился за сети, вниз свесился. И ему явилась она, вынырнувшая из воды. Она, которая протянула к нему руки и впилась в его губы… погибелью его сердца, его души, его замершей плоти. Всё, что он чувствовал — это она, курсирующая по его телу, как кровь, как яд, как мед и молоко. Их губы слились точно небо и вода, буря и волны, шторм и молнии. И он упал в воду, упал… в её объятия. Они стали утаскивать его от поверхности воды, а он всё целовал, целовал и целовал, о несчастный, о погубивший себя! А когда очнулся… берег был ему ложем, крики чаек были ему пробуждением, солнце было ему светилом. А он помнил другое. Помнил ложе из прохладных губ, помнил голос, пробудивший всю его любовь… помнил этот золотой голос, ставший ему и светом, и тьмой. И стал ходить к берегу, звал, метался, почти рвал на себе волосы. Пока однажды, склонившись над водой, просидевший так часами, день за днем… не увидел, как из глубин является ему сама судьба, протягивающая к нему белые руки, выныривающая, чтобы его… поцеловать. И целует, её губы скользят, прижимаются… ласкают. Так целуют… что и миры не нужны, жизни не нужно, людей, неба и земли, солнца и луны. Она… вся она — мир. И этот мир не говорит с ним, только молчит, смотрит загадочной тайной своих глаз, поет ему… поднимая его душу и шевеля её, забирая из тела в лодочки своих ладоней, пуская те по морской воде. — Я люблю тебя, — говорит он, пока кончик её хвоста обвивается вокруг его голеней. — Люблю, люблю… И ничего мне не надо. Ни мира, ни людей, ни бога… только ты, одна единственная, душа моего неба, поцелуй самой стихии. Целуй меня… целуй, ибо я сойду с ума, я сгину, если ты меня не поцелуешь. Позволь обнять твое лицо, позволь прижать к твоим губам свои… нет — целуй меня. Притянись ко мне, захвати, поработи… утяни, о прекрасная, захвати меня, сломай, изувечь, уничтожь! — Уничтожь… — шепчет Сяо Синчэнь. Он лежит на спине, «русалка» оплетает свой «хвост» вокруг его бедер. — Уничтожь меня, уничтожь! Я без тебя не буду жить… — и мокрый, вспотевший, с влажной сияющей кожей вдруг вздымает от сильного вдоха свою грудь и, опуская её, точно падая в бездну, в страстной мольбе шепчет: — Целуй меня… поцелуй меня. Сюэ Ян слышит его слова, слышит его… мольбы. Он не знает, что происходит в этой погруженной в загадочное марево голове, в этом сердце, погруженном в мистическое зарево затмения чужих глаз. Не знает ни о береге с морской травой, не знает о прохладных губах, не знает о чешуйках и изгибающемся хвосте… не знает о себе, который в этом зареве обладает всем, к чему прижимается «пропавший» мужчина: белой кожей, чешуйками, губами… грудью, волнами спадающими на неё волосами, поцелуем, за который жажда умереть кажется непреодолимой. И он умоляет «целуй меня, целуй», словно без этого поцелуя умирает, словно он для него и глоток воды, и вдох воздуха, и свет во тьме, и тьма во свету. Просит, умоляет, плачет так горько, содрогается в дрожащих метаний, такой уязвимый и раненый. Видит, что её тело — это сама вода, сама волна, такое же гибкое. Кожа змеи — вода, и когда змий в небесную высь стремится, там его уже ждет солнце… и когда она, чей хвост так же гибок, спешит на поверхность воды, он уже её ждет, готовый принять от неё даже смерть, только… пусть поцелует. Позволит сделать с собой всё, ранить, изувечить, поглотить… но только пусть поцелует. Сяо Синчэнь под Сюэ Яном мечется, он — раненая пташка, забывшаяся в бреду своих снов. Но как он стонет, как… плачет. И Сюэ Ян целует его, целует губами русалки, которую он прижимает к себе, лежа на ложе из морской травы, слыша крики чаек, слыша рокот волны. «Уничтожь меня, — думает там, а произносит тут: — Уничтожь. Если слаб и не могу быть с тобой… тогда уничтожь то, чем являюсь, и соткай из меня то, что позволит быть с тобой. Всё приму, где угодно останусь, хоть на самом краю земли, хоть на самом дне бездны. Целуй меня, целуй… без тебя я не буду жить». Жар сжигает его точно поленья, принуждая выпустить пар и соки, которые собрало когда-то это поваленное, разрубленное на поленья дерево. Пахнет… осиной, елью… ясенем. Хвойным духом несет, душным и терпким… но он ли это? Разве не русалка… не Сюэ Ян так душен, что способен даже задушить, разве не его пар искрит, разве же не эти пары взаправду задушат… Бессмертная лилия молчит, даже когда горит. Весь её голос — это пение, льющееся из белой груди, пересекающее волны и достигающее самих небес. Там, по берегу, влюбленный бродит, метается, спешно ходит. Зовет… плачет и зовет, умоляет, зазывает. И она поет ему, приходя поцелуем, а уходя… обещанием. Оно стекает по его коже, она блестит на чешуйках её хвоста… падает солеными каплями с острых сосков её груди. Он не решается их поцеловать, лишь щеку прижимает, дрожит, робеет… и всё равно умоляет. А она лежит на спине, протянутыми руками зазывая, и он лежит на ней, в её объятиях, поверженный и влюбленный, полыхающий и покорный. Ничего, ничего ему не надо… только эти руки, эта грудь, эти… губы. — Целуй меня… — шепчет Сюэ Ян прямо ему в приоткрытые губы, между которых прорывается жар его дыхания. — Целуй, моя любовь, целуй… Он повторяет его слова словно ритуал, служащий ключом к какому-то… секрету, который он еще не в состоянии понять. И любовь эту, которая еще любовью не обозначена, он тоже не понимает. Он не знает… какие слова сказать, его не учили. Он не ведает… «как» сказать, даже если в груди и скребется что-то. Не знает… даже не представляет. Как озвучить то, что чувствуешь, при этом не зная ни слов, ни звуков, ни даже движений. Любовь… кто-нибудь из них её знавал? Тогда как сказать, даже если лишь отдаленно что-то чувствуешь? Но он знает, он — пылает. Этого достаточно. Его кожа горит, горит внутри него, принимая такой же пылающий жар. Сяо Синчэнь, мокрый от пота, мокрый от влаги… блестит, почти сияет. Мечется, словно и правда пылает… телом, или душой. Но как сказать, как? А Синчэнь не может сказать, он… «внутри», он видит русалку, видит радужный опал чешуек, видит волосы, черными волнами на белой коже. И шепчет лишь: «Целуй, целуй…» словно жажда мучает не горло, а саму душу. Упиться бы… и она это может. «Она» смотрит на него, лежащего на смятых простынях, касается пальцами подбородка, дышит ему в губы… и целует, касается жаркими губами как сама весна. Сюэ Ян целует его, прижатый к его телу, прижатый по своей воле и своими движениями. Они слились друг с другом как две половинки, как два лепестка в чаше с вином: один уже под поверхностью, а второй еще над ней, словно поддерживаемый тем, кто внизу. И он утягивает… как русалка, чьи руки тянут, мягко, но настойчиво тянут. И он поддается, плавным движением ныряет в воду и… пропадает. Пропал, пропал этот человек… больше не всплывет. «Не хочу без тебя жить…» Ему в легкие вливают воздух, а кожа его белеет и белеет… как жемчуг, который вернули в ракушку. И она закрывается, блаженная, лишенная звуков тьма окутывает, словно объятиями. Пропал… пропал человек. Стал сердцем… жемчугом внутри ракушки. Зарытая глубоко в песок, она не даст никому себя вскрыть, не даст… забрать столь драгоценное обретенное. А жемчуг… «Поцелуй меня, поцелуй…» Бредил он долго. Дышал… так изможденно. Его грудь так высоко вздымалась. Сюэ Ян целовал её. Скользил пальцами… и губами скользил. Целовал… ласкал, языком водил. Сяо Синчэнь стонал. Сюэ Ян сжимал её пальцами, впивался полумесяцами ногтей… и ласкал. Себя. На поверхности его живота. Скользил… а потом по животу стекало белым. Он тогда… выстанывал что-то, зажимался, выдыхал сквозь стиснутые зубы. Их плоть терлась друг об друга, терлась стволом, яичками. Грудь скользила по другой, пальцы стекали по телу, как вода. А он всё выстанывал, потерянный и загубленный, неспособный сопротивляться… не желающий сопротивляться. Он лишь… поцелуя жаждал. Вечного… непрерываемого. И слышал пение, слышал зов золотого голоса, который вел его через туманы рока, вел судьбой, которую он сам себе строил. Но еще не знал об этом. Вел через дебри губительного прошлого в осознанное настоящее. И предрекал будущее, в котором он получит… всё. Даже себя, которого, казалось, сейчас вел к гибели, но… то была весна. Лёд… должен растаять. И тогда в сердце зацветет весна, кто скажет: «Люблю», и сердце стечет родниковыми водами… в чьи-то ладони. Он выпьет из этих ладоней, он, чья красота похожа на луну и ночь… и, счастливо улыбнувшись, уляжется на берегу, раскинув на траве свои черные волосы. Он скажет: «Теперь я тебя жду, теперь ты… приди ко мне». И он ответит: «Я приду. Я… приду к тебе. Приду».