Проклятый (The Man With No Eyes)

Чистя Сюэ Яну яйцо от скорлупы, Сяо Синчэнь погрузился в мысли о разном. Например, какого оттенка в эту пору года трава. Он помнил разные оттенки травы, а в иной момент казалось, что не помнит никаких. Потом, конечно, он признался себе, что за всю свою «зрячую» жизнь так и не удосужился как следует обратить внимание на то, что всегда окружало его стопы — траву, и пусть это даже после потери зрения осталось, однако… не полностью. Трава осталась, а вот краски и цвета… были навсегда закрыты. И почему он был так невежественен? Трава расстилалась у него под ногами и перед глазами. Всё, что нужно было сделать — это посмотреть. А он… куда он смотрел, куда? В свои мечты, пожалуй, в грёзы. И вот не осталось ничего: ни грез, ни цвета. И Сяо Синчэнь понял, что помнит не цвет травы разных сезонов, а скорее свою фантазию о цвете. — Ты там заснул, что ли? — долетел до него голос Сюэ Яна. — Пальцы как лапки у паука, а так долго возишься. — Прости, — Сяо Синчэнь передал ему глиняную тарелочку с маленькими продолговатыми колбочками. — И зелень передай, закончилась. Сяо Синчэнь послушно окунул руку в рядом стоящую плетенную корзинку, доставая оттуда хорошо вымытый и радующий зеленью взгляд пучок щавеля, притом дикого щавеля, не огородного. За ним ему пришлось бежать под самую гору на рассвете, чтобы успеть найти его и срезать до того, как солнце высосет из него накопленную за ночь влагу, а значит — свежесть и сочность. Сюэ Ян, получив желаемое, принялся не спеша смаковать полученное. Это были не куриные, а перепелиные яйца, а с учетом того, как он их ел, можно было подумать, что он перепутал их с семечками. Яйца и щавель стали постоянными спутниками его завтраков в последнее время, и то, сколько он ел яиц… пугало. Притом, что лопал он куриные, притом не самые маленькие. Сяо Синчэню едва удалось уговорить Сюэ Яна взяться за перепелиные, потому что они были меньше. Он солгал, разумеется в страхе перед возможным несварением Сюэ Яна, что у перепелиных желток вкуснее, а белок нежнее. И слава богам, что так оно и оказалось. А вот пристрастие к щавелю открылось недавно. Так-то Сюэ Ян кислого ничего не просил, а тут как перемкнуло. Лимоны он не хотел, кислое варенье тоже. Отыскав где-то в лесу куст кизила объел его начисто, после чего пошел искать еще. Вернулся только глубоко в ночь, таща по земле мешок, почти до верху набитый кизилом, щавелем, какими-то грибами, как оказалось, древесными, но теми, что растут в корнях деревьев под почвой земли. Как он их вообще нашел? Как оказалось — унюхал. Сяо Синчэнь поежился. Сюэ Ян и правда ходил лесом и нюхал кору деревьев, касался пальцами, словно трещины в коре могли как-то указать ему карту поиска, а когда происходил успех, разрывал руками землю у корней. Кизил и щавель он стал носить в карманах и брал их с собой даже когда просто выходил из дома погулять в сад. А выходил он и днем, и ночью. Ходил и… жевал. Смотрел на луну, смотрел на небо, лежал в траве… и жевал. Яйца он тоже клал в карман, но терпения не хватало их чистить, плюс только Сяо Синчэнь мог их так варить, чтобы скорлупка сразу отваливалась и на ней не оставалось белка. — Слушай, — Сюэ Ян проглотил (на самом деле именно проглотил, случайно) — как насчет того, чтобы кое-куда сходить этой ночью? — Ночью? — удивился Синчэнь. Он слышал хруст щавеля и хруст кизила, поражаясь тому спокойствию, в котором пребывал Сюэ Ян. Потому что он ел такое, от чего лицо буквально внутрь себя должно скручиваться, но Сюэ Яну, судя по всему, было хорошо, и он даже не морщился. — Ага. Ночью. — И зачем нам выходить куда-то ночью? — А что? — вдруг усмехнулся Сюэ Ян. — Сожалеешь, что утрачена возможность беззаботно дрыхнуть на мне? — Н-нет, — Сяо Синчэнь смутился. — Я просто… — Мне хочется пойти погулять, — озвучил Сюэ Ян. — Ты совсем меня никуда не водишь, мне скучно. — Но ты ведь не просил. — А я должен просить? — он плавно повернул к нему лицо, изящно изогнув бровь. Сяо Синчэнь этого, конечно, не мог увидеть, но тон, что он слышал… давал ему увидеть еще больше. И помимо скрытого кокетства, Сяо Синчэнь улавливал в тоне этого голоса ленивый покой, а еще… пожелание даже не дергаться в сторону не то что отказа, а вообще малейшего спора. И так получилось, что невольно мысли Сяо Синчэня вдруг неожиданно перетекли в другое. Потому что Сюэ Ян напомнил ему о ночах, когда он мог лежать на нем… или когда сам Сюэ Ян лежал на нем. Когда это происходило… Сяо Синчэнь чувствовал, как Сюэ Ян обнимает его своими бедрами, трясь кожей об кожу. Он обнимал его бедра своими бедрами… и это действовало как русалочье чаровство, не утонуть в котором попросту не достало бы… любви. Потому что эта любовь… сама прыгнет в предложенные глубины, чтобы утонуть с головой, и единственное, что достигнет поверхности, будут… воздушные пузыри и пена, которой станет влюбленный после того, как с ним будет закончено. «Я стану пеной на воде… — в любовном бреду шептал Сяо Синчэнь, когда Сюэ Ян двигался сидя на нем. — Пеной на волнах…» Он растворялся в этом, бредил этим… и в этом. Дышать не мог без позволения, страдал, если не дышал теплом, выдыхаемым из легких его любви. Мог даже заплакать, не получая теплого дуновения этого ветерка из глубин грудной клетки, внутри которой билось средоточие всех его земных и небесных страстей. Страсть… которая снизошла на его бесплодные пустынные земли небесным пламенем, спалив даже песок, расплавив его, превратив в стекло. И повсюду стал разливаться лишь огонь. Огонь и… золото. — Ты помнишь кое-что? — Сюэ Ян с улыбкой подполз к нему и принялся шептать прямо в ухо. — Я хочу снова «это» сделать. У Сяо Синчэня мгновенно пересохло во рту. — Невозможно, — с опаской возразил он. — Там будут люди. — Ну и пусть себе будут, — улыбнулся Сюэ Ян, а потом невозможно близко зашептал: — Я надену вуаль. — Нет! — Сяо Синчэня невольно бросило в пот. — Я не хочу. — Никто ничего не прознает. — Но будут смотреть. — И пусть смотрят. — Нет. — Я клянусь, — он подсел еще ближе, и Сяо Синчэнь по электрическим импульсам, которое издавало его тепло, понял, что сделал он это бедром, — никто ничего не узнает. К тому же… — он мечтательно отвел взгляд, путаясь в покровах своего замысла, путаясь так, как солнечный свет скользит по шелку, — одет так буду лишь я один. — Тем более! — Сяо Синчэнь резко встал. — Но что тебя смущает? — и себе встал Сюэ Ян. — Все будут видеть лишь то, что их глаза воспримут спокойно, быть может даже не обратят внимание. — Мы не можем позволять себе так раскрываться. Я слишком приметен, а ты… — он снова представил Сюэ Яна в том, что он предлагал. — Я всё подготовил. — Когда ты успел? — На тебе будет шляпа с высокими полями и вуалью, — улыбнулся Сюэ Ян. — Она будет покачиваться при ходьбе. Моя вуаль будет закрывать нижнюю половину лица, но будет не из ткани, а из нефритовых нитей с бусинами. — И ты думаешь, что никто тебя не признает? Сюэ Ян поглотил его глазами, и ментально… Сяо Синчэнь это ощутил. Ощутил, как бездонно-черный зрачок без какого-либо напряжения, легко и непринужденно, объял его всего и… проглотил, прочно скрыв в своих бездонных глубинах. — Они ищут мужчину, — улыбнулся Сюэ Ян, — если ищут вообще. Три года прошло как-никак… для старого мира и прошлой жизни я уже давно мёртв. Это казалось правдой. Лишь казалось. Если с годами Сюэ Яну всё больше становилось всё равно… то со своим нарастающим напряжением Сяо Синчэнь ничего не мог сделать. Потому что… был один прецедент, который долго не оставлял его в покое. Это случилось годами ранее, возможно спустя год и несколько месяцев после рождения Сяо Бая. К ним во двор вломился… человек который заявил, что это его дом и он намерен его вернуть. Пригрозил, что пойдет к властям. Сяо Синчэня эта нежелательная огласка поставила в тупик, и он напряженно думал, как избавиться от этого, возможно, проходимца. Он не видел его, но запах и импульсы в пространстве говорили ему, что это человек дурного нрава и нечистых помыслов. Он пытался с ним говорить, предлагал откуп, притом сам не зная, как смог бы его выплачивать… и вдруг плотно затворенные двери дома распахнулись так громко и так сильно, что воздушная и энергетическая волна достигла двух мужчин. Сяо Синчэню сразу огрело спину холодом, а вот у мужчины… невольно задрожали колени. На пороге дома стоял Сюэ Ян. Его внешний вид заставил мужчину уронить челюсть, потому что… он даже не понял, что перед ним стоит именно мужчина. Он увидел… красоту, которая была настолько невозможной, что поначалу мозг отказывался признавать её существование. Волосы Сюэ Яна были собраны в высокий хвост, на нем было платье из темного шелка — в таком он любил спать. Ноги были босыми. — Убирайся прочь отсюда, — спустившись по ступеням и пройдя немного по земле, грозно и с вызовом сказал он. — Я никогда не продам этот дом и убью любого, кто попытается отнять. Он мой! Глаза его сверкнули не то что нехорошо — дьявольски нехорошо. Абсолютно черные, они внушали страх и трепет, от которых тряслись поджилки и сжимался желудок. Сяо Синчэнь уже по тону понимал, что грянет настоящая катастрофа, если этот дурак рискнет открыть рот. — Н-но эт-т-то м-мой д-дом, — мужчина и сам не понимал тех чувств, что сжали ему горло змеиной петлей, будто шипящий безногий хищник вот-вот сломает ему трахею. — Я не уйду, я!.. — Не уйдешь? — веки Сюэ Яна дернулись, в его взгляд просочилось то, что просачивается в глаза большой хищной кошки: зрачки увеличились, глаза заблестели, а взгляд стал наливаться опасной одержимостью. — Что ж, не уходи. Всё равно нечем будет! Он мгновенно призвал меч. Тот возник в его руке, рожденный из пламени его гнева, который грозился вылиться прямиком из этих глаз — вылиться черной бездной, конца края которой нет. — Нет! — Сяо Синчэнь едва успел вцепиться ему в руку, обжегшись об этот полный лютой ненависти взгляд чёрных глаз. Мужчину же, к которому даже не дотронулись, буквально снесло с ног этой удушающей убийственной волной: он повалился назад и упал, побледнев и побагровев одновременно, словно в его теле разом сошлись холодные и горячие волны кровяного давления. — Не надо, одумайся! — Пусти меня! — так низко и яростно прорычал Сюэ Ян, буквально пронзая его обезумевших взглядом своих глаз. — Ты… уйди с моей дороги или я изувечу тебя. Но Сяо Синчэнь не отступил бы, даже если бы пришлось принять все последствия этого опасного положения. Потому что… в доме был ребенок, который уже ходил. И который мог в этот момент смотреть. Пролить кровь на его глазах… нет, даже просто осквернить эту землю кровью, Сяо Синчэнь никак не хотел. Да, этот дом был бывшей трупарней, но это было давно! — Я сам… — в сдержанной панике, потому что ментальная ярость Сюэ Яна душила его, выдохнул Синчэнь. — Я сам… с ним разберусь. Это был тот год их общей жизни, когда ярость и страх всё еще стояли клиньями между ними и еще приходилось на них натыкаться. Сюэ Ян обжигал Сяо Синчэня своей яростью, его пойманные другими руками руки были напряжены, и сила, таящая в них, давила на кости Синчэня, угрожая сломать их или даже растворить, как кислотой в желудке змей или бакланов, способных за минуты растворить в ней даже самые крепкие кости. А еще… между мужчинами была дрожь. Потому что они делили друг с другом постель, но всё еще страдали от этого… но и не только. Сюэ Ян, влеченный страхами, всё еще пытался подавить Сяо Синчэня и установить диктатуру, построенную на страхе и силовых притязаниях, а Сяо Синчэнь… не давался этому, втайне удушаясь этими самыми страхами. Делить с Сюэ Яном ложе, вступать на одно ложе с ним… каждый раз было подобно шествию на собственную погибель — в чрево злачного зверя, могшего и желающего откусить тебе голову. И вот сейчас, сойдясь так близко, смотря друг на друга и соприкасаясь друг с другом, двое мужчин, вынужденно сплетающиеся телами в порывах неуёмной страсти, похоти и желания тяжело дышали навстречу друг другу, давясь гневом, страхом… отчаянием. Сюэ Яну безумно хотелось убить, он жаждал излить в этом убийстве свою ярость, свою боль, свой страх. Жаждал упиться этим ощущением будто не человека убивает, а то, что так ужасно его мучает. Выбегая, он даже не заметил, что в доме был ребенок. Подорвавшись с постели на звуки голоса со двора (Синчэнь неистово пытался угомонить вторженца, всё время говоря «т-с-с!» именно из-за Сюэ Яна), понимая, что кто-то вторгся в его, «дом на краю света», Сюэ Ян был беспощаден в своем гневе. Он пронесся тяжелой давящей поступью, полы его халата взметнулись, и он даже не заметил ребенка, который хорошо видел его, который… смотрел, блестя своими красивыми темными глазами, точно маленький русальчонок, наблюдающий яростную охоту своей матери. И сейчас этот ребенок, прячась за дверной створкой, не мигая наблюдал… живую, клокочущую скрытой кровью ярость того, кто сиял ярче солнца и был прекрасней любой луны, хоть юной, хоть полной. Ни улыбка полумесяца, ни полнота белого шара, ни половина сияющего диска не могли сравниться с той красотой, которую излучал этот человек. Он был… словно богом, рожденный на этой черной земле, сошедший на неё светилом, воспрянувший из грязи, в которую его втоптали. Малыш Сяо Бай смотрел на искрящую ненависть распаленного Сюэ Яна, и что-то тягучее и тяжелое заполняло его маленькую грудь. Он… буквально пожирал глазами представший ему образ, впитывал его, втягивал в себя как нос втягивает аромат цветов, пока тело купается в нежности их стеблей и лепестков. А над головой… голубые просторы неба, точно сердце пламени — голубой огонь. Сяо Бай Ян не знал этого, но будучи столь юным он уже увидел то, к чему Сяо Синчэнь так тяжело подобрался: он увидел подлинное сияние Сюэ Яна, увидел сияние его души, источаемое в той же цветовой гамме, в которой источало себя сердце огня. И, узрев это, сердце еще столь юного дитя… затрепетало и забилось, это еще такое маленькое сердце, томящееся в этом маленьком тельце. Но пусть не обманывают вас эти формы, пусть не обманывает ни вид, ни возраст. Форма… значения не имела, потому что то, что было внутри неё, сохраняло свой изначальный вид. Тело… это просто оригами, маленький журавлик, сложенный из длинного и широкого лоскута бумаги. Маленький журавлик… скрывающий за этой крохотной формой такую широту и масштаб, что даже представить страшно. Как страшно представить и ту силу, которая сжала этот масштаб в этого маленького журавлика. Но журавлик он или нет… масштаб и широта всё равно таятся внутри. И ждут своего часа, чтобы развернуться, развернуться огромными крыльями, способными нести ветер и бури, молнии и огонь. Потому что этот человек был сыном Сюэ Яна, хотел того Сюэ Ян или нет, признавал или не признал. Сяо Бай Ян… был сыном Сюэ Яна, и сейчас, наблюдая эту сдавленную сопротивлением Сяо Синэчня бурю, Сяо Бай еще не ведал, что смотрит на свое собственное отражение, отражение своей силы… её сердца, её тайны. Он был упавшей в морское чрево звездой, единственной душой, которой удалось добраться до берега. И встретили его… пустующие серые берега выжженной дочерна земли, встретили пустые остроконечные горные хребты, встретили… воющие холодные ветра и мрак раскинувшегося полотна небес. Сам этот мир был воем боли и страха, утраченной надежды и несбывшейся мольбы. Но так уж и не сбывшейся? Кто-то кричал о помощи… и кто-то ответил, услышав этот преисполненный отчаяния вой.