Проклятый (The Man With No Eyes)

Утро началось со скандала. Потому что Сяо Синчэнь забыл о сметане, а Сюэ Яну аж в печенку врезалось съесть именно сметаны. Он орал, пока пил свой чай с маслом, который булькал где-то у него в горле, как, собственно, и этот разразивший небеса гром, который он безжалостно обрушил на голову Синчэня и, кажется, даже в какой-то момент получил от этого какое-то извращенное удовольствие. Сяо Синчэнь побежал на рынок за сметаной, но когда вернулся, Сюэ Ян уже спал. Горшки с солениями были перевернутыми и пустыми, он съел всю кашу, то есть полный горшок, да так, похоже, старался, что исцарапал дно горшка — видимо, не мог успокоиться. пока не отковырял бы каждый кусочек. И заснул, сытый, но всё равно хмурый. Проспал он так, наверное, часа четыре, после чего пробудился, потерянный и совершенно несобранный, поковылял на слегка опухших почему-то ногах к столу, где стоял принесенный Синчэнем кувшинчик со сметаной, да такой плотной и жирной, что аж скулы сводило. А Сюэ Яна будто перемкнуло. Проигнорировав ложку, он с полным ртом слюней засунул в кувшин как нос, так и руку, и ел до тех пор, пока не перемазался в ней до этого самого носа, икнул, и мягко, как осенний лист, славировал на пол, уснув прямо под столом. Там его, собственно, и нашел Сяо Синчэнь, его и пустой кувшинчик из-под сметаны. Подняв его отнес на кровать, где Сюэ Ян, пока спал, всё равно причмокивал губами, продолжая есть сметану, только во сне. Ему снилось, как он сидит в самом центре озера, вокруг полно квакающих лягушек, а он сидит на папоротнике, голый, и ест сметану. И только лягушки вокруг. Резко пробудившись (еще через три часа сна), он увидел, что Синчэнь сидит рядом с ним. И вдруг так осчастливился, так широко улыбнулся, да так радостно засмеялся, что Синчэнь совсем уж… растерялся. — Синчэнь! — он протянул к нему руки и кинулся к нему в объятия. — Ты ждал меня, да? Ждал? Смеясь обнимал его, еще смелся, улыбался, и был такой счастливый… что Синчэнь вообще не понимал, как себя вести, однако окрыленный его счастьем был готов сделать всё, что угодно. — Синчэнь, Синчэнь! — Сюэ Ян смотрел на него, держа за щеки, и так счастливо улыбался, что незрячий Сяо Синчэнь буквально воочию видел это полное счастье лицо, эту алую улыбку, эти… сияющие восторгом глаза. — Сяо Синчэнь, Сяо Синчэнь! А мне снова снились лягушки, представляешь? Представляешь? И пошел на него, втиснулся ему на грудь, обнимая за шею и прижимаясь. Сяо Синчэнь мигом сориентировался и обнял его, подняв на руки, как ребенка. Сюэ Ян так и повис на нем, всё еще смеясь и улыбаясь. — Покатушки, — стал упрашивать он. — Давай покружимся, а? Покружи меня, покружи! Сяо Синчэнь, выключив свой разум и полностью перейдя на желания Сюэ Яна, стал кружиться вместе с ним на руках. Он хорошо держал баланс, и пока кружился, Сюэ Ян аж визжал от восторга. Его волосы были распущены и дикой волной следовали за движениями водоворота. Они кружились, и Сюэ Ян разве что не визжал от восторга. А Сяо Синчэнь… прижался к нему. Крепко. И всё, всё впитывал. В этот момент он чувствовал, что готов отдать всё, даже то, что физически невозможно было отдать. Стать небом, солнцем, землей, миром, раем… всем — только бы исполнить любое желание этого человека, который улыбался как сам ангел и смеялся будто божество. Сюэ Ян убрал ноги с его боков, опустился на пол и, пошатываясь, взял его за руку и точно так же шатаясь направился в сад. Там он кинулся кружиться уже под небом. Сяо Синчэнь, остановившись под навесом, «смотрел» за ним. А Сюэ Ян смеялся. Его сердце пело и, казалось, голос вот-вот тоже запоет. Расставив руки, кружился под небом, чувствуя какой-то невозможный прилив счастья. А когда на землю опустилась ночь, привлек его к себе уже совсем без смеха… потому что этой ночью они занимались любовью в их диких садах с яблоками, грушами, ягодными кустами. Разложились в высокой траве, обнялись… целовались и грели друг друга. Пар поднимался от их разгоряченных тел, цикады пели, а губы влюбленных… шептали. Утро встретили в траве. Туманное, влажное утро, когда вся трава была в росе. И они тоже… но уже в своей «росе». Сюэ Ян проснулся первым и с удивлением осмотрелся. Туман… как молочная река, сизо-белая, стелющаяся и текущая одновременно. Туман был даже выше травы, в которой они лежали, и пребывая в нем, Сюэ Ян ощущал, как находится в каком-то… явлении. Сяо Синчэнь скоро пробудился следом. Немедленно прижался со спины, обняв руками — грел. А Сюэ Ян смотрел, да так, словно вообще впервые наблюдал мир. Туманное утро, и пробуждающееся пение птиц. Влага и запах травы, запах земли, шорох листвы… тепло, прижатое к спине. — Это… чудо какое-то, — он смотрел широко распахнутыми глазами. — Боже мой… чудо. Он не мог налюбоваться. Туманная гладь, приглушенный цвет зеленой листвы, белое небо… словно край самого света, где они — только вдвоем. Два единственных человека в лоне природы, плывущие, как и этот туман — между небом и землей. — Синчэнь… — Сюэ Ян даже не моргал, — это… сон? Мы спим? Сяо Синчэнь не отвечал. Он никак не мог отойти от ночи. Сюэ Ян… был неподражаем. Великолепен. Он так любил его… был таким открытым, горячим, ласковым… да, очень ласковым. Он шептал ему нежные слова, прижимался своим телом, гладил, целовал. Невероятно, но он снова видел его. Видел среди темной синевы ночи, над головой которого, словно корона, сверкали звезды… и его черные глаза тоже сверкали, будто ловили отсвет драгоценных каменьев. Сяо Синчэнь был околдован. Он касался его лица, гладил, ласкал… и не мог поверить, что это реальность. Там в ночных садах, они занимались любовью, и Сюэ Ян пел… песню наслаждения. Шептал слова любви. И был… прекрасен. Его тело, его жар, его… влага. Сяо Синчэнь приникал к этой влаге как путник в пустыне — к воде. Не стеснялся ничего, хотя внутри него билось — цикла нет, Сюэ Ян в полном ладу со своим телом. Но всё равно… не стеснялся. Пил его спереди, ласкал сзади, целовал и целовал, до самых пальчиков, гладил, обласкивал всего так, словно под этими ночными небесами владел сокровищем, цена которому — весь свет. Не земной — небесный, вселенский… мировой. Никаким миром не оплатить владение этим человеком. Миров много… а он один такой. Единственный… единый. И там, в ночных садах, обнимая его, Сяо Синчэнь понимал, что до этого… не жил вообще. Не было жизни, не было… он призраком блуждал, и только потом родился, а сейчас… живет. В нем… через него и с ним. Сяо Синчэнь раскинулся под ним обнаженным, развел руки. Как высоко вздымалась его грудь и как опалял он своим жарким дыханием! — Еще, — шептали его губы к нависшему над ним Сяо Синчэню, обнаженным, чье белое тело сияло среди ночной синевы. — Еще… Еще и еще… так и было. Любовь в ночных садах, среди пения цикад, сверчания сверчков, глухого уханья совы, взлетного пения ночной птицы. Сорваться бы да побежать в леса… да только уж больно покладистой была трава, уж больно мягким было это ложе, хоть и лежал Сюэ Ян не в самой траве, а на одежде, что была раскинута на ней. Он был обнажен, он был так счастлив своей обнажённости… как никогда в жизни. И чувствовал себя… хорошо. Ночной воздух обтекал жаркое веяние его тела, влага поцелуев стекала по коже будто вода. Закинув его ноги себе на плечи, Сяо Синчэнь целовал косточки и гладил бедра. Он не входил в него, просто был прижат… целуя так, словно к чему-то священному губами прижимался. А Сюэ Ян пьянел от этого. Пьянел от синевы ночи, пьянел от запаха травы, от пения цикад, уханья совы… растворялся в этом так, что больше не хотел вновь собираться в свое тело, в ощущения самого себя, своей личности. Дом на краю света… и лишь двое в том доме, двое в том мире, на самом краю… Сердце Сюэ Яна пело, голова была пуста, а душа… летела. И падала. Летела и падала. И крыльями взмахивать не нужно было — он как-то висел в воздухе, не взлетая и не падая, а просто… обтекаясь воздухом, как водой, точно в потоке был. И вот такого его, красивого, как морская жемчужина, и видел Сяо Синчэнь. Красивый… самый красивый, краше нет и быть не может! Совершенный, пылкий, дикий, нежный, обжигающий, страстный… невозможный. Невероятный и исключительный. Единственный… единственный, единственный, единственный! И глаз не нужно было, чтобы понимать, что такой человек — жемчужина. Жемчужина, зреющая в перламутровой ракушке на самом дне моря, укромно скрытая среди тайных коралловых лабиринтов, среди гибкой зелени водорослей, среди обитателей морского мира. Никто, никто не в состоянии осквернить этот жемчуг… разве что сон, сон о жизни, который печалит, который жалит, ранит… убивает. Но даже так… к этому жемчугу всё равно не достать. Лишь русалка, эта мистерия, страстная хищница, чья мантия — морская пена, прибивающая к берегу, способна поднять эту ракушку на поверхность, а там, вручив в руки дорогие, отдать тому, для кого жемчуг этот станет сердцем. И она подняла его… тому, кто со слезами на глазах ждал, кто уже любил! Она отдала этот жемчуг ему, ракушку не нужно было вскрывать насильно, как это пытались делать; «ему» она открылась сама, открылась в руках русалки, держащая эту ракушку сложенными в лодочку ладонями, отдавая её тому, кто дышал на неё и не мог надышаться. Жемчуг… и самый прекрасный в мире человек. Самый красивый, самый великолепный… загадочный. Полный тайн и штормов, бушующее море и пенный штиль одновременно. Он зовет, он гневается, он смеется… Синчэня она погубила. Чувствовал — погибает. Всё внутри дрожит, будто он истощен голодом, а сердце — бух-бух, бух-бух, бух-бух. Так и рвется из груди, так и рвется! Сюэ Ян ощущал дрожь его тела, позвал руками к себе. Сяо Синчэнь прильнул и вот тогда стал буквально трястись. Сюэ Ян обнимало и целовал макушку, гладил… а Синчэнь всё трясся, до такой степени рвались из него чувства. Они всё его тело выпотрошили, окольцевали, будто хотели сорвать его плоть, чтобы приникнуть к Сюэ Яну, ведь плоть мешала. Сколько ни прижимайся ею, сколько не втиснись, а слиться так, чтобы не разделило, не получалось. Пот смешивался, жар, влага, шепот, губы, сокровенные места… а всё равно не было таких нитей, чтобы сшить две плоти целиком. Но тогда, может были нити, которые сшили бы две души? Об этом и небо не могло сказать. Ночь щедро разливала свои запахи, точно радушный хозяин вино за праздничным столом. Запахи солодили воздух, пьянили, насыщали. Дышать… нигде так не дышалось, как здесь. Казалось, что в иных местах они вообще не дышали, а… задыхались. А тут… дышали. И ночь была полна душистого веяния цветов, сочности травы, свежести неба, сладости ягод, груш и яблок. И в этой ночи, казалось, зарождалось что-то, что было всегда. Всегда — это без рождения и без смерти — всегда. Оно не рождается, а потому и не умирает. Оно не имеет начала, а значит и конца. Его не отыскать, потому что оно никогда и не терялось. И его не потерять, потому что оно всегда… всегда рядом. — Всегда… — прошептал Сюэ Ян, — всегда и никогда. А мы просто… между, постоянно между. То к одной стороне склонимся, то погибаем под другой. Это так… мучительно, не правда ли? Сяо Синчэнь не ответил, потому что не понимал, к чему он клонит. Просто… слушал. Ощущая влагу в расстелившихся туманах, думал лишь о том, как эта молочная вуаль стекает по коже того, кто рядом с ним. В одной лишь… коже. И в этом была такая страшная… невинность, такая доверчивость, открытость. Невинней всего в этом мире лишь младенец, он наг и беззащитен, хрупок, чем и драгоценен. Обнаженная кожа Сюэ Яна… горела, это был пламень так схожий с тем, который горит драгоценным камнем в волосах, украшенных диадемой или шпилькой. Волосы Сюэ Яна никогда не были украшены драгоценным пламенем ограненных камней, однако… куда более драгоценный пламень горел в самой его голове, сверкал и переливался бесконечной живостью ума, быстротой мысли, разумностью суждений, оком проницательности. Сюэ Ян был бесконечно умным человеком, в нем ощущалась мудрость… но не огранённая, тем и ставшая бременем, поскольку не было среды, которая всколыхала бы это пенное море мысли так, чтобы не во вред оно шла, а во благо… самому себе. Тяжкая, тяжкая жизнь… тяжкая доля, тяжкий груз непосильного стыда, ненависти и нелюбви. Но теперь, теперь… Сюэ Ян вдруг выпутался из обнимающих его рук и встал в полный рост. Он был всецело обнажен, Сяо Синчэнь тоже был раздет. Стоя в траве среди белесых паводков утреннего тумана, Сюэ Ян скидывался на какое-то фантастическое существо: его белая влажная кожа переливалась перламутром, его чёрные волосы спадали на плечи и спину, обрамляя лицо придавали и без того черным глазам какого-то мистического блеска и глубины. Алевшие, точно раздуваемый чьим-то дыханием уголек губ был мягок, как спелая ягода, разводящая своим красным боком гладь молока. Что уже говорить о теле, которое были гибким, мускулистым, манившим своей красотой, своими линиями… и шрамами, коих было много. Однако тот, который живьем врезался Сяо Синчэню в сердце, находился там, где никто из насильников Сюэ Яна не трогал… но тронул он, однажды, пусть и по незнанию, пронзивший его мечом. Там, прячущийся в поросли темнеющих волос, скрывалась ровная, почти идеальная линия, оставленная Шуанхуа. И за все прошедшие годы Сяо Синчэню так и не удалось забыть… Сюэ Ян вдруг зашевелился и сделал шаг. Сяо Синчэнь привстал, пытаясь «высмотреть» то, что же он делал. А Сюэ Ян, вдохнув в себя туманной влаги, вдруг отчего-то улыбнулся и, повернувшись к заклинателю, стал его обходить… кругами. — Поймаешь меня? — его голос звучал ласково, но вместе с тем игриво. — Поймаешь, поймаешь? Вопрошал, словно бы совсем не боялся, что их могут увидеть. А впрочем… не увидели бы. Пусть сад находился на заднем дворе, но и там он был огорожен высоким забором, правда прогнившим от времени, но всё равно высившимся. Кончики пальцев Сюэ Яна коснулись плеча Сяо Синчэня, и тот ощутил это так, как если бы что-то коснулось его души. Мурашки забегали глубоко под кожей, касание получилось такое, что Сяо Синчэнь стало немного плохо от того, как это было хорошо. Они сейчас… были обнажены, два обнаженных человека под необъятным небом, словно бы на глазах у всех богов. Не скрывающиеся как звери в своей пещере, а вышедшие на свет в том, в чем их и создали — в коже. Неизвестно почему, но Сюэ Ян начал смеяться, и, прижав кончики пальцев, которых коснулся Синчэня, к своим губам, сверкнул глазами, хлестнул своим рыкнувшим оскалом и, засмеявшись, пустился кружится, переступая своими босыми ногами во влаге тумана росы… дыхания, манящим паром извивающееся из глубин его груди, выбирающееся на свет божий между двумя алыми лепестками разгорячённых красных губ. Сяо Синчэнь встал и, не стесняясь перед зрячим Сюэ Яном своей наготы, начал подступаться к нему, вытянув вперед руки. Глаза Сюэ Яна сверкнули отчетливей, он снова рыкнул этот свой задорный смех и стал игриво убегать. Сяо Синчэнь в движении присел на одно колено, ладонью ощутив мягкость крепких, налитых соками стеблей травы, и, снова поднявшись, стал делать более быстрые шаги. А Сюэ Ян кружился вокруг него, далеко не убегал и только смеялся, смеялся, смеялся, радостно ему было, ох и радостно. Его смех походил на пену, качающуюся на изумрудной волне, той волне, которая уже накрыла одно встревоженное сердце, встревоженное чувствами, встревоженное взмахами крыльев, ведь птица, дрожащая в клетке одной груди, то и дело порывалась к солнцу, которое звало её, завлекало за собой… обещало, словно бы обещало. Он… обещал. Своим смехом, роскошью своей кожи, даже своим дыханием — всё говорило лишь об обещании мира, который любовно приютит одинокую душу. И в каждой росинке она будет, в каждой травинке, в каждой капле, в каждой волне, в каждом стебле, в каждом плоде… в каждом слове. Столкнулись, как ветер встречается с волной. Дрожь прошлась по телу, когда кожа снова нашла кожу. Дыхание хлынуло стеной, налетая на другую стену, но такую… мягкую. Оказавшись друг у друга в объятиях, они замерли, лишь грудь их вздымалась… и влага тумана завихрилась вокруг. Сюэ Ян молчал, завороженно не спуская глаз с лица Сяо Синчэня. Его пальцы проникли ему в волосы, слегка надавливая на кожу головы. Сяо Синчэнь задрожал. — Дрожишь, — и себе дрожащим голосом выдохнул Сюэ Ян. Он совсем не понимал, то ли от внутреннего жара его начинает потряхивать, то ли от утренней прохлады. Они всё же голые были, совсем без ничего. Сяо Синчэнь молчал. Его чувства… сложно было описать, ведь он… тонул. И совершенно себя в этом терял. Хотелось… упасть, вот прямо здесь взять и упасть. Задрожали бы колени, поджилки, ноги лишились бы сил. — Я… твой, — и так выдохнул это, словно в сказанном слове запечатлел всю свою душу… до самой последней частицы, до самой последней крупицы. Услышав эти его слова, Сюэ Ян задержал дыхание. И тот, кто хотел ослабеть и упасть, вдруг с силой подхватил того, кто, находясь в его руках, начал падать. Сюэ Ян просто свалился с ног, и Сяо Синчэнь, отреагировав мгновенно, успел его поймать. Как два листа, сорванные с ветки ветром, они быстро, но плавно упали в объятия травы, зачав так неистово целоваться, что и боги, немало смутившись, наслали на этот дом на краю света больше тумана, дабы самим не упасть, дабы… выстояло столь могущественное единение мир.