Проклятый (The Man With No Eyes)

Сяо Синчэнь продолжал стоять на коленях. Под тяжестью невидимых глазу мыслей его голова, не выдерживая этого давления, опускалась всё ниже. Заклинатель застыл, и если бы его глаза всё еще были при нем, они бы таращились неподвижно в землю, словно высматривая не в мире земном, а в потустороннем. Иногда такое случается с детьми. Сядут или просто вдруг замрут, глаза не двигаются и ничего в них не выдает бушующей юностью жизни. Даже дети, в своем то нежном возрасте, умудрялись уйти глубоко в себя, и лишь богам известно, что они «там» видели и о чем думали. Такое случалось и с Сяо Баем тоже, но хотя Синчэнь и не видел его застывшего взгляда, однако энергиями ощущал тот застывший пыл юности, осевший вокруг мальчика как пыль после продолжительного ветра. Неизвестный вторженец так и продолжал лежать в траве. То, что произошло в доме, Сяо Синчэнь так и не ощутил, что было странным, словно что-то напрочь оградило его… и как опасно это было, так забыться. Но сейчас, в голове заклинателя, шумно сталкиваясь друг с другом, собирались ледники других мыслей. Мегалитические и суровые, они загромождали собой моря прежде спокойного сознания и, кажется, не совсем выйдя из них, Сяо Синчэнь поднялся, нащупал вторженца и закинув себе на спину потащил прочь из двора. Те энергетические иглы, которыми он его поразил, не лишили мужчину жизни… и было неизвестным как же об этом подумал Сюэ Ян. Он ведь сбежал… Сяо Синчэнь тащил на себе неподвижного человека до тех пор, пока не забрел в густую чащу. Там он вывалил его на траву и, сев рядом с ним, прижал пальцы к вискам мужчины, пытаясь проникнуть в его сознание. Все его действия теперь зависели от того, что он там увидит… Он знал, что не может оставить всё, как есть. Знал, что не может позволить себе отвернуться от этой ситуации, от того, что… это всё же был свидетель. Когда же Сяо Синчэнь вернулся домой, он не удивился тому, что Сюэ Ян его ждал. Он стоял у самого стола, упираясь в его край ягодицами и сверлил заклинателя своими черными, с полуночным сиянием глазами. — Ты с ним разобрался? — с порога спросил он, даже толком не дожидаясь, когда Синчэнь войдет в дом. Тот промолчал. — Ясно. Не убил… тогда, думаю, последствия тебе известны. — Он не шпион, — тихо сказал Сяо Синчэнь. — Просто местный пьянчужка, когда-то забирающийся в этот разрушенный дом. Много лет назад он ушел, а теперь вернулся. Сюэ Ян слегка изогнул бровь. Синчэнь больше не стал говорить. — И как же ты это понял? — он усмехнулся. Сяо Синчэнь предугадывал ход его мыслей. Очевидно, Сюэ Ян смеялся над тем, что даже в такой ситуации Синчэню не хватило мужества переступить через свою мораль и избавиться от того человека, который мог навлечь на них всех большую беду. — Провел с ним культурную беседу? Сяо Синчэнь молчал. Он очень опасался, что тот человек мог быть шпионом, ведь убить его означало, что тот, кто посылал ищеек, не досчитается одного, а зная, куда его послали, пришлет на проверку куда больше людей, возможно даже уже не скрываясь. Поэтому Синчэнь думал, что даже если это и шпион, он сделает то, что сделает, и отправит его обратно, чтобы тот сказал, что причин для действий просто нет. — Я стёр ему память, — негромко сказал он. — Этот человек больше никогда сюда не вернется и никогда не вспомнит, что вообще здесь был. От этих слов Сюэ Ян оторвался от стола, в немом удивлении уставившись на заклинателя. — Стёр память? — недоверчиво переспросил он и смерил Сяо Синчэня взглядом с головы до ног. — Ты… ведаешь в искусстве ментальных практик? — Я просто нарушил циркуляцию энергообмена в той части его духовного тела, которое отвечает за слои памяти. Он не сможет вспомнить ни это место, ни сегодняшний день, ни нас с тобой. Сюэ Ян продолжал на него смотреть. Взгляд, который источали его глаза… было сложно прочесть. — То есть, ты… — голос его становился тише, — способен на подобные манипуляции? — Это не чудо, — Сяо Синчэнь уже ощутил опасность. — Просто… — Просто ты мог мне помочь, — уголок губ Сюэ Яна дернулся, а взгляд стал еще более нечитаем. — Мог… но не стал. — Сюэ Ян… — Сяо Синчэнь знал, что так и будет. — Даже если бы я нарушил ток энергий в твоей памяти… — он старался подбирать те слова, которые хотя бы чуть-чуть отведут ту бурю, которая уже о себе возвещала, хотя и знал, что обратить её вспять не смогут даже небеса. — Это всё равно что перерезать канал питания опухолей. Она образована… прервать канал питания не изменит ни её присутствия в теле, ни того, что она уже сформировалась. Твоя боль… вросла тебе в кости и въелась в ментальное тело, как вторая кожа. Даже если ты не будешь помнить образы, сама боль останется. Ты просто не будешь помнить почему тебе так страшно и больно, но сам страх и боль останутся. Он знал, что Сюэ Яна этот ответ не устроит… как знал и то, что Сюэ Ян, будучи человеком большого ума, не сможет с ним не согласиться. Молча, разумеется, вслух его правоты не признавая. — Но ты мог бы… — Сюэ Ян осекся, с болью смежив веки. — Знаешь, а я ведь не говорю о той боли, что была со мной годами. Но по твоим же словам… как насчет той, которая свежа? Сяо Синчэнь сжал губы. Он не поворачивал к нему лицо, стараясь держать «глаза» в пол. — «Это», — глухо сказал он, а под «этим», разумеется, он подразумевал далеко не Печать. — Ты мог бы… стереть мне память о том, что я его родил, что он… «Мой» — чего так и не смог сказать вслух. — Ты носил его под сердцем, — сказал Сяо Синчэнь, — слишком долго. — Под чем носил? — лицо Сюэ Яна скривило отвращение и ирония. — Ты вот сейчас прям нарываешься, чтобы найти уже под своим сердцем «небольшую» пустоту, скажем, от моей руки, которая пробьет тебе там дыру. Ты что, думаешь, я не смог бы пережить вспышки физической боли, связанной с муками деторождения? — Это были бы другие вспышки, — возразил Сяо Синчэнь. — И инстинкты… заставили бы тебя напасть на того, кто вызывал бы у тебя такой чудовищный страх. Он прямо говорил о том, что непонимание Сюэ Яна в отношении того, почему он так боится ребенка, почему Сяо Бай так пугает его, заставили бы юношу замахнуться на его убийство. — И ты бы не смог объяснить себе почему обнаружил такую слабость и перемены в своем теле, — тихо продолжил Синчэнь. — К тому же… я даже не подумал о том, чтобы это сделать. — Почему? — поднял брови Сюэ Ян. — Тебе так приятны мои страдания? Или по твоему глубокому убеждению у злодеев настолько каменное сердце, что всё им ни по чем? — Я просто не хотел тебя ранить, — сказал Сяо Синчэнь. — Нарушать энергообмены в таких областях тела неизбежно означало бы нарушить естественную оболочку души и, соответственно, ментальную защиту. А это, в свою очередь, позволило бы твоим въевшимся кошмарам терзать тебя с большей силой. — Уж как-то бы я это стерпел, — сквозь зубы процедил Сюэ Ян. — Я вообще мастак «терпеть», не заметил? — Это… — голос Синчэня был настолько грустным, а весь вид до того источал печаль, что даже Сюэ Ян не мог этого не заметить, — не так. Он замолчал и, казалось, вот-вот рухнет… под тяжестью чего-то невыносимо тяжелого. Сюэ Ян видел это и сомнения начали закрадываться в его сердце, а закравшись больше не могли потворствовать его желанию издеваться или продолжать нападать. — Это не о терпении, — грустно продолжил он. — Это… о чувствах. Его тон и слова источали столько печали, что невольно Сюэ Ян уловил в них… что-то совсем другое, будто Синчэнь говорил о чем-то другом и об этом одновременно. Не терпение, а… чувства. Что скрывалось за его словами на самом деле? Сяо Синчэнь, разумеется, не ответил бы, и даже не дожидаясь, пока буря свалиться на его голову, он было двинулся в сторону кровати Сюэ Яна, после чего, тут же одернув себя, развернулся и пошел к своему гробу. — Ты намерен спать? — сказал Сюэ Ян, просто чтобы сказать хоть что-то. — Да, — так же тихо и печально ответил Сяо Синчэнь. Сюэ Ян снова нахмурился. — Ты же не убил его, — грубо сказал он, — так почему выглядишь так, словно это сделал? Твоя голова, того и гляди, свалится с шеи, в чем дело? — Ни в чем, — покорно ответил он. — Нет у меня никаких дел. Гнев, плещущийся во взгляде Сюэ Яна, полыхнул искрой, и юноша грубым движением ноги ударил по ножке стола, заставив тот со скрипом пройтись по полу. Сяо Синчэнь остановился, потому что стол качнулся в его сторону. — Я сейчас уберусь с твоих глаз, — сказал он. — Мне нужно только дойти к кровати. — Так дойди, — Сюэ Ян развернулся в сторону двери и очень быстро его шаги стали отдаляться уже снаружи дома. Он… покинул его, а словами ясно дал понять, что предлагает свою постель, почему и пнул стол, как бы преграждая Синчэню дорогу к его гробу. Сяо Синчэнь не был в замешательстве… он был растерян. И уже давно. Чувства, посетившие его еще на улице, так и не покинули его. «Это не терпение, — продолжало биться в его голове, — это чувства». То, что он сказал… относилось и к тому, что сказал Сюэ Ян, но и к тому, что сказано не было. Но всё же… «было», существовало. Висело над головой как грозовое облако, в котором скопилась тяжесть и влага. Сяо Синчэнь медленно обошёл стол и, подойдя к не заправленной кровати Сюэ Яна, опустился на неё и лег бочком, поджав под себя ноги. Тело было тяжелым, казалось, каменным и неповоротливым. Лежа в этой кровати, Сяо Синчэнь привычно лежал с краю, можно даже сказать почти на самом краю, как и привык, когда проводил в ней ночи с Сюэ Яном. Это было так тяжело… и так мучительно. Чувства и эмоции захватывали, как ураган, а стыд и противоречия рвали на куски. Делать «это»… словно разбивало ему душу, душа плакала, хотя глаза были сухи. Но иногда Сяо Синчэнь всё же плакал, подбирая для этого место и час, когда будет надежно укрыт от чужого внимания. Он уходил в чащу или глубоко в лес, иногда поднимался на склон горы и… плакал, пряча голову на коленях и закрывая её руками. Иногда он думал о своей жизни, о том, какой она была и какой она стала. Он говорил себе, что это всё нужно просто пережить… выдержать. Привыкнуть. А боль испытывал… потому что всё еще не распрощался с тем человеком, которым был, с теми идеалами, которые взращивал, с той верой, с которой жил. Это всё уходило, да… и это была как смерть, которую наблюдаешь — смерть самого себя. И странно, что когда его взгляд обращался даже не на ребенка, который сам по себе был олицетворением жизни и надежды, а на Сюэ Яна, Сяо Синчэнь совсем не ощущал исходящие от него эманации смерти для собственной личности. Тем и пугался еще сильнее, потому что по какой-то причине Сюэ Ян не вызывал у него ни отторжения, ни злости. И, смотря на него, Сяо Синчэнь не ощущал, что падает куда-то в яму… он ощущал, что идет дальше и всё время подбирается ближе к чему-то, что не мог объяснить. То есть… он идет дальше, он просто идет дальше. То, что было в прошлом, закончилось, его больше не будет никогда. Однако удушающей пустоты не наступило. Когда он только покинул Сун Ланя и год жил в затворничестве, пустота в душе и снаружи была такой разъедающей, такой губительной, что Сяо Синчэнь в итоге пришёл к тому, что чуть не покончил с собой. Но когда в его жизни появился Сюэ Ян… со всей его болью, со всеми его кошмарами, со всей той трансформацией его самого, которое втянуло Сяо Синчэня и можно сказать раскроило ему голову, начав выдирать оттуда старые истины и силой принуждать обратить взор своей души на новые… дышать стало легче, а камень в груди будто бы начал рассасываться, постепенно теряя свою тяжесть. Да, Сюэ Ян был и всё еще есть настолько же нелегким испытанием, насколько им и является. Небесная кара, но… это всё еще продолжалось. Сяо Синчэнь перестал узнавать в себе человека, которого когда-то признавал за самого себя. Ребенок изменял его в несколько иные стороны, он своими нуждами оттягивал его взор на себя, оттягивал этот взор от нелегкой доли внутренней трансформации, а вот Сюэ Ян… Сюэ Ян заставлять «смотреть». Он всем собой был зеркалом слишком большого невежества Сяо Синчэня, его ошибок, его стыда, того мрака, в который он сам верил, того лживого добра, которое нес и думал, что совершает благие дела. Но благие дела оказались отравлены лицемерием, ложью и самообманом, и признать это… всё равно что травить себя изнутри. А когда они начали спать… это лишь усилило ту молнию, которая и без того продолжала бить его. Но сегодня, когда Сяо Синчэнь вдруг так четко и реалистично увидел. что произойдет, если Сюэ Яна вдруг найдут… что произойдёт с таким, как он — это заставило задохнуться уже совсем в другой боли, ощутить уже совсем другой страх. Страх… потерять, страх… не суметь защитить. И осознание, что защитить хочешь. Нуждаешься в этом. Преследуешь это. Защитить, защитить… уберечь любой ценой, не дать этим черным рукам дотянуться до столь светлой души. Столь светлой души? Да… да! Светлой… хрупкой… израненной. Быть злодеем — означает просто спрятать этот свет за черными слоями, дабы никто не распознал это сияние, а не увидев его не сможет навредить. Но куда чаще эти слои были результатом работы других, вмешательства других. И в какой-то момент ты принимаешь эти слои за самого себя, за реальность, которая вокруг тебя существует. И забываешь о том, что сиял… С Сюэ Яном Сяо Синчэнь ощущал, что идет дальше. Он не знал куда, не знал зачем… он просто шел дальше. Сюэ Ян как свет вел его куда-то, а куда не имело значения. Сяо Синчэнь был тем, кто мог удержать его от самовредительства, мог удержать от резких поступков, мог удержать от веры в то, что эти черные слои и есть ты сам. Чем сильнее Сяо Синчэнь ломал свои старые системы убеждений, тем больше ощущал нарастающую в себе силу, ту силу, которая опирается уже на совсем другую опору и зависит от другого источника веры… или веры в кого-то. Сяо Синчэнь ощущал, что становится сильнее, но объяснить эту силу не мог. Чем чаще ему удавалось успокоить или удержать Сюэ Яна, чем меньше он ощущал обиды и боли от его нападений, тем больше… мог помочь ему самому. Сюэ Ян ранил, потому что так выходила его боль, но раня сам дрожал от страха. Он видел, что может ранить, что ему даже позволяют это сделать, порой даже потворствуют этому… и тем самым выходила та страшная, мучавшая его боль, тем самым облегчая то страшное бремя страданий, которое он нес. Чем меньше Сяо Синчэнь принимал удары Сюэ Яна как явь для своего сердца, тем четче он видел боль самого Сюэ Яна. Тот срывался и пытался спровоцировать, хотел вывести из себя, наконец-то заставить поступить с ним так, как этого ожидали его инстинкты. Сяо Синчэнь не давался. Он, можно сказать, стоял насмерть своих новых ощущений, а они говорили ему, что этому человеку… больно, куда больнее, нежели то больно, которое можно ощутить, поддавшись его провокации. Кусает, потому что сам истекает кровью. А когда больно… то хочется сжать на чем-то зубы, пока глаза будут ронять жемчужины слез от этих мучений. Эта молчаливая боль… ранила Сяо Синчэня, ведь он понимал, что ей нужно дать выход, дабы она покинула просторы тела и души. Но чтобы быть тем, кто подставит руку, дабы на ней сжали зубы, нужно много невежества в себе переломить, сильнее прозреть и… иначе смотреть на человека, который станет это делать. Ему больно… ему очень, очень больно. Эта боль была с ним годами, а объем её такой, что быть может не хватит десятилетий, чтобы её исчерпать. И думая об этом… слезы Сяо Синчэня всё больше осушались. Он не мог плакать за Сюэ Яна, потому что слез у Сюэ Яна было столько, чтобы плакать за них двоих. Сяо Синчэнь не мог позволить себе плакать и жалеть себя… он должен был стать скалой, которая бесстрастно и стойко принимает на себя бушующие волны, ведь шторм… не может продолжаться вечно, и за самой темной ночью неизбежно следует сияющий рассвет. Однажды и бури сменятся молочной нежности штилем, который будет сладко шелестеть, мягко прибиваясь к берегу, омывая темные камушки, обещая тот самый безоблачный… рассвет.