Проклятый (The Man With No Eyes)

Не закрывай свои глаза

в них миг порочный, тайный,

услышать раз и навсегда

заложником окованным…

Пусты ли твои глаза, о любимый… как знать, как знать. Для иных они пусты, для меня — бездонным оком полны. Чёрным, как моя душа, чёрным, как зоря в том дне, в котором ныне пребывают, и до сих пор, сих пор… или я лгу? Сквозь тучи черные пробиваясь, внезапно… засиял рассвет. Ты влюблен? О, скажи мне — ты влюблен? Твое сердце немеет и тоскует, как и мое? В разлуке острых слов, бросаемых друг другу, в разлуке болезненных толчков во время сварливой бури. Разлука… это не о расстоянии тел. Разлука — это крик души к другой, когда тела так близко. Я смотрю на тебя, но сердце мое кричит от боли, потому что в ссоре мы вдруг так далеки друг от друга. Я умираю в этой разлуке. Мое сердце и душа подобно голове цветка — опускаются, словно пригибаемые небом. Небом разлуки… падающим на меня как божья кара. Но я не могу не кричать голосом, ведь кричу же: услышь! Так сильно кричу, потому что нас всё больше разлучает что-то. Если ты вдруг уйдешь… мое сердце онемеет от горя. Я буду смотреть, но не видеть, я буду слушать, но не слышать. Мои глаза высохнут от спаливших их слез, мои губы потрескаются от жажды. И горло мое… будет издавать лишь протяжный вой, как издают его щели в пещерах, где завывает одинокий северный ветер. Приди, приди ко мне, любовь… я так измучен, жажду, молюсь минуту и каждый час, ведь та мольба — то колыбель моих страданий. Я всё молюсь, молюсь… и края этому не видно. И всё же… во тьме этой черной зари мне видится… рассвет.

***

Готов ли ты познать, о любимый,

ласку нежную, пекучую, как взгляд моих очей,

что прожигают тебя, прячась во тьме твоего изъяна,

и что всякий раз, смотря, я желанием охвачен,

таким, которое опасно для меня…

Город был красивым. Столица, так далеко от земель правления четырех кланов. Здесь, в столице, заведует сам Император, сын Дракона, посредник между Небесами и Землей. Мосты через низкие русла текущих тонкими паводками рек были выкрашены в алый, и золото зажженных фонарей бликами и сиянием отражалось в той воде, отражалось от всего, на что падал свет. Красивые, порой роскошно убранные лавки выстраивались в ряды на широкой каменной алее, по которой, блуждая, топтались сотни ног… и шум неспешно плывущей толпы, чье движение напоминало изящно-медленный изгиб карпа, обласкивал слух так же, как и шорох дождя в непогожий день. Но сегодня дождя не было. В такую ночь и ему грех пролиться, тем самым нарушив бы это великолепное зрелище ночного базара, столь богатого великолепием товаров и убранством стоявших по обе стороны дороги палаток. Красиво… и мысли от этой красоты приходят всякие, самые чудные, самые дурные. Поскольку это была столица, то здешних людей, уже давно привыкших к роскоши величавых господ, навряд ли бы чем-то еще можно было удивить. Но этим двоим… удалось. Они пересекли один из мостов, держась вместе, и очень неспешно, порою, казалось, даже слишком медленно плыли в не слишком плотной толпе, плыли не как два карпа, а скорее как… что-то уж совсем фантастическое. Рыба, птица… убранство их одеяний походило на молочный туман, сползающий с рек в зелёные долины. Эти двоих не знали, но даже здесь, в столице, они довольно сильно выделялись. Один из них был одет, совершенно точно, как благородный муж, вот только лицо его было сложно рассмотреть из-за широкополой шляпы с пусть и тонкой, пусть и почти прозрачной, но вуалью с разрезом, которая изящно покачивалась от каждого его шага. Никто бы не увидел повязку на глазах этого мужа, никто бы не увидел даже улыбки, той, которая рождалась его спутником и ему же посылалась. Черные волосы прямо спадали на груди до самого живота, уложенные прямыми прядями, тяжелыми и темными. А вот второго мужем… не знали, назвать ли. Этот был без шляпы, цвет одежды — в тон его спутнику, только крой гораздо изящней и вышивка нежнее. Одет он был очень богато, даже богаче своего спутника. На его руках и в волосах было золото, тонкие перстни украшали его пальцы, червонное золото кольцевало запястья. В волосах, заигрывая раскрытыми крыльями, покоился феникс, птица огненного перерождения, не знающая истинной смерти. А на лице… вуаль, не скрывая скрывающая нижнюю часть лица. Вуаль была не из ткани, а из тонких нитей с нанизанными на них хрупкими бусинами. Вуаль была из хрусталя, но с золотым напылением, из-за чего отблески её сияния казались фантастическими бликами… но не такими фантастическими, как глаза. Это были черные, что называется «с поволокой», чернильной глубины глаза, блестевшие как черные камушки, смоченные водой. Венчали эти глаза подкрашенные ресницы и густые брови. Вид всего этого… мог бы заставить сердце застыть в груди, если бы этот человек хоть на кого-то посмотрел. Однако он не смотрел ни на кого… кроме одного. Держа в руках зонтик из красной промасленной бумаги, он поднимал его над собой и своим спутником, при ходьбе его вуаль дивно покачивалась, и если бы она издавала тихий мелодичный звон… ах, если бы, если бы. Эти двое шли, вернее плыли, и красные ленты, спадающие с краев зонтика, плыли вместе с ними. Казалось, они прятались в толпе, но разве так выглядя спрячешься? Молодые господа, верно, шутят, считая, что пытаясь укрыться за всей этой роскошью, они не вызовут лишь большего интереса? «Кто же, кто же они?» — порой проносилось шепотом, но ветер подхватывал этот шепот и словно эхо разносил по воздуху, тем самым закрывая рты более громким голосом. Кто это, кто же это… А они шли, закрытые от внешнего мира миром внутренним, тайным, неприкасаемым и недостижимым. Шли и… что-то шествовало вслед за ними. Может, любовь? Ведь если один господин — прекрасный муж, то второй же не может быть мужем? Тогда жена? Но хоть поступь человека была легка, хоть фигура его была ладна, хоть лик его очаровывал, а всё же… женщины там было не видать. Ведь это, без сомнения, шли… два молодых мужа, два прекрасных, благородных и изящных мужа, истинное богатство которых было не в роскошной одежде, а… друг в друге. Когда тот, который был в вуали, поворачивался к своему спутнику, очевидно застигнутый в их беседе каким-то вопросом или же наоборот — её завершением, — то когда он смотрел… в этом было что-то настолько тайное, насколько же и явное. То, с каким тихим, но всё равно огненным обожанием он смотрел… повергало сердце в отчаяние. Почему? Потому что так он смотрел не на тебя. Ах, если бы он только посмотрел так на меня… то я костьми бы ляг, но бросил бы под ноги этому человеку весь мир, будь он земным или небесным. То, как этот человек смотрел… в его глазах был зов, было обожание, было ожидание. Он жаждал… и звал, звал своим взглядом, что-то звало из самого взгляда. Пленительная любовь сочилась из глубины широких зрачков, мед таился в уголках его улыбки. Он смотрел и пламенели его глаза, заставляя пламенеть чье-то сердце. А именно… «его» сердце. Потому что он чувствовал… этот взгляд, он ощущал… этот зов. Он слышал, как его звали, всей кожей своей, каждый нервом… всем своим сердцем. Его звали, так тягостно и нежно звали… что, порой не выдержав, он сжимал своей рукой пальцы своего спутника, стараясь скрыть это за ниспадающим широким рукавом своего одеяния. У его спутника рукава были узкими, подчеркивающими красоту и силу рук. Первый чем-то походил на монаха, второй же… на дикую лису, принявшую людской облик. И вот монах и лиса шли, и что-то тайное тянулось вслед за ними, оставляя в пространстве след огня и тихого перезвона дождевых колокольчиков. Они шли, и магия следовала за ними. Магия, которую способна творить лишь… любовь. — Смотри, — когда человек в вуали подошел к лавке с драгоценностями, его спутник мягко прошелестел следом, вытягивая свою руку, чтобы сподручней было тому, кто её держал, за неё тянуть. — Ах, как красиво. Сколько это стоит? Казалось, он взял первую попавшуюся вещь, однако еще издалека он приметил эту лавку и уже всматривался в то, что было на ней. — Что это? — Сяо Синчэнь вытянул пальцы. Сюэ Ян сразу же передал ему вещицу. — Очень тонкая работа, — поспешил оповестить продавец, — черный нефрит с изумрудной вершиной. — Эта заколка… — Сяо Синчэнь просматривал украшение пальцами, — с головой лисы? — Прекрасная, скажи? — заулыбался Сюэ Ян. — Такая красивая… — Недурно, — пальцы сказали ему, что работа выполнена просто мастерски. Голова лисы была вырезана с проработкой тончайших прорезей и с идеальным соблюдением формы. — Но не смущает ли тебя цвет? — Мне нравится это сочетание, — поспешил заверить его Сюэ Ян, — этот изумруд… его цвет таков, что что-то напоминает мне. Изумрудное пламя было характерным предшественником живых мертвецов, и везде, где появлялось это пламя, там всегда появлялись и мертвецы. Сюэ Яну, конечно, не довелось его видеть, однако едва заприметив этот изумруд, он сразу понял, оттенок чего тот ему напоминает. — Купим? — его голос сочился лаской и веселой мольбой. — Она будет прекрасно смотреться рядом с фениксом. — У господина благородный вкус, — поспешил и себе умаслить почву продавец, — таких заколок больше нет, мастер одной её такой сделал. Одна единственная такая. Едва услышав эти слова, Сюэ Ян невольно задержал дыхание. Сяо Синчэнь же, который тоже их услышал, молча полез в своей рукав. — Это действительно так, — передав деньги и взяв заколку, он повернулся к Сюэ Яну, протягивая ему изящную вещицу. — Единственная. Продавцу, наверное, повезло так, как никому больше, и речь не о том, что он продал столь дорогой товар в первый же вечер, как тот прибыл в его лавку. Его удача в том, что так близко ему удалось рассмотреть ту воду и пламя, которые источал взгляд черных глаз, обращённых на мужчину в широкополой шляпе. Сюэ Ян, не сводя с Сяо Синчэня взгляда, не шевелился, пока тот, медленно протянув пальцы к золотому ободку на его хвосте, вставил туда конец нефритовой заколки с лисьей головой на конце. — Красиво? — спросил Сюэ Ян и мед улыбки окрасил его лицо великолепием и чаровством. Он всё смотрел и смотрел, а глаза его всё звали и звали. — Красиво, — тихо ответил Сяо Синчэнь, мягко и скромно улыбнувшись своими тонкими губами. — Так красиво, что глаз не в состоянии эту красоту объять. Глаза Сюэ Яна стали чуть больше, а затем он понял юмор. Но после… понял и то, что шуткой не было, ведь Сяо Синчэнь говорил о том, что зрячим бы ослеп от такой красоты, так и не успев всю её осязать. А сейчас… может. И Сюэ Ян спрашивал у своей души, каким же его видят «глаза» Сяо Синчэня, каким же он отражается в зеркале его души. И если бы в глазницах Сяо Синчэня были глаза, то во влаге их поверхности Сюэ Ян увидел бы саму душу Сяо Синчэня… то есть самого себя. Ведь что еще отразится в глазах, как не тот, кто тоже смотрит в них, и если Синчэнь отражался в глазах Сюэ Яна, то Сюэ Ян отражался в глазах Синчэня. Они бы просто поняли как выглядит душа друг друга, понял бы. что один и есть душа другого. И не имело значения, что Синчэнь не имел глаз — Сюэ Ян уже давно в них отразился, а сейчас всё еще продолжал отражаться, но уже в таких глазах, которые не вырежешь ножом, не вырвешь рукой, не выжжешь ни кислотой, ни огнем. Потому что это были глаза… неприкасаемые и вечные, такие, которые никогда не обмануть и сами они тоже не солгут. — Так красиво, что глаз не в состоянии эту красоту объять? — с улыбкой повторил Сюэ Ян и они начали отходить. Пройдя с пару шагов, Сюэ Ян прижался плечом к плечу Сяо Синчэня. — Я не в силах… глаз оторвать, — смиренно, словно проигрывая битву задолго до скрещения мечей, ответил Сяо Синчэнь. Но, кажется, он и шел на эту битву, чтобы сразу в ней и проиграть, потому что в «этой» битве победа была бы горьким поражением. — Я тоже не в силах, — заверил Сюэ Ян, вуаль которого покачивалась при ходьбе. — Мои глаза уже устали от этого недоразумения — света ночью. Всё так фальшиво светится… — Но разве же не дивно? — спросил Сяо Синчэнь. — Вид, должно быть, волшебный. — Так и есть, — согласился Сюэ Ян, бросив короткий взгляд на ночной базар. — Но мои глаза желают видеть не это. — И что же они желают видеть? Даже за вуалью было видно, как усмехнулась эта лиса. — Тебя, — спокойно ответил Сюэ Ян, всё еще прижимаясь плечом к его плечу, но теперь он ощутимо прижался еще и всей рукой, будучи близким к тому, чтобы взять Синчэня под локоть. — Хочу видеть только тебя… везде и всегда. Ночные огни, конечно, красивы… но огонь твоего сердца мне больше по душе. Сяо Синчэнь молчал, застигнутый врасплох смущением и сладкой болью, которая словно шелковым шарфом уже душила его горло. — Жар твоего сердца, — продолжал Сюэ Ян, и, казалось, его губы приблизились к уху заклинателя, — и жар пальцев, кончики которых касаются моих. Мне нравится, как ты горишь… нравится гореть вместе с тобой. Можно? В последнее он и сам не понял, что конкретно вложил. Приглашение или… просил дозволения? Звал его уйти или же готовил к признанию, которое сердце не в силах выдержать. — Мы должны… уйти? — едва слышно заговорил Сяо Синчэнь. Сюэ Ян улыбнулся. — А «мы» хотим уйти? — ему безумно нравилось, что обращаясь от себя они использовали слово «мы», будто уже были одним целым, единым существом, единым разумом, духом… и телом. Сяо Синчэнь ответил не сразу. Они не заметили, как остановились у дерева глицинии, чей цвет тяжелыми цветочными головками спадал вниз и околдовывал своим запахом каждого, в чье тело проник. Они стояли и лица их интимно близко приблизились друг к другу. Дрожащие, они уже источали жар, даже их чувства задрожали, лишая тело сил, а разум — воли. Так как Сюэ Яну приходилось немного задирать голову, то и смотрел он сейчас приопустив веки и приоткрыв губы — томно и сладко, как горячая патока, лишающая всякого рассудка. — Да, — шепот Синчэня походил на золотую пыль, плавающую среди солнечных нитей, пробивающихся через узорчатые окна. — Ведь если мы не уйдем, то тут же и умрем… от тоски. — Ты по мне тоскуешь? — так же шепотом спросил Сюэ Ян. — Тоскуешь, хотя я и рядом? — Невыносимо скучаю, — казалось, каждое слово давалось Синчэню с тем же трудом, с которым несут какое-то бремя… но как, скажите, как можно было выдержать бремя тех чувств, что русалочьими руками всё дальше и глубже утягивали его в это таинственное морское дно. — Так тоскую, что если не сольюсь с тобой, то просто… умру. Умру от этой… Любви… Он не смог закончить. Он чувствовал, что если скажет, то дух тут же покинет плоть, смущенный и загубленный этими чувствами, утонувший в них под русалочий пев, утонувший в радости и счастье, ведь если смерть приняла такой лик, то как можно к ней не бежать? Если ты так красива, то забери меня в эту красоту, раствори меня в ней, обрати в солнце, чтобы вечно я мог освещать твои бесконечные просторы. Сюэ Ян ощутил, как слишком сильно потерял себя и уже не понимал, где он был. Потерял… осознание себя. Стал искать в голове — нет, там лишь что-то тяжелое и тающее. Стал искать в груди — снова нет: там таяло еще больше и еще тяжелее. Стал искать в теле… и снова не смог найти: его тело наливалось тяжестью, и жажда упасть в чьи-то объятия всецело захватила его взволнованную и потревоженную песней этого ветра душу, и захотелось оседлать эти ветра, уносясь с ними в далекие дали, туда, где эта песня звучит везде и повсюду: и в травинке, и в былинке, и в облачке, и в речечке. Зонтик начал медленно наклоняться, будто падала тысячелетняя башня. Но он не упал, а лишь… закрыл двоих, которые, слившись в поцелуе, забыли обо всем на свете. Забыли, спрятавшись у дерева глицинии, в ночном свету, под песни, издаваемые ветрами души, бесконечно и вопреки стремящихся друг к другу…

Приди, приди, любовь,

песней ветра из страны души,

нежным запахом весны

озарившим…