Проклятый (The Man With No Eyes)

Скользят бесшумно рыжие куницы,

словно сном плывет весна.

Стучат о небо крылья птицы,

и ветер вновь разносит семена…

Кем же она была, кем было это существо, то похожее на человека, то на зверя, то на… химеру того и другого. Эта дивная, по-особенному пьянящая краса, то обещающая, то угрожающая. И ведь это был не «он», Сяо Синчэнь об этом знал. Она… была тем, что жило внутри него, запечатанное страшным проклятием существа еще более могущественного, чем его боги. Она… была химерой его полового Я, проклятием Лилит, ниспосланным, чтобы мучить род Адама… и, в конце концов, снова их свести. И у каждого проклятого, его химера была разным слиянием Человека и Зверя. В случае Сюэ Яна… это была русалка. И это было очень редкое, почти вымершее явление, потому что из всех химер лишь русалка имела силы до того могучие, чтобы быть… фантастически плодовитой. Сюэ Ян ведь не спрашивал себя, что, как же так получается, что с таким количеством абортов он умудрялся снова и снова зачинать детей, и даже выносил и родил полноценного ребенка, и это при том, что сам был на пороге гибели, и сам ребенок тоже там был. Но он его выносил, его, после стольких совершенных абортов, после заражения крови, после мученского акта сумел его зачать и родил, при этом выжив… как и ребенок. Всё дело было в ней, его химере. Русалки были молчаливы, слов кроме пения не знали, но их жажда… была непреодолима. И они тоже были пленниками этого ужасного рока. Являясь слиянием «между» тем и другим, они, заложницы столь ужасной судьбы, были в двойной клетке: своего инстинкта и сознания главного тела. Хрипя и задыхаясь, русалка плакала, трясущимися руками держа нить жемчуга. Сяо Синчэнь, чьи глаза уже почти не видели из-за крупных капель падающих по его щекам слез, тяжело дышал, дрожал и… умирал. Десять… десять жемчужин свисали на алмазной нити. Десять детей… были зачаты, убиты и не рождены в этот мир. Десять… десять раз Сюэ Ян обнаруживал себя беременным, десять раз он убивал в себе жизнь, чтобы спасти свою. Десять раз… и десять не рождённых, зачатых в муках и в муках убитых детей. Своих и его… муках. Русалка плакала, и слезы прозрачным серебром стекали по её лицу и груди. Пальцы её дрожали, руки тряслись. «Как же можешь ты… — думал Сяо Синчэнь, — быть тварью, быть чем-то плохим, когда так отчаянно плачешь, сгорая в этих страшных муках…» О нет, да разве была она чем-то плохим? Разве же лишь похотью проклинала себя и его? Разве же это она мучила его? Они оба… измучены одною участью, одной судьбой. И всех этих детей, она, которую он, Сюэ Ян, так боялся и так ненавидел, считая причиной своих мук… так отчаянно хотела родить. Эти дети зачинались в её сущности, но прорастали в его теле. И всех их… она отчаянно хотела родить. И любить. Она пробивалась в его сознание, но не могла пройти сквозь лабиринты боли и страданий, которыми была опутана его жизнь. Да разве же это она призывала толпы вероломных жаждущих мужчин, разве же это она «желала»? Она такая же жертва, такой же заложник столь печальной участи, столь ужасной роковой судьбы. И этих детей… как сильно ей хотелось оставить, пусть даже они были так страшно зачаты. Ну и пусть! Это же были… их дети, её и его. Это они их вынашивали, отдавали кровь, грели, взращивали. И рождали. Их тела они выходили, в их руки падали. «Горе, — не словом, а пением произносила она, и было то пение столь надломленное и тяжкое, что сердцу становилось больно. — Горе, о, какое же горе…» Сяо Синчэнь плакал вместе с ней. Подняв голову к небу, она задыхалась в вое и слезах, прижимая к груди тонкую нить жемчуга. Не согреть ей этот жемчуг на своей груди, не спрятать в своем животе. Лишь оставить в «скорлупе», смотреть и плакать… воя от горя. — Но есть же один, — брал её за руки Синчэнь. — Один выжил, выжил! Ты разве не помнишь, не помнишь? Она посмотрела на него. И вдруг столько от человека показалось в этих глазах, что Синчэнь так и замер со стекающими по щеках слезами. «Погубит он его, — снова запела она, — погубит… изживет. От горя… и страха. Бедное дитя… он станет самой большой жемчужиной на этой нити… ибо повесит он его туда. На неё…» У Сяо Синчэня перехватило дыхание. — Нет! — отчаянно вскричал он, понимая «что» под словом «подвесит» имела в виду русалка. — Нет, нет! Я не дам, я защищу!.. Она вдруг с размаху пихнула его ладонями в грудь, вжав в неё нить жемчуга. И показалось в тот момент Синчэню, словно тяжелыми камнями этот жемчуг на неё упал, пробил ему кости и… раздавил. — Нет… — едва слышно прошептал он. — Верь… поверь мне. И в него, в них обоих. «Он не переживет, — она уже не смотрела на него. — Мальчик. Он в тяжких муках добирался своей душой, так спешил… потому что позвали. Он, — она возвела взгляд, — «он» позвал. Хотя и не понял этого. В том море сгинуло десять детей… а он выжил. Измучился… но выжил. Но ту рану, которую он ему нанесет… не смоет ничто. Мальчик… ребенок такого не переживет. Нежному дитя… не пережить веса той боли, которую он на него опрокинет. Эта чаша боли… опрокинется случайно, он этого желать не будет. Но она опрокинется, и тогда…» Пальцы её сжали жемчуг. Сяо Синчэнь молчал. От одной мысли, что он потеряет Сяо Бая… не хотелось дышать. — Нет… — после долгой паузы, он, чьи слезы прекратили литься, поднял взгляд. Но не на неё. — Говорю тебе: нет! Она упала на спину. Жемчуг упал рядом с ней. Он тоже упал, обессиленный, измученный. И сразу же заснул, а во сне слышал, как лунным светом раздается пение русалки, как сладко дышится ночным прибоем, как нежно… стекает по его коже луна. И её волосы. Они были дикими, как морская трава, и скорее опутывали, нежели нежно скользили. Черные, как её глаза. Он не спрашивал себя об их с Сюэ Яном сходстве, потому что об этом сложно было сказать. Она имела тень его черт, но им никак быть не могла. Потому что и не являлась им. Насильно загнанная в его тело и его сознание, она приобрела черты «между», но не исключительно его. Лишь разрезом глаз и формой подбородка она ближе всего была к нему. И, быть может, волосами, этими черными, плотными, душащими волосами. Он замер, когда они снова опутали его. И перестал дышать, когда их губы вновь коснулись. Открылось место под животом, снова тесный жар пленил его. Но теперь уже она была на нем, а он не знал, что наяву там тоже был жар, но другой. Сюэ Ян сидел на нем и целовал, двигаясь, качаясь, как приливная волна. И пот стекал по его спине, жаркий воздух срывался с его разгоряченных губ. Ну а здесь, у моря, была она, плотно прильнувшая, почти задавившая его своим хвостом. Он раздвинул ноги, чтобы чуть освободиться, и чувствовал, как скользко двигается хвост, как слизь стекает по его бедрам, в промежности, животе и тазовых косточках. Временами его губы находили её грудь, и он втягивал её, ощущая, как что-то… течет ему на язык. Прислушался, распробовал. Соленое… солоноватое, как еще не слишком налившаяся икра. Это было молоко… соленое, как у дельфина. И он втягивал его, слыша над собою какое-то хриплое урчание, похожее на облегченный вздох. Сяо Синчэнь бредил. Потому что уже… пробовал. «Его» молоко. И бредил тем, чтобы сделать это еще раз. Это случилось тогда, когда она тайно прикладывал Сяо Бая к груди Сюэ Яна, когда тот еще слабел после родов. И так получилось, что запах этого молока он ощущал как и мальчик, правда не в той интерпретации, ведь был же просто человеком. Отнял мальчика от груди, и вдруг словно бы так чётко «увидел», как на конце соска натянулась крупная белая капля… и, падая в эту бездну, не смог удержать себя. Словно завороженный он опустился на колени с мальчиком на руках и, проклиная себя, обещая убить себя или разбить голову об пол в прощениях, даже не слизал эту каплю, не втянул… а как драгоценного любимого человека целуют коснулся её чуть вытянутыми губами. Он её не взял… а поцеловал. Белое тепло разлилось по бледной алости его губ, и он слегка вобрал нижнюю, ощущая языком вкус, который невозможно описать… И вот сейчас он уже более страстно, пылко и желанно сосал истекающую молоком грудь, сосал страстно, жадно. Почти похотливо. Русалка его не останавливала. Она, казалось, распалилась этим, и хвост её сильнее бился об песок. А Сяо Синчэнь… уже сам царапал ей спину, крепко скрестив на ней руки, перевернул их, почти зубами в грудь эту впился… и стал о чем-то несвязно умолять. Наяву же он точно так же перевернул Сюэ Яна и сделал ему достаточно больно, начав кусать его за грудь. Но боль эта… возбудила опьяневшего близостью Сюэ Яна и заставила его член дергаться и попросту умолять о большем. А Синчэнь словно бы и слышал, размашистые движения его бедер ускорялись, Сюэ Ян начал откровенно кричать и забывать всё, даже землю, на которой так долго существовал, и впервые… жил. Он сжимал своими бедрами то его талию, то ноги, кусал его в предплечье, оставляя достаточно болезненные и жесткие следы, цеплялся ему в волосы, царапался, задыхался под ним. Но Сяо Синчэнь не останавливался, пока не свел Сюэ Яна с ума настолько, что тот, в конце концов, не выдержал, откинулся головой назад и так взревел, что тьма и свет в глазах не то побелели, не то почернели, а мир весь рассыпался на миллиарды искр… и он вместе с ними, обескровленный и обездушенный, не человек, не душа, а просто… здесь и сейчас. В моменте. И каждую секунду он ощущал как сотню, нет, тысячу лет, которую переживает и переваривает, пересматривает и впитывает. Каждая тысяча лет, сжатая в секунду каждой искорки, на которые он рассыпался. И заплакал он невольно, но эти слезы не были рыданием. Сжал пальцы на чужих волосах, ощутил лоб, уткнувшийся ему в грудь и… просто дышал, каждый вдох ощущая так, словно был горой, втягивающей в себя ветра бездревесной пустоши. Лежал, отдыхиваясь, и слепыми глазами смотрел куда-то. Голова свисалась с края кровати. А Синчэнь… так и не отнял лба от его груди, руки были вжаты в постель. Так и уснули они, безмолвно плачущий Сюэ Ян и так и не пришедший в себя Сяо Синчэнь. А вот в другом моменте он уже открыл глаза. Ночь на морском берегу закончилась, и увидел Сяо Синчэнь себя сидящим у самого края воды, на мокром песке, а рядом… Сюэ Ян. Он был в белом, и ужас вдруг поразил лицо Сяо Синчэня: на бедрах Сюэ Яна была… кровь. Много, много крови. Она странным образом начиналась именно от бедер, растекаясь лужей на мокром песке и поглощаемая приливом слабых волн. Сюэ Ян был бледен и выглядел изможденным, слабым… но не умирающим. Сяо Синчэнь протянул дрожащие руки, но не успел коснуться, как взгляд его чудесным образом сам по себе метнулся вперед. И увидел он в нескольких метрах от себя другое белое… но хоть это была одежда, была она не на человеке и даже не без человека, а… обернутая вокруг чего-то, как ком. Сяо Синчэнь, не мигая, присмотрелся и вдруг увидел, как из белого, почти сияющего кома одежд, вдруг… вытянулась маленькая крохотная ручка. Пять пальчиков, крошечные ноготки… Это была рука младенца… живого, живого младенца. И звук его голоса словно трель колокольчиков вдруг разлилась вокруг. Но к ужасу Синчэня, вдруг неистово охватившем его ужасе, он увидел, что ребенок не один. Рядом с ним… была русалка. Она подняла ком из одежды обвила руками. Её губы улыбались. Голос ребенка стал счастливей, уже обе ручки тянулись к лицу, по которому всё явственней ползли опаловые чешуйки. Правда, теперь они уже не сияли ни радугой, ни алмазом, ни опалом, а становились более синими, что навевало мысль о… мертвеце, мертвенной коже. Сяо Синчэнь смотрел на это и страх охватывал его сердце. А русалка… столь влюбленными, полными счастья глазами смотрела на это дитя… держа, зажав в ладони, нить жемчуга. Она была ближе к ребенку, чем они с Сюэ Яном… и к воде тоже была ближе. Одно движение, один взмах хвостом — и даже Сяо Синчэню не успеть. В то же время молчаливый, кажется, плохо понимающий происходящее Сюэ Ян лежал рядом с ним, то ли истекая кровью, то ли это просто… очевидное от того, что произошло. Ведь русалка не могла родить, она могла лишь помочь зачать. Родил… он. Он… родил. Сяо Синчэня захватила эта мысль и словно бы подбросила в воздухе. «А кто… — стало биться в его голове, — кто же отец ребёнка?» И так захватила его эта мысль, что он замер, позабыв обо всем, даже о своем страхе, что русалка унесет это дитя к себе в море, а значит… им с Сюэ Яном тогда его уже не получить. Та большая жемчужина, которую она достала их своего живота… и была этим ребенком. Он выжил, он… родился. Но… как? Откуда он взялся? От кого Сюэ Ян зачал, когда… успел? Ведь Сяо Синчэнь никак не может быть отцом, он человек, а для «этого» нужен свой вид. Он никак не может быть отцом. Тогда… кто? Но это, как оказалось, волновало его меньше всего. А волновал… только Сюэ Ян и только то, что дитя было слишком далеко. «Знаешь, — она посмотрела на него, но губы её даже не раскрылись, — я всегда мечтала… так долго. Он не давал, но я так хотела, так мечтала. Спасибо…» И… улыбнулась. Да так красиво, прямо как… сам Сюэ Ян. Ну не была, не была она ни подлой тварью, ни демоном, ни проклятием. Всё, чего она хотела… это детей. Детей и… любви. Чтобы Сюэ Яна любили, потому что только так… любить будут и её. Вот чем она была — желанием любви, силой, способной из этой любви давать жизнь, которую сейчас держала на своих руках. Сяо Синчэнь любит Сюэ Яна и показал, что любит в нем всё, даже… её. И теперь она была счастлива. Единственный человек, для которого она пела — это он. Единственный человек, которого она приняла — это он. И единственный, которому она по-настоящему подарила ребенка… это он. Сяо Синчэнь задохнулся, слезы подступили к глазам. Она была чем-то… настолько хорошим, и совсем не проклятым. И вдруг мысль поразила его: неужто и… «она», Лилит, столь тяжко и жестоко прокляв, тоже… тоже была такой? Пусть и химерой, но с желанием любить, а не ненавидеть… и чтобы любили её. Подарить детей, чувствовать себя любимой. Чего же на самом деле желала Лилит? Была ли она просто одержима страстью или же к её безумию привело то, что её ожесточенно отвергали, в то время как она мечтала лишь о том, чтобы её любили… и сколько же она хотела отдать из этой любви, сколько могла отдать! Но гордость и себялюбие Адама дорого ему обошлось, а вместе с ним… и всему человечеству. Улыбнувшись в последний раз, русалка бережно опустила ком из одежд на ту часть берега, куда не доставали волны, и, взяв жемчуг, в два ползка достигла воды, после чего, на прощание оглянувшись, исчезла в её волне, нырнув в спокойное, теперь уже всегда спокойное море. И пение её разлилось шумом волны, шипением пены и сладостно-соленого дыхания небесного ветра, упавшего на голову Синчэня как благородный венец из оливы, который он принял, подняв лицо к небесам и блаженно опустив веки…