Проклятый (The Man With No Eyes)

Светоч мой,

моё знамение,

в чертогах синевы небес,

где правят бал мгновение и вечность,

где правит солнца тень…

Летит, как дождь… как комета. И звездной мечтой… вторгается свирепо. Не видеть, не слышать… и даже не вдыхать. Он подойдет неслышно… но наброситься, как аркан. И ты объятия откроешь… вдохнешь на полную грудь. Слезы польются потоком, ведь он снова жаждет твоих рук. И безумно, безумно глубоко… ты будешь его любить. Потому что лишь звездный дождь вечен… потому что лишь его одного и стоит любить. Я помню тот день, когда впервые увидел его. День, в котором он не увидел меня. Промчался, пронесся… мира не видя. А я… я ведь меньше мира. И он не увидел меня. Вторая наша встреча… уже не была при свете дня. Но как я мог не узнать его? Жестокий холодный взгляд просто ножом резал, это не сравнить с тем, каким он был, уйдя в себя или полагая, что его не видят. И вот я увидел его во второй раз… и сердце странно зашевелилось в груди. Словно дикая голубка тихо прозвучал его затаенный голос, голос моего сердца. В ответ на… взгляд, в котором я узнал юношу с базара, в глазах которого блестели слезы, а розоватость румянца покрывала нежную белизну щек. Он был таким красивым, что на это невозможно было не обратить внимание. И в то же время… это был живой огонь. Да, огонь. Жестокий, неумолимый… всепоглощающий. Его жар касался не щек — он заходил в сердце. И воспламенял его. Я помнил его взгляд во второй встрече. Ночной город, его фальшивый, но единственный друг… и мой друг, единственный и… неужто тоже лживый? Он, не выслушавший меня, возложивший на мои плечи груз вины и ответственности, которые мне не принадлежали. Друг, которому я отдал свои глаза. За что, зачем… я эти вопросы себе не задавал. Его боль словно вытащила сердце из моей груди, и я… не стал задавать вопросы. Принял, покорно принял груз чужой вины… я не был виновником его боли. А вот он моей… стал. Я отдал ему свои глаза, те самые глаза, которыми смотрел на «него». Него… такого юного и пылкого, непокорного, дикого. Он был подобен цветку, живущему в тенях… и робко, боязненно выглядывающего к солнцу, скрытно, незаметно, прячась. О, мой робкий цветок, нежность моя, сладость. Будь мои руки сосудом, я бы пересадил тебя туда, дабы беречь как от ужасов теней и мрака, так и от палящего света столь страшного для тебя солнца. Есть такие цветы, которые взаправду не могут жить нигде, кроме мрака… но раз я такой цветок в свои ладони пересадил, то разве не могли и его когда-то так же пересадить во мрак? Я помню его глаза. Помню… его резкий поворот головы в мою сторону. Это… не забыть. Всколыхнулись его волосы, жар глаз пронзил пространство, точно лезвием резанул. И взгляд… который невозможно описать словами. Его мягкие губы пламенели в темноте, белизна его лица опаляла холодом. Его глаза, такие красивые, убивающие красоту ночи, пронзили меня насквозь, но этого им оказалось мало: пронзив, они, казалось, вторглись в меня еще глубже, как меч, вонзенный в плоть, который стремился войти до самой рукояти. Я почувствовал себя на коленях перед этими глазами, этим… живым мечом. И я смотрел… тем самым позволяя лезвию входить глубже. И оно входило… медленно, садистки медленно. А он смотрел… как кот, с жестоким интересом, с холодом, опаляющим жаром. Его губы источали пламень, а взгляд походил на сталь. И лишь легчайший румянец, едва овевающий щеки, помогал разглядеть весну, источаемую его красотой. Он был так молод… бутон, а не цветок. Но уже источающий яд. Поэтому мне не забыть ни первый миг нашей встречи, когда он не увидел меня, ни второй, когда он уже увидел меня. Вокруг его белого лица и черных волос будто завихрилось что-то… мне не совсем понятное. Будто… бесплотные токи, переливающиеся искорками нежных розоватых свечений. Мне кажется, это не то, что я должен был увидеть… но каким-то образом увидел. Всего мгновение, меньше секунды… но увидел. И это навсегда запечатлелось в моем сердце, там, где насквозь меня пронзил его взгляд. Этот юноша… был воплощением чего-то живого, и это живое вливало живую воду на мертвую землю какой-то части твоей души. И мгновенно, молниеносно… ты бросал путь, по которому шел, и кидался мыслью и сознанием туда, в эту часть своей души, куда вдруг полилась живая вода… ища его, словно он там будет. Мне не забыть этот взгляд, не забыть эти искры, не забыть холод и жар… как и не забыть то поразительное изумление, граничащее с помешательством, которое отразилось… на лице моего друга. То, как посмотрел на Сюэ Яна Сун Лань… не представлялось возможным объяснить. Потому что его взгляд… был повержен. Он выглядел так, словно увидел призрак. Призрак… который, без сомнений, знал. И боль в паре с неверием и верой одновременно отразились в его глазах… и тут же умерли, задушенные волной непримиримого гнева. — Чего уставился? — грубый, низкий, колючий голос юноши метал стрелы то в меня, то в Сун Ланя. — Чего смотришь?! Он был дик… от страха. Дышал спешно и тяжело, можно даже сказать загнано. И смотрел в постоянном и нервном ожидании нападения. Руки сжаты в кулаки, длинное платье тянется почти до самой подошвы. Не успел я моргнуть, как мой друг вдруг неожиданно сорвался с места и с рыком, в котором ядом текла ненависть, бросился на этого юношу. Тот сверкнул глазами и мгновенно отскочил, выхватив меч из ножен. Я бросился к Сун Ланю, но тот с ревом продолжал нападать. Сюэ Ян, ощутив его гнев, кажется, расслабился и стал вольготней двигаться. Гнев всегда был показателем того, что человек находится в путах эмоций, а такого противника… легче погубить. Сун Лань бросался на Сюэ Яна как на черный рок своей жизни, и глаза его источали боль… — Ничтожество! — Сюэ Ян смеялся, перекидываясь с ним ударами. — О, какое же ты ничтожество! — Замолчи! — закричал Сун Лань. — Не замолчу! — Сюэ Ян зверски оскалился. — Дерешься, как сучка в ожидании того, пока ей присунут. Мерзость! — Агх! Казалось, что Сун Лань его знал. А вот Сюэ Ян его… нет. И они дрались, а после Сяо Синчэнь спрашивал у своего друга, что же послужило причиной такой вспышки ярости. Сун Лань молчал. Повторял только «этого не может быть». А на рассвете, когда думал, что его не слышат… тихо заплакал. И его слезы были похожи на слезы ребенка, потерявшего то, что он любил. Этот эпизод… тоже врезался Сяо Синчэню в память. Но быстро оттуда ушел, вытисненный тем, что Сюэ Ян стал роком уже для него самого…

***

Я тебя люблю…

Он был звездой… в небе горящей. Он был… мечтой, в тишине горящей. Он был… пламенем, на устах прохладных. И был… заревом, тьму разгонявшим. И ни одно из этих чувств не выразить словами. Не описать, не рассказать. Не поведать… ничем и никак. И никогда. Это было рождено на краю света… и краю этому принадлежало. Скрытое, тайное… спрятанное. Никто не увидит, никто не услышит… никто не узнает. Там, в этой вселенной из шуршащих листьев, солнца и весны; там, где солнце ходит по воде, а ветер вторгается в колосья цветов; там, где в похоронном доме спрятана мечта; там, где бережет свое счастье слепой, и где раненный за свой покой горой восстанет… Он там, спрятанный среди цветов, плывущий под водой, гулящий босой, шепчущий без слов, дышащий душой, касающийся огнем… вторгающийся жаром. И влага… стекает соленою слезой, стекает живой вязью, от которой заходится в груди огонь. Он опаляет… светом, пламенем и жаром, горящий падающею звездой. И прямо в сердце он… стрелою проникает. И кто-то молится… чтобы не было это марой из снов. Потому что… он его не любил. И Сяо Синчэнь об этом знал. Но… так, как не любил его Сюэ Ян, Сяо Синчэня не любил никто. Ведь его «не любить»… было оповито пламенем, было… живым. Живая вода лилась прямиком в мертвую душу, вдыхая в неё… жизнь. Влага сочилась, влага стекала… на язык и с кончика языка. Он лизал эту влагу, и он же стекала с языка на кожу. Его кончик — жало. Но без яда. Там жар и боль, как на конце стрелы. И когда этот жар вершин сосков касался, когда блуждал по его телу словно по карте звездного неба… то тот, кто ничего не видел, вел по этой карте так, будто знал каждую на ней черточку, каждый поворот, каждое место, где был зарыт «клад». «Карта» горела. Извивалась. Издавала звуки. Горящий пламень внизу живота багровел и тяжелел от огненных цветов, что распускались упругими побегами дикорастущей лилии, убийцы, способной задушить своим ароматом. Сюэ Ян вытягивался в его руках, извивался; страсть его граничила с безумием и полетом, он всецело его рукам отдавался и не сопротивлялся. Он… наслаждался, он умел, уже умел этим наслаждаться. И наслаждался… отдаваясь и принимая, раскрываясь. Потому что уже не был бутоном — был цветком. И, кажется, был даже чем-то большим… и никто не видел этого. И не увидит. Ни за что и никогда. Хоть небо опрокинься на голову, хоть время обернись вспять — не увидит. Никто и никогда… только он, только он один. Он, который не видит глазами… а видит сердцем. Потому что лишь сердце и может увидеть, а глаза… то веки сердца. И всегда они закрыты.

The Finale II

Danny Elfman

То, как не любил Сяо Синчэня Сюэ Ян, не любил никто. И от этого было так… сладко. Почему-то. Не тягостно, не грустно — сладко. Потому что чтобы не любить кого-то одного… всех остальных нужно просто ненавидеть. И Сюэ Ян ненавидел. А Сяо Синчэня… он не любил. И тем выделял его единственного… своей не любовью. Смотрел на него, потому что не любил, дышал в его сторону, потому что не любил. И спал с ним… потому что не любил. Не любил… потому что так и не смог ненавидеть. — Ты безумие, — держа в руках его лицо, шептал он так, как мог шептать только он, — слепое и умалишающее. Почему не задушить тебя одним лишь взглядом моих глаз, почему не сдавить тебе горло своими пальцами, почему, почему? Сяо Синчэнь не отвечал. Поставь его Сюэ Ян на колени — он бы стал. Зови его идти следом — и Сяо Синчэнь бы шел. Гони его прочь — и он бы не двигался, дожидаясь, пока не обернутся к нему спиной, чтобы продолжать идти за ним. Тень, очарованная светом. Луна, очарованная солнцем. — Ты всё… — шептал известное лишь ему одному Сюэ Ян. А шептал он так… в затмении. — Всё, всё… и ничего, ничто. Почему тебя нельзя просто проглотить, почему нельзя впитать своим телом и носить под кожей, почему? Так бы я знал, что ты всецело мой… и никуда и никогда… Не уйдешь. Сяо Синчэнь распадался в его объятиях, рассыпался и разрушался. Терял форму и очертания… превращался в ничто, которое Сюэ Ян раскрашивал во Всё. Сяо Синчэнь хотел, чтобы Сюэ Ян видел его так, как мог и хотел увидеть только он. И хотел быть именно тем, что видит сам Сюэ Ян. Он в него… как в свое отражение смотрел, при этом себя самого забыв. Очерчивал его «глазами» и не помнил себя никак иначе, кроме как через него, через его форму и содержимое этой формы. Стал живее всех живых, когда потерял себя. И нашел его. А за это… был готов гореть в аду вечно, лишь чтобы вновь его обрести. Был готов пройти через что угодно, лишь бы снова добраться к нему. Был готов… отдать себя на растерзание волкам судьбы, лишь бы снова… с ним быть. Потому что… …так его любил. И эту любовь невозможно было не ощущать. Как холст, принимающий в себя любой цвет, любое движение кисти — вот чем Сяо Синчэнь для Сюэ Яна был. Вот как… дышала сама любовь. Она становилась холстом, на котором можно было запечатлеть всё. Всё, что захочешь и как захочешь. Я стану той формой, цветом и содержанием, которыми только ты захочешь. Всё приму… потому что любовь в глазах смотрящего, и мне этого будет довольно. Довольно того «как» ты не любишь меня. Мне нравится… мне всё нравится. Ты не любишь меня, и мне это… нравится. Потому что именно «так» ты меня и не любишь. Ни одного слова не скажешь, знаю. Но то, что сделаешь… и я весь твой. Ты это… принимаешь. Поэтому мне не нужно никаких слов. Потому что ты УЖЕ говоришь со мной. И не словами. Верно, Сюэ Ян его не любил. И никогда не скажет об этом. Впрочем, Сяо Синчэнь его тоже «не любил». И будет «говорить» об этом всегда. Потому что художник не говорит холсту, как тот ему нужен. В свою очередь молчит об этом и холст. Их связь… выражается в рисунке, в котором они сливаются и через который… смотрят друг на друга. Этот рисунок… волна Млечного пути, с обоих концов которого влюблённые спешат навстречу друг другу, как рука, держащая кисть, стремиться к холсту. Эти двое спешат, чтобы встретиться… а их встреча — это дорога Млечного пути, нарисованная на холсте.

всегда и вечно, бесконечно…

я буду любить тебя