Проклятый (The Man With No Eyes)

В каждом касании твоем и в каждом моменте,

в каждой строке в каждом движенье,

в каждой частице, в каждом луче,

и в каждой волне, поцелуе, мечте...

Исключительный… невероятный и дикий. Он… мерещится мне повсюду… в этой темноте, в этой стылой тишине, когда я остаюсь один. Исключительный… и сладость подползает к бедрам, что-то огненное скользит вокруг сердца… и в него. Чувственное… что даже страшно. И настолько… живое, всеобъятное и необъятное одновременно. Исключительный… и других таких нет. Он дышит, и я… ощущаю это, как ощущала бы природа ветер в горах. Горы — то лёгкие, ветер — то дыхание. Легкие открываются, затягивают в себя ветер… и он мчится, бьется… оседает, плененный. Держу его в себе, хоть даже удавился бы им, а всё равно держу. Но он сопротивляется, там… есть еще его, этого человека, он манит отпустить то, что уже исчерпано и сделать еще один глоток. Еще один… еще один глоток. И я глотаю. Он держит моё лицо своими ладонями, и мне кажется, что я смотрю на него. Не из мрака… а из бездонных озёр моих темных глаз. Глоток… я сглатываю. От его бедер исходит влажный жар. И я… смотрю на него, на это… колдовство. Оно возвышается надо мной, оно держит меня… всё еще манит. Он касается моих губ своими пальцами, размазывая то, что осталось. И улыбается. Кажется, он не видит того, что я его вижу. А я… знаю, что вижу его. И не понимаю, как. Я же… но это ведь не в первый раз. Его неистовство, его… буря, пленила меня тогда, когда я думал, что вхожу в неё, чтобы умереть. Я понимал, что есть даже самые высокие пороги боли, но не знал насколько я стоял к ним лицом. Себя… не знал. Он стал зеркалом этих порогов, он добивал меня… без жалости, без поблажек. Бил и бил… плакал. Кричал. Угрожал. Кто я, чтобы сказать ему «моя боль сильнее твоей». Кто я, чтобы заплакать, в то время как он делал это кровавыми слезами еще до того, как лишь физически кровавые слезы стало всем, что у меня осталось… Я просто… так хочу любить тебя. Я… тебя люблю, люблю тебя. И ты мне не поверишь, ты убьешь меня, если такое услышишь, если я… такое тебе скажу. Ты станешь кричать, проклинать… и плакать. Потому что не поверишь мне, ты не поверишь ничему, что дает… надежду. Ты уже прошел через это, и ты знаешь, как надежда сводит человека с ума. Я бы отрубил свои руки, дабы стали они для тебя ложем в те дни, когда они уничтожали тебя. Ты кричал, звал и плакал… и никто не приходил. Ты был один и это просто… сумасшествие. Куда смотрели боги? Куда смотрели… люди. И где… где же был я? О боги, боги… где был я?! Меня не было. Я… не был рядом. Но я хочу. Моё сердце… стонет от боли, сжимает мне грудь. Я шепчу всё это, шепчу в страхе быть услышанным и в то же время страстно желающий услышанным быть. Тобой. Но ты мне не поверишь, и правильно сделаешь. Как же сильно я хочу тебя любить… Тени расползаются, шёлк твоих волос щекочет мне лицо. Я льну к тебе, или же ты поднимаешь меня? Мне кажется, что это я на дне и ты… понимаешь меня. Ты никогда не падал, это просто… иллюзии, навеянные демонами этого мира. Ты… сияешь, ты не можешь быть на этой земле. Так почему… что же ты здесь делаешь? Солнце и луна сошли с ума, раз упустили тебя. Ты… море? Море ведь тоже сияет. Да… да! Вот же оно! Сияющий при уже имеющихся луне и солнце… значит ты — море. Прекрасная, волшебная, будоражащая водная гладь. Я никогда… не видел моря. Слышал о нем, даже читал. Люди… так красиво описывали его, рисовали, пели о нем. А я… не видел. И уже никогда не увижу. Так жалко. Моё море… «Ты моё солнце…» Я очнулся от наваждения. Кто это сказал? Снова химеры, снова тени… и твое тепло рядом. Мы словно… отделены от всего света, замкнуты во влажной ракушке наших сплетшихся тел. Ты стонешь и это… побеждает меня. Твой голос звучит как рокот волн, которых я никогда не слышал. Или… «Мне снилась лягушка…» Ты стал смелее и даже доверяешь мне свои сны. Я так… взволнован, когда ты делишься со мной своими мыслями, даже если для тебя это лишь бросить пару слов. Да, бросай… даже как объедки бросай. Для меня это ценность и дар — ведь ты обращаешь на меня внимание и в этот момент возможно… думаешь обо мне. Тебе снится лягушка, а я робею, совсем не зная, что на это сказать. Как… как мне ответить? Расспросить о сне? Или поведать тебе, что лягушка — лунное существо, относящееся к принципу Инь и символизирующее лунное женское начало? «Ты съел моё солнце!» Он напек блинов. Это что… мне снится? Я даже не помню… какой это был день и день ли. Нет. Это была ночь, он напек их ночью. Он. Напек. И спросил меня, хочу ли я. Мы были голодны… мы хотели есть. Они были… жёлтыми, да? Большими и красивыми… и сладкими, мягкими, как… твои губы. Он лег на кровать и ел, перемазавшись жиром как кот в сметане. Я… чувствовал, ощущал эти запахи. Сладкое масло… чавкающие довольные звуки. Он был обнажен. — Солнце, — вдруг услышал я. Кажется, я снова где-то потерялся, я не помнил начала этой сцены. Кажется, я тоже съел… а потом сел на кровать. И он ел… мы оба ели. У нас не было сметаны, а он и не просил. Сделал их жирными… сладкая теплая влажность. Вдруг он источил из себя дивный тонкий смешок и… уложил круглый блинчик прямо себе на живот. — Солнце, — просто сказал он. И в этот момент я понял, что сглотнул вязкую слюну. Я стал наклоняться ближе, я не помнил себя в этот момент. Запах сладкого жира и муки вошел в меня, хотя я предпочел бы, чтобы так глубоко в мой рот вошел именно он. Брать эту часть его тела… я нуждался в этом, а почему не знал. Но я хотел, чтобы этот горячий предмет был в моем влажном рту, я хотел ощущать его плотность, влагу… вкус. Он не был ярко выраженным, это была просто плоть… но я был так голоден к ней, что иногда сходил с ума. Хотелось проглотить, обжечь ею свой желудок. И я обжигал… когда приходило время глотать. Тогда он затапливал меня, и я… кончал. Он кончал в меня, а я из себя. Я пачкал ему бедра, мой орган дрожал. Потом, когда он меня поднимал, я прижимал свои бедра к его, запачканных мною… и мы целовались. Обнимались. Падали на кровать. Сплетались ногами, жались животами, искали друг друга руками. Он гладил мою спину, а я целовал его шею, лизал ключицу, подмышку. Я наваливался на него, мой голос срывался от желания, это были должно быть смешные сорванные стоны. А потом я входил в него и дрожать начинал уже он. Я вплетал свои пальцы в его чёрные волосы, я хотел, чтобы они задушили меня. Но душило другое. То место… в которое он меня впускал. Я погружался в него и… утрачивал себя. Мои пальцы коснулись его кожи. Он, кажется, смотрел на меня. Я ощутил сухие края блинчика. Странно… я думал лишь о том, что теперь его живот будет скользким от жира. Он жарил на топленом масле, бросив в него сахар. Как же он любил сладкое… а сейчас полюбил то, что делают из молока. Это… осознание подсказывало мне, что это было необычно, что я должен обратить на это внимание. Но я не обращал. Я… понимал лишь то, что он сейчас голый передо мной и на его животе… солнце. Я укусил. Поддел языком край и зажал зубами то, что оказалось у меня во рту. Мои руки вдавились в кровать, я словно хищник низко пригнулся и… стал есть с его живота. Стал есть солнце. И я ел… я продвигался губами, чувствуя, как попеременно вздрагивает его живот. Ты смотришь… да? Я съем всё, я… хочу съесть. — Ты съел мое солнце! — я так и не смог понять какие чувства он испытывал в этот момент. Но он не гнал меня, не бил… я только по этому различал, по-настоящему зол ли он был. — Да, съел, — ответил я. — Я всё… съел. Он, кажется, смотрел на меня. — Моё солнце… — тихо сорвалось с его губ. Тарелка с блинами всё еще была рядом. Мой рот полнился слюной, и я тихо, но низко выдохнул. Стал покусывать… целовать тот живот. А он откинулся на подушки, его разжатая ладонь хлопнула по верхнему блину. Он смял его своими пальцами и вот так дико направил к своему рту. Стал… есть, пока я целовал и лизал сладкую влагу на его животе. Его живот… блестел от жира, сладкого жира. Брюхатый… Что это было? Я не отрывался от той части его тела, которая сильнее всего волновала меня. Но… что это? Ты стал… больше? Ты… потолстел. Я словно задохнулся этой мыслью. Мне так захотелось… а он ел, всё ел и ел. Раскинутый на подушках, наслаждающийся и мной, и едой. Ел сладкие блины, чавкал. Я слышал, как он сглатывает. — Чего тебе хочется? — мой голос был преисполнен мольбы. — Пожалуйста, скажи мне, чего тебе хочется. Я хотел, чтобы он всегда чего-то желал. И быть тем, кто бы это немедленно исполнял. Я хотел… дать ему всё, абсолютно всё, я хотел, чтобы он был переполнен желаниями и капризами, я хотел служить ему и исполнять его прихоти. Кажется, в этом… я находил смысл не столько своей жизни, но и всего существования в целом. Я был полон сил, о которых до встречи с ним не знал, и эти силы… душили меня, если оставались неподвижны. Я был готов сделать для него всё, я именно хотел всегда что-то для него делать. — Не сладко, — сказал Сюэ Ян и опустил взгляд своих чёрных глаз на меня. — Иди сюда. Моя рука нырнула под кровать. Там был горшочек… с каким-то вареньем. Или с мёдом. Это было что-то из меда. Это было… розовое варенье. Откуда оно у нас? Почему я… потянул руку вниз? Не было причин размышлять, не было сил тратить на это драгоценное внимание разума, которое всецело должно было принадлежать только ему! Я достал её, открыл… Сюэ Ян выгнулся на постели. И, нависая над ним, я стал лить на него сладкое и вязкое. Оно упало ему на грудь и стало расплываться. Сюэ Ян засмеялся и коснулся кончиком пальца сладости. Потом поднес ко рту… обвел вокруг кончика языком. Я задохнулся. — Не сладко, — он провел кончиком пальца по своим губам. — Совсем… Я утратил понимание о том, кто я. В этот момент… я полностью растворился в нем. Он выдохнул и согнул ноги, ловя меня руками и ногами, когда я впился в эту сладкую влагу своим ртом и губами. Он сразу же с полунизким рыком стал опутывать меня своими ногами и руками, привлекая к себе. А я всё лизал и лизал… слизывал, как безумный щенок. Он целовал мои волосы, привлекал к себе. Моя грудь прилипла к его. Я даже не знал, что был без одежды… совсем. Как и он. И он видел меня… голым, видел всего. И не отвращался. От этой мысли я… провалился куда-то. Его ноги опутывали мои ягодицы, давили на бока, поясницу. Его мягкое тело… мягкое? Ты потолстел… А реально ли всё это было? Да… да. Он тогда пек блины, я это помню. И мы… ели. И занялись любовью. Снова. И снова. Пока ночь не сменил день, и мы… спали. Блины остыли и затвердели. Я чувствовал, как ем их даже в своих снах. Мы обнаженные были… но что-то настойчиво стучало в сознании. Мне всё казалось… что мы не одни, что есть кто-то еще. Я бросил взгляд на стул у стола. Там… кто-то сидел. И ел то самое розовое варенье. Кажется… я её знаю. Но что ей здесь нужно? — Русалка больше не будет плакать, — тихо коснулся моих ушей её голос. — А вот он… Мои руки сжались крепче. На нем. — О чем вы? Она промолчала, опершись подбородком на ребро ладони. Отвела взгляд. — Ты съел солнце, — только и сказала она. — Значит… остается только луна, которая… правит над морями, над приливами и отливами. Это будет так кстати… верно? — О чем вы? — повторил я свой вопрос, но она снова не ответила. — Если сравнивать затмение со зрачком, — её голос стал глубже, выше, — переходя к самой форме глаза, особенно если это лунное затмение, то что мы увидим? Черный зрачок… в ореоле белой радужки. А где возможна белая, молочная или светлая радужка? Только у глаз, которые слепы. — Но ведь у меня глаз совсем нет. — Я знаю, — её губы тронула легкая улыбка. — Но когда солнце и луна встречаются… око пробуждается. Зрит. Смотрит. Ты хорошо рассмотрел, Сяо Синчэнь? Ведь твои глаза… наконец-то открыты. Ты стал зряч, когда в твою жизнь вошло затмение. Но это только начало. Потому что прошлой жизни уже нет — теперь есть новая, и она лишь зародилась, еще не отжила себя. И линии твоей судьбы говорят мне, что грядет еще одна волна… та самая, Сяо, из той жизни, в которой ты выбрал… неправильно. — Я выбрал неправильно? — пораженно прошептал я. — Она испытает тебя снова, — сказал моя наставница. — Посмотрим, выучил ли ты урок. Тебе предстоит… а впрочем, может и не тебе. Ведь ты не был один в тот день. Может, если бы «он» успел. И уже не имеет значения, справишься ли ты. Когда рок злой судьбы накроет тебя… ты ослепнешь снова. Но ты должен, — голос её стал ниже, — должен через эту волну пройти, Сяо Синчэнь. Потому что когда даешь ей пройти через себя, то только тогда… она больше не будет гнаться за тобой. Ты обернешься и обнаружишь, что она… ушла. А ты остался. Ничего не останется… только ты. Понимаешь? Я бы ответил честно, но промолчал. Ответил бы, что не понял, но глубинный страх вдруг поднялся во мне. Волна… из другого времени, другого… меня. И там эта волна погубила меня. А тут? Я выстою? Меня… спасут? — Я не хочу умирать, — откровенно сказал я. — Не могу себе этого позволить, не могу… оказаться там, где не будет его. Или чтобы он остался там, где нет меня. Она легко улыбнулась. — Приготовься, — тело её неслышно поднялось с места и распрямилось, — вот-вот грянет этот шторм. И он действительно грянет. Застынет в пространстве между небом и землей, хлынет на мишень дождями. Он там, стоит в этом водном шуме, уничтоженный и разбитый, задыхающийся от раны, нанесенной ему в самое сердце. Рядом с ним другой, он смотрит… мокрый от дождя. И смотрит неподвижно. И он не выдерживает. Вскидывает руку, в попытке перерезать себе горло. Звучит звук грома и мысль о том, что шторм — это крик небес, последней пробегает в разуме, который вот-вот себя уничтожит… Dark Motivational Music — RISE