Проклятый (The Man With No Eyes)

Он падал так, как, наверное, на падает первая любовь. Не упал бы с ветки и цветок. Не упала бы башня, сраженная осадой вражеских войск. Падал… как падает темнота на глаза умирающего, падал, как тишина в моменты столкновения чего-то такого, что останавливает само время… даже жизнь. Крупица пыли замирает в воздухе, взмах крыла птицы будто пойман на крючок, и виден переливчатый узор самого тонкого пуха, видны щетинки крепкого сильного перышка. И всё же, наверное… он пал только так, как падает венец на голову победителя, венец, украшеный цветами, золотом… и запахом любви. Сюэ Яна даже не успело застать врасплох то, что его колени подкосились, всего секунда — и он уже в объятиях, крепко удерживаемых его руках. Но он упал не на колени, тело его качнулось под углом, из-за чего, когда Синчэнь поймал его, движения тела Сюэ Яна заставило его повернуться, а слишком большой вес утратившего опору тела вынудил искать опору в собственных коленях, что так же преклонились к земле. Так они и упали, держась в объятиях друг друга, упали, смотря друг другу в «глаза». Сюэ Ян смотрел, не мигая, странное потрясение угадывалось в его взгляде. Оно… было испуганным, было восхищенным, заледенелым, горячим… влажным. И когда они оба упали в траву, без единого слова тела, как заколдованные устремились друг к другу, да так, что всё, всё исчезло: и сад, и небо, даже хладная влажная земля, в траве которой нашли себе пристанище два тела, укутанные парами тумана, прохладой воздуха и дыханием, полнившимся безответной, налитой соками жизни любовью. Еще до того, как упал, Сюэ Ян утратил себя. Не помнил услышанных слов, но в груди клокотал смысл этих слов, скребся, щекотал, раздувал пламя его сердца, змеился под кожей, вынуждая каждый волосок встать дыбом. Помнил лишь смысл… не само слово. И чувствовал себя так, словно всю жизнь был коконом, и вот сейчас, пробиваясь через него, на свет спешит вырваться зачарованная плодами любви бабочка, красивая и дикая. Прорывая себе путь через его грудь, она спешит выбраться из кокона боли и страха, отчаяния и смерти, коими Сюэ Ян был окружен всю жизнь. Но не по той причине в глазах его зажемчужились слезы, не по той причине лицо его, что достаточно умылось в утренней росе, повлажнело от притока крови самой души — слёз. Его черные волосы разметались и смешались с зеленью травы. Эти длинные черные змеи роскошно смотрелись на зеленом ковре дикорастущей зелени, и казался этот вид таким немыслимым чаровством, что и увидишь, а не поверишь. Обнаженный, с опущенными веками, с близким к экстазу выражением лица, в коем губы разомкнулись, а брови высоко поднялись, побледневший от холода, но покрасневший от внутреннего жара, Сюэ Ян раздвинул свои бедра и, скрестив ноги на теле Сяо Синчэня, так прильнул его к себе, словно пытался втянуть в свое тело. Он взвыл, застонал, его разум и сознание были далеко от тела. Ветер, точно подглядывая, шелохнулся в траве, где-то в лесу зазвучала утренняя песнь соловья, а туман, казалось, сгустился еще больше, точно одежды, падая на нагие, пристрастившиеся друг к другу как к наркотику тела. Всё, что сейчас имело значение, и всё, что существовало в этом мире, было заключено в крохотной, невидимой глазу щели между двумя прижатыми друг к другу телами, сердца которых бились так, как никто и никогда так не спешил друг к другу. Они бились, точно боролись с клеткой ребер, с цепями вен, по которым бежала горячая кровь, даже с кожей, поры которой выпускали соленые соки, а те, не успевая остывать, мигом испарялись из её поверхности, становясь частью окружающего их тумана. Сюэ Ян целовал и не помнил себя в этих поцелуях. Он не ощутил проникновения в свое тело, не ощущал даже трения кожи об кожу — но ощущал что-то другое, что-то, в чем не было ни тела, ни кожи. Забыл себя, потерял, напрочь сгинул под волной этой невиданной красоты, которую породил взмах крыльев бабочки, рожденной из его груди, из тела всей его жизни «до»… встречи с ним. Сяо Синчэнь тоже не помнил себя. Не чувствовал ни своей плоти, ни сжатия на себе чужих бедер, ни холода, ни жара — всё смешалось, и смешалось в такой букет, который просто невозможно было осознать, который невозможно было под какое-то пояснение подтянуть. Немыслимое, недостижимое — но вот оно, прямо в руках… нет, нет — это ты в его руках, податливый и мягкий, как воск, и эти руки сами лепят из тебя форму, сами решают, какой формой тебе лучше быть. Вони кохалися в траві як одержимі, зболені власним горем і дивною палкою радістю, котрої не мали ніколи в житті… Губы Сюэ Яна источали влагу и издавали стоны, он чувствовал себя почти одержимым, если не с ума сошедшим. Дышал не миром, а целым человеком, который влажнел и дрожал на нем, грудь которого ходила ходуном и сотрясалась то от гула стонов, то от наплыва слез. Объятые высокой травой, они, казалось, проникали в неё всё дальше, вот она уже сцепилась на них, мягко подбираясь, как корни, которые зачали питаться от соков их тел. И так красиво то было, ветер качал траву, а в траве качались юные молодые любовники. И любовь их была так же юна… и так же стара, как и мир, который не в одном человеке ту любовь носил. Сяо Синчэню показалось, что он забыл себя. Одномоментно забыл кто он такой. Все воспоминания о себе, о своем характере, о личности, даже о мечтах — всё исчезло, и душа, ища пристанища в памяти, не имела за что уцепиться. А потому настигшие его волны понесли Сяо Синчэня дальше, всё дальше и дальше, пока наконец не выбросили на дальних берегах, где открыв глаза, он увидел зеленые очи той, которую уже видел, которую… любил. Изогнув свой длинный хвост, сверкнув чешуей, точно серебром на солнце, она, русалка смотрела на него. А он не мог этому противиться. Её живот выпирал округлостью, черные волосы змеились по её телу. Он снова приник к ней, снова проник… в неё. Вместо стонов из груди вырвалось пение, и луна закатным солнцем опустилась в её живот… Колени Синчэня сильнее вжались в землю, сильно сцепленные на его боках ноги Сюэ Яна позволили приподнять его тело, и когда он излился, сцеплены они были так, словно разлука означала бы смерть. Схожий с отчаянием вдох вырвался из груди Сюэ Яна в этот момент, он замер, прижатый половинкой лица к его лицу, сжавший ногти на его плечах. А потом… рухнул к его рукам, до побеления вжатых в землю, упал, как венец из цветов. Но были те цветы чистым золотом, и распустились они в сердце, которое больше не умело не любить… /// В следующий раз, когда они очнулись, первым это сделал Сяо Синчэнь. Они лежали на боку, голова к голове, и дышали дыханием друг друга. Туман уже сошел, солнце показалось яснее и радостно залило их нагие тела своим теплом. Боясь пробуждения любимого, Сяо Синчэнь не стал шевелиться, однако сердце его не знало покоя: только «открыл глаза», как тут же оно пустилось вскачь, ведь первой мыслью мужчины было лишь одно — Сюэ Ян. Вот он спит, укрытый лишь невидимой вуалью воздуха, обнаженный, такой обнаженный, что от этого кровь мигом ускоряла свой бег, а вместе с ней бежали и мысли, и чувства… и тоска. Сяо Синчэнь уже скучал по нему, уже не мог дождаться движения струны его голоса, колокольчика его смеха, жара его взгляда, влажности его касания. Будучи при нем и с ним, уже скучал по нему, уже страдание закрадывалось в его сердце. Ах, если бы можно было быть с ним и во сне, дабы ни на миг не разлучаться с ним… но даже брат Смерти, не будучи убийцей, всё равно крал его у него. Сюэ Ян открыл глаза очень скоро, точно мысли Синчэня всё же вошли под покров его снов. Поднявшиеся веки обнажили осоловелый после сна взгляд, зрачки были большими, как черные жемчужинки, и терялись на тле переливающейся темнотой ночи радужки. — Я спал? — еще сонно нахмурился Сюэ Ян и зевнул. — Я тоже, — ответил Сяо Синчэнь. — Но, кажется, недолго. Сюэ Ян, казалось, осмотрелся, видя под ними и между ними стебли примятой тяжестью их тел травы. — Ну и ложе, — в голосе его ощутилась капризность. — Все бока отмяли… — Тебе больно? — встревожился Синчэнь. Сюэ Ян не ответил и начал вставать. Сяо Синчэнь последовал за ним. — Мне бы умыться, — немного устало улыбнулся он, чувствуя, как земля плотными комками прилипла к спине. — Подожди. Несмотря на то, что был голый, Сяо Синчэнь встал и так прошествовал к дому. Сюэ Ян удивленно это встретил и так же удивленно смотрел ему вслед. Он смотрел и не мог понять, смущается ли, наблюдает ли… любуется ли. Сяо Синчэнь был высоким, белокожим… а так четко при свете дня Сюэ Ян его еще не видел. Тем более обнажённым. Когда заклинатель вернулся, он держал в руках полотенце, а присев возле Сюэ Яна принялся вытирать ему спину, плечи и руки. И живот, на котором подсохло семя его любимого. — Знаешь, — Сюэ Ян немного щурился от удовольствия — ему очень нравилось, когда его так обхаживали. — А ты, кажется, стал чуточку крупнее. — Крупнее? — Чуточку, -улыбнулся Сюэ Ян. — Видимо, это работа в полях так тебя закалила, ведь раньше ты был так страшно худ, что почти плакать хотелось. А теперь… Теперь Сяо Синчэнь выглядел крупнее. Неизвестно откуда (не с травы же или круп) он набрал массу, и эта масса неплохо так вылепилась рельефом на мышцах его тела. Плотнее стали руки, отчетливей стала грудь и живот. Сюэ Ян думал обо всем этом, приложив ладонь к этой груди и мягким поглаживанием спускаясь к животу. Бедра Сяо Синчэня налились лишь немного, а вот сзади он так и оставался тощим. У него были длинные, а от того, очевидно, и слишком худые ноги. Но крепкие, в чем Сюэ Ян убеждался не один раз. — Чем займемся? — когда с грязью было покончено, Сяо Синчэнь отложил полотенце и было хотел нащупать оставшуюся на траве одежду. — Может… пойдем гулять? В лесу есть озеро, мы могли бы… — Я не умею. — Что? — Сюэ Ян поднял брови. Сяо Синчэнь немного помолчал. — Не умею… плавать. — Не умеешь плавать?! — Сюэ Ян этой новости, казалось, был искренне удивлен. — А что, на горе не было озер? — Были, — тихо ответил Синчэнь. — И ты, видимо, любовался в них своим отражением, я угадал? Поскольку Сюэ Ян улыбался до ушей, Сяо Синчэню совсем не хотелось как-то поправлять полет его мыслей, что уже нарисовали в его голове столь дивную картину самосозерцания, поэтому скромно кивнул. Даже ему не представить, что это такое, когда сам собой любуешься, чего он, разумеется, и не делал. Но да, смотрел иногда на свое отражение в воде, но не любовался им. — А я вот очень люблю воду, — сказал Сюэ Ян, — а ты… ты скорее как ветер, — и тут же, словно став серьёзней, тихим медленным шёпотом повел: — Что случается, когда ветер и волна встречаются? Он, Сяо Синчэнь знал. Знал, какие пенистые брызги, похожие на россыпь мелкого жемчуга, случаются от этих «встреч». Знал, как этот жемчуг пузыриться на коже, знал, как эта пена точно любовное зелье в нити вен входит, делая из них нити любовные, навечно привязывающие к одному существу, которое молнией окружает одну единственную гору, и тем дороги эти вспышки, что более нигде они не встречаются. Таков был выбор Сюэ Яна, и именно так выглядел этот союз. Грозные молнии, идущие штормом из самого океана, и гора, выбранная именно молниями гора, вокруг которой они вьются, туманы которой эти молнии прячут. И грохочут они, и метают, бури призывают, вспышками и грохотом падающие «венцом» на эту гору… А она одна единственная, и эти молнии тоже для неё единственные. Шабаш, предназначенный лишь для одной «ведьмы», буря, в которой танцевать может лишь один человек. И сердце, которое один раз лишь любить может, и то навечно. Навечно. Сюэ Ян замолчал. Его глаза переливались какой-то фантастической чернотой, влажной и мягкой, слишком очевидно и сильно зовущей. И тот, кто был слеп глазами, но зряч душой, видел этот зов отчетливей, чем увидели бы его другие глаза. Сяо Синчэнь кожей его видел, вдыхал через нос, втягивал своим сердцем. Ощущал… и был раскрыт для этих нежных рук, что эманациями души вились вокруг него, ластились, обещали. И тайною был этот зов, и тайною был тот, кто ему отвечал…