Проклятый (The Man With No Eyes)

Мира… не существует.

Прохлада смешалась с явью, а явь смешалась с водой. В чаше из земли, травы, света дня и тьмы ночи. Покров… дивно льется, отсвечивая потерянной душой. Он струится, как алмазная сеть, и сеть эта легка, как перышко. Кого такой изловишь? Словно шатер из старой сказки, коим выманили из пучины юную красу, эта сеть плыла меж временем и пространством слишком долго, чтобы, казалось, успеть. Но, быть может, там, куда она плыла, о времени и не слыхали вовсе? Там даже не было ночей — лишь дивно лился свет от света, которого и в помине не было нигде. Ни солнцем, ни луной, ни даже… душою человека. Но это было странное место. Дивное… так правильней. Насыщенно зеленое и голубое, скальное, морское. Шум прибоя ласкал словно шелк, пенные волны обещали… всё. В этой пене хотелось раствориться, хотелось сделаться её частью. Отдаться ей голой кожей, всеми тайными местами. Развести ноги и пустить её туда, где что-то… всегда слишком страстно пульсирует. Не дает покоя. Умоляет… убеждает. Соблазняет… Он лежит, и жизнь его души лежит рядом с ним. Нагая, чешуйки на хвосте опалом отсвечивают то радужные всплески, то алмазные нити. А он смотрит на неё, заколдованный, притихший… и ждет. Покорнейше ждет, дышит на неё, как на божество, но даже дохнуть — боится. Пальцами ведет по хладной, совсем не нежной коже. И молчит. Смотрит. Её глаза совсем не людские — черные на всю глазницу, отсвечивающие, словно мокрый камешек. Но Сяо Синчэня, «его», это не тревожит. Он совершенно не находит в том, что видит, что-то неестественное или отталкивающее, напротив: он до такой меры восхищен, что сердце его бьется о ребра как беспокойная птица о прутья клетки, жаждущая вырваться на свободу, потому что у неё есть крылья, чтобы в этой свободе быть. Его же крыльями… была любовь. И страстно он порывался ею к этому существу, этой особе, казалось, без пола, но всё же… женщине. Её талия была тонкой, а грудь до того маленькой, что едва ли выделялась слабыми овалами. А вот сосцы были умеренными, ни маленькими, ни большими, ни слишком втянутыми, ни слишком торчащими. Такая грудь… и он благоговейно касался её, поглаживая кончиками пальцев. Она молчала. Казалось, голоса в её горле не было, но дело было в том, что она… говорить как-то иначе, кроме как пением, не умела. Она пела… этому человеку, который со страстною мольбой ходил вдоль берега и звал её, плакал, падал на колени и отчаянно закрывал руками лицо в болезненном порыве слез, когда она не отзывалась. Падая, он, тем не менее, не останавливался. Наплакавшись, он продолжал идти вперед, но уже ползком. Как отчаянно он плакал, когда она к нему не выходила. Замученный, казалось, до последней косточки, сломленный, он рыдал так несчастно и так горько, что сжималось сердце. Доползая до камней, он забирался и на них, всматривался в пучину волн или тихой воды, когда был штиль, и слезы его, его соленые слезы капали в соленую воду, погружая морскую пучину в трагическую печаль. Но вот стенания окончены — она явилась! Приходя словно рассвет, словно прозрение для слепого, словно звуки для глухого, она выныривала к нему, и он, тут же меняясь лицом, протягивал к ней руки, чтобы поймать её гибкий к нему прыжок, а схватив тут же немедля принимался покрывать влажную прохладу её кожи страстными, молящими, благоговейными поцелуями. Веки её опускались, а голова чуть откидывалась — она принимала всю его ласку. Но вот её движения и реакции были так же холодны, как и её кожа, и, казалось, Сяо Синчэнь упивался этой близостью куда больше, чем она. Но он знал — она не приходила бы к нему если бы… не хотела его. Она не та… что придет из жалости или горя, гнева или разлуки. Она… это диво дивное, лучистое, сияющее. Она приходит к нему, потому что… это он. А «чувствует» ли она… но ведь была она совсем не человеком, быть может, её ощущения тоже были иными? Он этого не знал. Не знал и продолжал отдавать ей свою, человеческую ласку, ибо иначе не умел, но страстно желал излить на неё всю нежность, а вместе с ней и все свои чувства. Потому что был восхищен. Потому что… был повержен. И так красиво он пал, этот переживший смерть при жизни человек, смерть, в которой сумел выжить и даже восстать… но не против, а для. Не вопреки, а ради. Не с целью, а просто, чтобы… идти. Продолжать идти. Потому что… был больше не один. Она лежала, и он на неё смотрел. Свет, окутывающий морской берег, нисходил от источника, который было не понять. Потому что солнца… не было. Но был ясный, погожий, нежный день. Волны бились, прибывая к берегу, морская трава пахла солью и свежестью соленой воды. Слышен был зов длиннокрылой птицы, белой. И облака вдали… Медленно перекинув ногу, он лег на неё. Совсем не знал, как это должно было быть, но всё же склонился сверху. Она смотрела. Иногда взгляд её черных, бездонных как колодец глаз, уходил куда-то в сторону, но не от смущения и не игриво. Она просто… была, здесь и сейчас. А он… он всецело ей принадлежал, подчинялась зову и порывам, которые владели им и подталкивали куда-то… во что-то. И он склонился еще ниже, припадая горячими, как угли, губами к линии жабр на её шее. Она вздрогнула — жар его губ столь уязвимое место опалил. Извился хвост, слабо махнув плавником. Длинные руки с такими же длинными когтями слегка подались к нему. Но не ранили, вреда не причинили. Сяо Синчэнь подался еще вперед и вдруг почувствовал, как словно… куда-то западает. Появилось больше влаги, холодной, как слизь, и такой же тяжелой. Он даже не стал опускать взгляд — просто просунул себе между ног руку, взял в ладонь то, что изводило его дикой пульсацией, и направил… по направлению влаги. Он ощутил, как эта безумная пульсация куда-то проскользнула… и как вдруг всё сжалось — и у него, и у неё. Он совсем не знал, как это делается… с такою, как она. Не знал, что всё спрятано от глаз… и открывается, подобно шкатулке, только хозяйским призывом. Расходится, раскрывая края, и обнажая… западню, в которой погибают все мужчины, пропадают. И он… пропал. Нырнул и… сгинул. Она не шевельнулась, когда он качнулся, когда жар его торса стал перегревать ей чешуйки хвоста. Он начал двигаться, и она, ловя эти колебания, устремила черные глаза в небеса, чувствуя в своем теле вмешательство и присутствие. Но задышала чуть чаще. Жабры на её шее раскрылись чуть больше, обескровленные губы распахнулись. Дыхание участилось еще. Что-то… словно бы встревожило её, заставило обратить на это внимание. И она обратила… и тем самым слизи стало больше, Синчэнь скользнул глубже, совсем уж задыхаясь и теряя себя. Она… принимала его и затягивала еще глубже, и чем дольше это продолжалось, тем больше жизни появлялось в этих глазах. А быть может… заинтересованности? Концентрации? Он занимался с ней любовью на морской траве, и дивный свет грел ему спину. Она же была холодна. Сосцы её затвердели, и он чувствовал их то своими плечами, то своей грудью. Из её горла начали появляться звуки, схожие с хрипловатым завыванием ветра в щелях горных валунов. Он всё двигался и двигался, соленый пот стекал по нему, и в какой-то момент он ощутил легкое давление когтей на коже своей спины. И тут же подумал, что желал бы, дабы они расцарапали его до крови, дабы она слизала, выпила эту кровь. Потому что знал… она — плотоядна. Она пленяет мужчин, затаскивает их на дно и… ест, пожирает. Такая уж природа. А он… он просто глупец. Но счастливый, безумно счастливый глупец. Его она пощадила, к нему она приходила… позволяла себя ждать. О, он жизнь бы отдал, лишь бы просто умолять её дать ему обещание или разрешение себя ждать. Хотя бы… ждать. Всю жизнь бы так провел, даже если бы она не явилась ему. Всю жизнь… лишь с этим её обещанием. И был бы счастлив, и был бы отчаянен от этого счастья. Сладость в горечи… и он бы упивался ею, как птицы упиваются весной, что обещает зов любви, надежд… судьбы. Сплести из трудолюбиво собранных веточек гнёзда, унежить их мягким пухом, утеплить поцелуями точащую каждую зашпору клювика… и дождаться кладки яиц, дождаться столь драгоценных птенцов. — Любимая… — прошептал Сяо Синчэнь, смотря на неё. — Любимая… самая желанная, самая любимая. Он бредил от любви, он был обезглавлен любовью. Она ему не отвечала. Чем дальше вел, тем сильнее сжимались её ногти, тем шире распахивались уста. И вот, словно бы гром в ясном небе, всколыхнулось в ней что-то, поднялось, ударившись об горизонты спины и хребта, разлилось горячим солнцем по груди, жаркими водопадами скользнуло к шее, щекам, прорезям ушей. Замерла она, чувствуя, как живая горячая сила вливается в её нутро, как сила в этом внутреннем жаре пенится и закипает, разливаясь по венам, точно кровь. И приняло, приняло её тело эту силу, приняло и… запело. Тут же оттепель в её коже порозовела её, пришла кровь к губам, лепестками роз умылись щеки. И… улыбнулась она, счастливая, умиротворенная. Синчэнь же словно бы умирал. Отдав ей свою «силу», он гибло и тяжко дышал, но еще живой, выживающий в этой отдаче, одурманенный и захваченный этим потоком, который едва ли душу из него не вырвал. Так тяжко… но так сладко. Прильнул щекой к её груди, она слабо обняла его за плечо. А он всё еще не выходил из этих глубин, чувствуя лишь неподвижный хвост с центром вселенной в нем, куда отдал свою силу. Приподнял голову, слепо потянулся целовать. И ощутил тепло. Открыл глаза, посмотрел. Она была ясна, как весна, лицо её озарилось самым прекрасным в мире румянцем. И показалось ему, будто улыбается она, и как же красивы были её глаза с этими приопущенными на них веками. Казалось, очеловечилась она, не существом, а богиней стала. И он кинулся к её губам, и не отвергла их она. Колыхнулись плавники на хвосте, одним сплошным мускулом изогнулся, коснувшись края его стопы. Чуть громче вспенилось море, крик ширококрылой птицы прозвучал вдали. И что-то… словно бы явилось, какая-то тайна, какой-то отклик. Очнувшись ото сна и открыв глаза, он увидел, что она никуда не ушла и по-прежнему лежит рядом с ним. От этого радостно подскочило сердце в его груди, запели улыбкой уста, осветились сиянием глаза. Но что-то… что-то хмурое и давящее вдруг возникло между них. Он присмотрелся — она не спала. Так и лежа на спине, она порой смотрела на него. Сяо Синчэнь скользнул глазами по её телу, в особенности по хвосту, куда давеча… Но там ничего не было, кроме плотного строения чешуек. Они были острыми, плотными, сильно и крепко прилегали к хвосту. Если бы она не разрешила, никто даже силою не смог бы «туда» попасть. Сердце Сяо Синчэня запело от радости. Он понимал, что получил величайшее разрешение, и до того счастлив стал, что едва не умер. Бросился целовать чешуйки и ласково гладить их пальцами. Она молчала, даже не шевельнулась. Он прикладывался к ним губами как к святой чаше, его волосы скользили по опаловой поверхности столь дивной красоты. И вдруг… пальцы коснулись его пальцев. Он остановился и поднял на неё взгляд. Но её глаза ничего не выражали. Тогда он лег, прилег рядом с нею и принялся смотреть, желая, чтобы это не заканчивалось никогда. И вдруг, словно прошли не минуты, а тысячи лет, он вдруг заметил перемену. Её живот, на котором не было пупка, а лишь под предполагаемым ему местом начинался хвост… была выпуклость. Маленькая, но заметная. И пальцами, которыми прежде коснулась русалка, вдруг явила ему… жемчужину. Сяо Синчэнь замер. Жемчужина была не маленькой… очень, очень не маленькой. И ему вдруг показалось, что она… слегка пульсирует. И чем дольше, тем больше становится. Но медленно, очень медленно расширялась она в размерах. Посмотрел на живот — нету там больше холма. Но есть… жемчужина. — Что за диво дивное? — с сияющими глазами молвил он и посмотрел на неё. А она, не отнимая от него глаз какое-то время, вдруг опускает эту жемчужину себе на живот, мол, она была там. Сяо Синчэнь подивился еще больше. Жемчуг имел особое значение в дао, это был чисто женский символ, а еще был тесно связан с луной, как и море, ибо луна контролировала гравитацию воды, направляя её приливы и отливы. Это была лунная символика, больше того — символика лунной богини, ибо луна могла быть лишь богиней-женщиной. Протянув руки, Сяо Синчэнь взял жемчужину и сел. К удивлению, на локтях поднялась и русалка. Они оба, не мигая, смотрели, как в сплошной тьме молочным теплым светом сияет эта огромная жемчужина. Сяо Синчэнь молчал и даже не дышал, а потом… закрыл глаза и приник к ней губами, в том же жесте, в котором целовал в лоб родившегося Сяо Бай Яна. Это был тот же жест безграничной любви к ребенку, который может дать только человек, который умеет и хочет любить. И не имело значения чей это ребенок. Он… в твоих руках, ты так ему нужен. Как можно было… не любить, как можно было бросить? Тьма исчезла, исчезла и жемчужина. Снова они на берегу, но мрак, мрак, вопреки свету, разлился ядом, как разливается вино с опрокинутой чаши. В руках русалки, нанизанный на алмазную нить, был еще жемчуг… но маленький, болезненно крохотный и уязвимый. Держа его своими когтистыми пальцами, русалка посмотрела на Сяо Синчэня глазами, полными прозрачных слез. Голос в её горле стал вырываться ломанными нотами, а грудь затряслась от внутренней дрожи. Она… плакала. И горечь отравила всё. Сяо Синчэнь посмотрел на неё, перевел взгляд на этот маленький жемчуг, и из дна его груди вдруг поднялся ком… вылившись через его глазницы. Он затрясся, боль поразила его. Этот жемчуг, этот маленький, в сравнении с той жемчужиной жемчуг… был нерожденными детьми Сюэ Яна.