Проклятый (The Man With No Eyes)

Горить сльоза — це плачеш ти...

Там, под небесами… творилось настоящее зло. Будто сеть земной мир притягивал к себе порхающие в бесконечности души, и благо, если, уже неотвратимо летя в эту сеть, души не наталкивались на… самую глубокую и самую черную дыру, где ни одному свету не выжить. Сверчок ты или ангел — дыра сожрет всё. Но мир под небесами был не единственным. Был еще один — над небесами. Там, во Вселенной, где Млечный Путь был выстелен ковром из звезд, где звучала музыка струн, где истина не знала лжи. Мир над небесами был истинной реальностью, неприкосновенной и защищенной. Однако… если башню нельзя взять штурмом, то остаётся лишь выманить оттуда её обитателей. То есть… стоило лишь покинуть реальность, как начинался истинный ад. Потому что отсутствие реальности было зазеркальем иллюзии. Кто бы мог подумать, что однажды кому-то всё же удастся войти в этот мир. Это был обитатель места под небесами, вернее сказать… это была его молитва. Отчаянный крик о помощи, отправленный в небо, подхваченный северным ветром. Крик, в котором притаилась мольба, плачущая и обездоленная, зовущая… И вот, шествуя по ковру из звезд, обитатель Вселенной вдруг увидел… птицу. Маленькую, беспомощную, сотканную из тумана и звука птицу. Это была молитва, принявшая форму птицы, чтобы достигнуть мира за пределами небес. Ангел (ведь кто еще это мог быть?) обратил на птицу свой взор. Они замерли друг напротив друга. И из тела, сотканного из тумана и звука, начала слышаться… мольба. — Я мучаюсь страшно, — плакал голос, идущий из самого сердца. — Сколько я еще буду так жить, за что я был так страшно наказан? Ни дня, ни минуты моей растерзанной душе нет покоя, я мечусь и теряю себя каждый час, каждую секунду, что эта боль калечит меня. Мои силы постоянно обкрадывают, а меня калечат. Они меня… — голос задрожал от слез, — изувечили. Я проклят, я проклят! Но за что? — слезы покатились из туманных глаз цвета обсидиана. — За что, за что… Птица плакала, и её чистые, прозрачные как вода слезы падали на Млечный путь, гася бесконечные звезды. Ангел смотрел на эту живую мольбу, достигшую мира, в котором он был. Он… внял этой мольбе. — Я прошу о спасении, — тая, сказала птица. — Я молюсь о надежде. Я исчезаю, моя душа истлевает. Сколько еще мне бороться, сколько еще мне страдать? Моя жизнь лишена смысла, ведь я заложник страшной участи. Ангел… — птица раскрыла увядающие крылья. — Ангел… Молитва исчезла. А вместе с ней исчез и покой. Сердце, сотканное из звездного света, омрачилось скорбью. Сострадание к мольбе этой заточенной в проклятии души пробудило в ангеле чувства… которым он не смог противостоять. — Не ходи, — будто ветер, направленный в спину, прозвучал голос. — Там — тьма. Там — боль. — Там, — сказал ангел, — зовущий. Его мольба достигла меня. Именно меня. — Не ходи… — Она достигла меня. Перед ангелом разверзлось черное ничто. Это было зеркало, в котором не было ни начала, ни конца. Зеркало, в котором исчезало всё: и кем ты был, и кем себя помнил. Всё. Ведь чтобы подняться в мире под небесами, нужно… упасть с самого неба. А чтобы упасть с неба, нужно в него… прыгнуть. И он прыгнул. И задохнулся. Тьма сжала его, лишив рассудка от боли. В этом чёрном ничто он увидел сеть, но вдруг увидел… дыру. Черное зловонное нечто, зловонное своим поражающим понимание аппетитом, голодным и жаждущим. И как только душа попадала туда… Начинался бой с орлами. Когда журавли летят в теплые края, они пролетают остров, заселённый сплошь орлами. И те кидаются на них, увеча и убивая. Но всё равно эти прекрасные птицы летят, делают этот перелет. Вот чем была эта дыра в сети: попадая в неё, души рождались не просто людьми — они рожались альфами (началом всего), и омегами (концом всего). Эта дыра была чревом самой Лилит, которая не давала душам родиться в цельном теле, а калечила их, обрекая на ужасную судьбу. И в этой битве орлами была вся её черная злоба, вся её темная ненависть, а журавлями… были души, вызвавшиеся сражаться. Взмахивая крыльями, они поднимались ввысь, к небу. Они уже понимали, что заложники, уже знали, что не выйдут в земной мир простыми людьми. Но хуже было с теми, кого эта тьма поедала живьём — они рождались омегами. А тот, кто сражался, был обречен на другие кандалы — альфу. Не все журавли добрались до неба. Ангел понимал, что должен, обязательно должен — такова была судьба. Если он хочет защитить обладателя молитвы, он обязан сохранить силу, обязан… выжить. И вот первая линия неба пресечена — десять журавлей из поражающей воображение сотни добрались до неё. Остальные же… были схвачены когтистыми лапами орлов и утащены на дно. Но добравшись до неба, журавли никуда не улетели. Сделав дугу и набрав скорость, они как пули кинулись вниз, буквально пробивая эту стену из мрака. Ангел падал… его белые крылья пачкались о тьму. Его свет срывался с него, как срывают одежду с тела. И вот, падая, он вдруг увидел что-то похожее на скопление серого тумана или… облаков? Это были облака! Он прошел небо. Но всё еще падал. Его падение было таким быстрым, что он начал загораться. И вот, когда, казалось, огонь добрался до его сердца, ангел (а теперь это была душа) упал в… океан. Океан забурлил страшно, пытаясь отторгнуть. Но ангел сопротивлялся. Этот океан чуть не сварил его заживо (помните о лихорадке Сюэ Яна? Это оно). Чудом выбравшись на сушу, будущий мужчина в теле маленького мальчика услышал страшное… шипение. Оно не было похоже ни на звериное, ни на птичье. Что-то… что говорило о наличии острых зубов и когтей. И мгновенно ангел начал рыть песок, зарываясь как можно глубже. Он нагребал и нагребал песок, закапывая себя. Вдруг сзади тоже начали рыть, прорываясь к нему. Молча, без страха или криков, со стиснутыми зубами ангел продолжал окапываться на берегу этой суровой каменной пустыни, чья земля была похожа на владения древних валлийцев. Серое страшное небо высилось над головой, пенящийся океан прибивал к берегу свои волны. Сзади всё еще рыли, но мальчик копал так, чтобы постоянно сужать тоннель за собой. В итоге существо смогло просунуть внутрь лишь свою когтистую руку, а мальчик забился в стену в своем гнезде из песка. И увидел… что к нему с такой яростью и ненавистью пробивалось существо, чьи зубы были остры, а глаза полностью черны. Чешуя покрывала кожу, груди были обнажены, а ниже пупка… длинным шлейфом кольцевался хвост. Это была русалка. Которая хотела эту душу убить. Мальчик не паниковал. Он даже не боялся. Широко распахнутыми глазами, быстро дыша носом он смотрел на это существо, прекрасно зная, что оно хочет его именно убить. Но он так глубоко окопался (помните ведь, что плод сидел в сторону позвоночника?) что его невозможно было достать. Русалка, которая плакала перед Синчнем и показывала жемчужное ожерелье из десяти убитых Сюэ Яном детей, почему-то хотела убить эту душу. — Это ты… — она смотрела, но голос её звучал не из горла. — Я знаю тебя. Это ты! Мальчик молчал. Его губы были сжаты в крепкую линию. Он не шевелился. Русалка в свою очередь больше ничего не сказала. Но это «это ты!» указывало на то, что она знает эту душу… или того, кто за ней стоит. Или… ангел был как-то связан с историей дефективных. Этот ангел… прошел сквозь бурю, чтобы упасть в океан, который чуть его не сварил, достиг пустынного берега, спасся от «монстра»… потому что однажды услышанная мольба его звала. Из всех ангелов только он услышал этот зов. И устремился к нему. На удивление, но мальчик совсем не боялся русалку. Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами и глубоко с шумом дышал. Но больше ничего. Ни крика, ни дрожи. Его тело застыло и окаменело, но не от страха. Он вжался в стену своего песчаного гнезда и широко открытыми глазами смотрел на существо, способное своими зубами откусить ему голову, а когтями — вырвать сердце. Так они и смотрели друг на друга, напряженные, дикие. Русалка хотела убить мальчика. Мальчик в ответ нисколько не боялся её намерений. И смотрел он совсем не как ребенок, даже не как юная душа: он смотрел выжидающе, с обжигающим холодом, не моргая и не отводя взгляда. Будто… уже знал, кто она такая. — Уйди прочь от меня, — с шипением котенка вырвалось из его губ. — Прочь! Тебе не достать меня и не изувечить. Я пришел не ради тебя. Русалка замерла. Чешуя на её руках переливалась сталью и серым буревесным небом. — Ты смеешь войти в этот мир через меня? — говорили её глаза, в то время как губы плотно сомкнуты, зубы сдавливают друг друга. — Ты?! — Я, — твердо ответил мальчик. — И я найду способ вырвать тебя отсюда. Но не ты меня. Руки медленно и с характерным шорохом начали извлекаться из песка. Мальчик, затаившись в своем гнезде, продолжал наблюдать. Глаза обоих говорили: они ненавидят друг друга. — Ты не будешь любим, — прозвучало снаружи гнезда, — тебя будут ненавидеть. Что бы ни сделал — ты будешь проклят страдать. Он не полюбит тебя, никогда. А ты… ты, наконец-то, почувствуешь, что это такое, когда обожаемое существо не то что не может — не хочет, отказывается полюбить тебя. Выпьешь этой горькой чаши сполна, ангел. И познаешь страдания, в которых горит «её» душа. Больше русалка ничего не сказала и отползла к берегу. Она смотрела на бурю, грохочущую далеко в море, но увы, этой бури не добраться сюда… не успеть добраться, чтобы волны смогли разрушить гнездо из песка, в котором прятался мальчик. И русалке тоже его не достать. Однако в какой-то момент она сама отступила от этого желания, ведь что есть быть убитым один раз, когда на горизонте маячила перспектива многоразового разрушения с гибелью постоянных не утихавших страданий. И русалка отступила. Её тяжелый хвост прочертил углубления в мокром песке, пока она ползла к морю. Её глаза поднялись к серому небу, откуда упала эта горящая комета. Больше никто не падал. Волны с шумом прибывали, их звук был самой музыкой, ведь камни шипели, когда по ним проходилась вода. Как просто было умереть телом — ведь такой фокус можно провернуть лишь раз. А вот душа… душа могла умирать много, много раз. И сколь бы противно и ненавистно ни было бы русалке пропустить через свою плоть эту душу, чтобы та вошла в плоть её носителя, то есть Сюэ Яна, но беспомощная убить в этом мире, она, прекрасно зная, что Сюэ Ян убивший столько её детей и это дитя не пощадит, переложила на него это страшное преступление по детоубийству, притом страшнее, нежели все последние десять раз, ведь убить сгусток в утробе морально легче, нежели перерезать горло уже рожденному телу. Но она знала — он сможет. Потому что знала «кто» помог Сюэ Яну это дитя зачать… вернее сказать, страшным образом навязал, действительно навязал. Русалка знала всё, она видела всё. Этот «кентавр» появился в жизни Сюэ Яна задолго до того, как произошла встреча всей троицы. Русалка всё знала. Знала «их» историю, ту историю, которая держала горло обоих двумя ошейниками с единой цепочкой. Вот почему Сюэ Ян никогда не примет это дитя. Вот почему русалка была уверена, что в его уничтожении он будет более успешен, чем она. Этот мир, её мир… был обиталищем духовным, не материальным. Это была другая материя и в другом пространстве. Здесь мальчик еще мог спрятаться… но не вырасти и окрепнуть. Для этого был другой мир, плотным и тяжёлый — земной и материальный. И там русалки уже не будет… но будет Сюэ Ян, который через свое тело выпустит этого мальчика наружу. Но чего русалка точно не могла знать, так это неожиданной переменной в лице человека, который совершенно случайно ввязался в этот страшный рок. И он всё испортил. Не найди он Сюэ Яна, не вылечи его, тот бы провалялся вдали от дороги, надежно спрятанный растениями и зеленью. И он бы не умер. Но вот чтобы вылечить тело, ресурсы этого самого тела не дали бы ребенку питаться. Он бы умер естественно, Сюэ Ян бы даже не узнал, что зачал. Но прибытие того человека в белых одеждах испортило всё. Он не дал Сюэ Яну окоченеть на земле и впасть в кому, из которой он бы всё равно вышел — не та порода, чтобы просто так умирать. Но эта кома убила бы дитя. Русалка приоткрыла губы. Мальчик не видел этого, поскольку уловил глазами только её лицо и руки, однако если бы увидел её полностью, то… ужаснулся бы. Её плечи были сломаны, грудь разорвана, живот распорот. И хвост… он истекал кровью. Потому что… «кентавр» пришел. И пока его носитель насиловал Сюэ Яна, звериная сущность ворвалась на этот берег и столкнулась с русалкой. Бой был чудовищный. Они ревели и метались страшнее любого дикого зверя. Русалка рвала его когтями и била хвостом с острыми загнутыми зубцами, а кентавр давил её копытами, и каждый удар копытом приравнивался к падению тяжёлого камня. Кентавр взял русалку силой. Обезумевший, с красными, будто налитыми кровью глазами, с пеной, текущей из рта на грудь… страшен в своей свирепости. Его тело тяжело придавило несчастную, руки душили горло. Он страшно изувечил её холодное, всегда каменное тело. Он думал, что взял её… Но разве можно взять ту, с которой можно «быть» лишь по её доброй воле? Разве можно силой взять ту, которая сама открывает «рай», так как вовсе не нужен мужчина, чтобы стать «ключом» — она сама себе и дверь, и ключ. Русалка открыла другое отверстие в своем хвосте. Пустое и не репродуктивное. Она открыла давнюю рану, которая образовалась путем многочисленных абортов Сюэ Яна. Это было мертвое место. И кентавр стал «бить» именно туда. Русалка замерла под ним, холодная, твердая, беззвучная. А он кусал её и прижимал своим тяжелым туловищем. Она закрыла глаза, ведь бой был проигран. Но каков был бой! Когда Сяо Синчэнь попал в это место, то увидел не чудовище, а что-то фантастическое, невозможное. Он влюбился, он уже пришел с любовью, поскольку был неравнодушен к Сюэ Яну. И если бы он пришел на три года раньше, русалка бы убила его. Но видя и зная всё то, что видел и знал Сюэ Ян, в Сяо Синчэне она увидела единственного мужчину, который не причинил им с Сюэ Яном зла. Мужчину, который ради него изменил себя. Мужчину, который стал единственной возможностью для русалки зачать и выпустить в мир живое дитя… любимое дитя. Она ненавидела мальчика. Она знала «кем» был мальчик, скрываясь за личной человека, хотя и тоже был дефективным, выбрал силу, став альфой. Он выборол это в бою журавлей и орлов, не дав себя поглотить. Мальчик родился. Нелюбимый сразу обоими. Но Синчэнь был другим. Он не был «кентавром», и его чувства были совершенно иными. И русалка приняла его. Её чешуйки раскрылись для него. Там, на морском берегу, она приняла в себя этого мужчину, обожествляющего её мужчину. И это был первый и единственный раз — её единственный навсегда мужчина. Потому что невозможно взять эту сущность силой. Она сама «позволяет», а этого нужно было добиться. И Синчэнь, плача и страдая, блуждал по берегу, дневал и ночевал у воды, дожидаясь её визита, готовый жизнь отдать за один взгляд её черных-черных глаз. Земной мужчина сделал то, чего не удалось кентавру. «Сжалься, сжалься!» — однажды кричал кентавр и точно так же вопрошал Синчэнь. Двое мужчин претендовали, но выбран был лишь один. То, чего не удалось зверю, получилось у человека. Но в отличии от кентавра, человек ничего такого не преследовал. Кентавр жаждал силой вырвать то, на что человек даже не претендовал. Но именно человек это и получил. Потому что это было нужно не ему — это было нужно ей. В том чудовищном бою русалка была сильно изувечена. Капли крови стекали в воду, окрашивая её в темный цвет. Копытами ей были сломаны плечи, ребра, ногтями и зубами разорвана грудь и живот. Удары копыт травмировали ей хвост, а пустое отверстие с проломанными чешуйками напоминало кусок разорванного мяса. Именно так звери альф поступали со зверьми омег. Едва ощутив сопротивление и отказ, безумствовали и теряли даже намек на контроль. Лилит всегда получала отказы. Лилит изнасиловала Адама. Лилит убила его ребенка, его Авеля, а Каина приговорила стать первым смешением «зверя» и человека. Альфы свирепствовали, потому что триггером был отказ. Омеги лишались рассудка, потому что триггером было желание. Всё начиналось в Лилит. Жаждущая до такой степени, что всецело предлагала себя, и сходящая с ума, получая постоянные отказы. Вот корень бед в агрессии альф и желании омег. А первопричина всего — Адам. Жестоко отвергнутая женщина станет самым опасным существом. Она придет, чтобы убить, если «ты не будешь моим». Но как Лилит когда-то не удалось то, что ей хотелось, так и кентавр не достиг того, чего хотел. И не только из-за русалки, а потому что вмешался ангел. Его душа была слишком самодостаточной и сильной, чтобы действовать самостоятельно. Поэтому ангел получил лишь материальные плотские узы от обоих родителей, а от их зверей получил лишь вторичный пол — не душу. Мальчик не прошел через русалку — он прошел только через Сюэ Яна. Кентавр не был его отцом, как русалка — матерью. Он был связан только с Сюэ Яном, но не без помощи его вторичного пола, его проклятия. Потому что ну никак не мог родиться у дефективного обычный человек, что значило… что проклятие пришлось принять добровольно. Ангел выиграл битву с орлами, а потому выбор его был свободный, а не навязанный. И он выбрал альфу, потому что обязан был быть сильным, сильнее как своего людского начала, так и звериного. Это будет не тот альфа, которого ломает гон. Идеальный доминирующий вид, способный противостоять проклятию, а зверем имеющий собственную душу — ангела. Вот почему зверь мальчика — ангел. То есть… он сам, его небесная сущность. Это была сила мира над небесами и связь с самим собой, которым ты не можешь быть здесь, но которым являешься там. Мальчик не будет похож на своего земного отца. Телом он будет подобен только родившему его родителю, а духом — другому земному отцу, который по страшному стечению обстоятельств был близким человеком его кровного отца. И этот земной отец, который приютил Сюэ Яна и его самого, станет для мальчика самой большой опорой, защитой, хранителем. Это он не даст мальчика убить, это он сделает всё, чтобы мальчик стал мужчиной… без того, чтобы убивать в себе ребенка. Когда птица и ангел встретились, мольба была услышана. Горькие слезы пролив, птица исчезла, а вместе с нею и шепот молитвы. Не зная этого, Сюэ Ян изверг из себя самый отчаянный крик о помощи… и он был услышан. Сам ангел спустился к нему… и, чтобы стать наиболее к нему приближенным, вошел в этот мир через его тело, как его… дитя. Сюэ Ян не знал кто на самом деле этот мальчик, и сам мальчик тоже себя не знал. И только один лишь Сяо Синчэнь видел, с самого рождения Сяо Бай Яна видел, что тот ищет своего родителя, плачет по нему и грустит… жаждет его, стремится к нему. И на интуитивном уровне Сяо Синчэнь понял, догадался, что именно этот ребенок Сюэ Яна и спасет. Незнамо как, но он — ключ к спасению. Сяо Синчэнь, не имея ни доказательств, ни фактов, лишь свою отчаянную веру, верил в это. Он знал, что хоть и был так страшно зачат, но этот ребенок просто не может быть чудовищем, не может быть злом, ниспосланным Сюэ Яну, чтобы его окончательно добить. Эта душа пришла в этот мир ради него и из-за него. Этот маленький ангел с черными как ночь глазами, такими же, как у самого Сюэ Яна, и даже лицом как у него, его кожей, его кровью… он весь соткал себя из этого человека, чтобы быть к нему ближе всех. Но то была страшная участь, учитывая судьбу Сюэ Яна. Страшная для них двоих. Услышавший молитву ангел добровольно низверг себя в проклятый Лилит мир, чтобы спасти зовущее его существо… и оказался им ненавидим настолько, что под угрозой стала сама жизнь. Сострадание к этой птице сподвигло его войти в бурю этой птицы. Это был выбор сострадания, это не его буря, не его мир. И, разумеется, не его любовь. Суть в том, что сострадая чему-то, ты спускаешься туда, в чужую бурю, в чужую судьбу и чужое неизбежное. Но Сюэ Ян — не судьба Сяо Бая, а выбор его сострадания. Но именно этот выбор и сделал Сюэ Яна его судьбой. И, так или иначе, но мальчик был обречен столкнуться с ужасающей правдой как своего рождения, так и того, что его… не любят. Самое желанное и самое важное в его жизни существо… не любит его, не хочет его, оно даже не выбирало его. И никому не известно, как в итоге поведет себя находящаяся во сне этой земной жизни душа, когда столкнется с этой частью сна. Выбор невелик: или сломаться под жестоким осознанием, или ненавидеть в ответ. Или… всё равно любить. Потому что ангел сражался за Сюэ Яна еще до того, как пробился к нему. Он прорывался через бурю еще более страшную, где черные орлы поглощали белых журавлей. Не все журавли, достигшие неба, разворачивались и пулей летели вниз. Только те, кто знал, что там, за этой скверной, есть то, что было ими выбрано, что они захотели выбрать. Ангел услышал молитву и поспешил к её источнику. Это был единственный услышавший мольбу ангел. И его имя…