Проклятый (The Man With No Eyes)

Давно потерянные слова медленно шепчут мне.

Все еще не могу найти то, что держит меня здесь

Когда все это время я был таким пустым внутри

(Я знаю, что ты все еще здесь)

Наблюдая за мной, желая меня

Я чувствую, как ты тянешь меня вниз

Боясь тебя, любя тебя

Я не позволю тебе сбить меня с ног

Охотясь на тебя, я чувствую твой запах — ты живой

Твое сердце стучит в моей голове

Ты… живой

(Haunted - Evanescence)

Ты слышишь? Шорох миллиардов звезд на Шелковом пути, с которого мы оба так печально и больно сошли. Но эти же звезды — эта пыль нас самих — станут нашими новыми телами. И путь, который нас погубил, шелком расстелится по кровати, в самом тихом месте на земле — в доме на краю света, земли и небес. Я снова… зачерпну пригоршню слов, я снова… заметаюсь в озере пролитых слёз. Но всё же… выберу тебя снова. А ты? Ты выберешь меня… снова. Выберешь ли, выберешь? Эта черная дыра вместо сердца и кровь вместо слов… пусть лучше будут лепестки огненных цветов под стопами твоих шагов. Я… снова припаду к стопам твоим, о любовь. И пусть огонь снова меня сожжет… Но я снова выберу тебя… любовь. Они не вернулись домой. Не вернулись в тот уголок на краю света, объятый темной зеленью, шепотом цветов. О, этот шепот… так папоротник шепчет в русалочью ночь, когда круг луны большой, точно живот, в глубине которого, притаившись, растет маленькое солнышко. Растет, чтобы как луна стать большим… и осветить чью-то жизнь. Шепот папоротника в русалочью ночь… время гадания и тайн, молитвы и проклятий. А он бы проклинал? Он, носящий в себе Зверя, так ревностно доказывающего, что он — дева под луной, а не зверь в огне. Ступая по окрашенной ночью траве, «проклятый» спешил к озеру, спешил… к русалкам, притаившихся за цветущими папоротниками. Ах, какая священная ночь, как дивно плескается, словно с алмазной чешуей, хвост. И он, пришедший на зов, оказывается среди них, как среди своих. Они принимают его, протягивают к нему руки, встречают как драгоценную звезду. И он им тоже счастлив. Он раздевается, снимая с себя слои того, что не кожа, а когда остается в одной лишь коже, спускается в чашу озера, где вода словно бы делает их всех едиными. Полнота этой чаши так богата, что кружится голова… А шёпот папоротника цветет песней, которой вторит русалочий зов, обвивающий душу и сердце лихорадкой любви, завлекая… в свой тайный альков. Место, где они оказались, было… горами. Заснеженными горами. Сюэ Ян туда захотел. Он спрашивал Синчэня, не в таких ли горах тот вырос? И когда тот ответил утвердительно, немедленно захотел туда попасть. Теперь они шли, ступая по «хрускающему» снегу, на Сюэ Яне была темная, отороченная мехом барашка накидка с большим пышным капюшоном. В горах, тем более снежных, было холодно, но разве для заклинателей это было проблемой? Сюэ Ян ступал, оставляя на снегу следы своих подбитых мехом ботинок. А ему так хотелось пойти босым, но… что-то останавливало его, инстинктивно призывая удерживать как можно больше тепла. И как можно дольше. Мужчины шли, и тишина снежных гор окружила их словно куполом. Большими хлопьями медленно падал снег, и когда Сюэ Ян, между губ которого просачивался пар, поднимал голову, он видел… зимнюю сказку, ради которой хотелось умереть. Умереть… и вечно летать призраком в этих прекрасных горах, стать зимним ветром, стать душой этого холодного сердца. Сюэ Ян шел, держа в руках зонтик, на который с легким шорохом падали снежинки. Сяо Синчэнь шел чуть позади него. Он не мешал созерцанию Сюэ Яна, будучи счастливым, что тот позволяет разделить этот миг с ним, находиться подле, сопровождать. Легкая улыбка коснулась губ Сюэ Яна. — Смотри, — он вдруг обернулся и, чуть опустив зонтик, крутнулся вокруг себя, при этом держа зонтик, но приподнимая его под порывы взволнованного его движением воздуха. — Сяо Синчэнь, смотри! И, счастливо смеясь, начал кружиться с зонтом, при этом направляя его от низа к верху, как… волну. Он кружил его и себя в этом море снежинок, разбивая их и рассыпая еще больше вокруг себя. И это было… так прекрасно, так дорого сердцу было это видеть… И особенно видеть так, как видел Сяо Синчэнь — сердцем. То, как он это видел… не описать словами. В его темноте эти всплески были объяты цветами неонового голубого и несколько более темными оттенками от этого же цвета. Сяо Синчэнь видел цвета энергий Сюэ Яна, видел очертания его души, так схожей с телом, ведь тело было сосудом для воды его души, так что вода повторяла форму сосуда. А еще он видел… как билось сердце Сюэ Яна. Оно было… белым, чисто белым, как и его… лилия. Синчэню перехватило дыхание. Сюэ Ян был так… красив, что даже эти прекрасные снежные горы меркли перед его красотой. Сюэ Ян пламенел… и горы, казалось, пламенели вместе с ним. Казалось, лишь одним собой он мог вызвать весну среди зимы, расплавив лед чьего-то сердца. Да… этот лед уже таял, Сяо Синчэнь чувствовал, как раскаленные этим огнем водные потоки текут по его сущности, обжигают… возбуждают. И заставляют задыхаться, ведь от такого жара лед не только плавился, становясь водой, но и сама вода плавилась, превращаясь в пар. Сяо Синчэнь вдыхал этот пар, и тот туманил ему разум, будто парами дивного зелья, сваренного русалочьей рукой. Цветы папоротника плавают в той чаше, русалочья песнь разливается рекой. И он, «проклятый», купается среди мистических дев, зовущих его своими черными, с влажным отблеском глазами, такими мистическими, такими… бездонными. О, он его заколдовал и… околдовал. И этот путник уже погиб, погиб еще до того, как добровольно войдет в озёра, а после, взявшись с русалкой за руки, пойдет на дно, целованный ею, обласканный ею. «Приласкай… — будет биться в его голове, пока когтистые пальцы блуждают по его телу. — Приласкай, полюби… полюби меня, полюби…» — Полюби меня, — одними губами произнес Сяо Синчэнь. — О, умоляю… полюби меня. Снег падал, и тишина зимних гор походила на упокоенный украшением хрусталь, заботливо уложенный в серебряную диадему. Где же та голова, которой единственной это украшение носить, где же ночь тех волос, которые подчеркнут лунный цвет серебра… где же тот человек, глаза которого обласкает эта красота. Сюэ Ян остановился. Его легкие разгорячились, и он стал быстрее дышать, выпуская еще более плотные облака пара. Снег падал, и казалось, что-то еще падает вместе с ним. Подняв голову к серо-белому небу, Сюэ Ян смотрел, как из этих небес падает снег. Так тихо было… словно в посмертии. Даже сердце… стало биться медленней. — Ты слышишь? — шепотом спросил Сюэ Ян, смотря на падающие снежинки. — О, ты слышишь? Сяо Синчэнь не понимал. Но тоже поднял «взгляд» к небу. — Промчалось… — голос Сюэ Ян стал падать. — Пронеслось огненной колесницей… оставив после себя лишь сожжённый и умерщвленный этим огнем путь. О, ты слышишь, ты слышишь? Эта колесница давно пронеслась, но я вижу начало её пути. Она, правимая роковым извозчиком, вторглась в пространство двух жизней, таким же роком переплетенным. Ты слышишь, Сяо Синчэнь, ты слышишь?! Она несется! Сюэ Ян вскрикнул и выронил зонтик из рук. Он вдруг схватился за сердце и колени его подогнулись. Сяо Синчэнь поспешил к нему и молниеносно схватил падающего Сюэ Яна в объятия. Ноги его уже не держали. — Ты слышишь? — задыхаясь, сказал Сюэ Ян, почти лежа у Синчэня на руках. — Скажи мне, что ты тоже это слышишь. Огонь… и сожженный путь. Огонь… в словах и сердцах… и разбитые мечты, и холодные пустые дни. Ты слышишь этот крик, этот рев? Сюэ Ян посмотрел на него. — Это… — сказал он, не мигая, — кричишь ты. Сяо Синчэнь ничего не сказал. Ему вдруг тоже померещилось, будто он слышит грохот этой колесницы, управляемой жестоким и злым роком, суть которого лишь в одном — сжигать. И ничего кроме выжженного пути не оставлять после. А пути эти… были их жизнями, но не этими. Другими. Они были… другими. Теми, которые уже воплотили себя, которые уже оставили после себя лишь выжженный огнем путь. Теми жизнями, которые уже были прожиты… и уничтожены выбором, который сделали неправильно. Нет, не сделали — сделал. Сделал тот, кто закричал и… после крика этого брызнуло на землю кровавой нитью, будто рубины, сорвавшись с нити, по грязи рассыпались. Миллиарды звёзд станут нашими телами. А рассыпанные рубины — кровью. Станет сердцем голос нашей печали. Станет музыкой шепот наших слов. — Почему ты не выбрал меня? — так и лежа на его руках, трагичным шепотом спросил Сюэ Ян. С его губ стекла струйка крови, будто он, как и эти звезды, рассыпался на глазах. Звездное тело умирало, рассыпаясь в пыль, чтобы… снова собраться, снова однажды «быть». Но где, где? Не там ли, где снова будешь ты? Звезды падают, куда-то спеша или… за кем-то следуя? Где та грань между горем и радостью бытия, в которой мерилом всего… только ты. — Я не знал… прошептал Сяо Синчэнь. — Я… был неправ. Крови не было. В пространстве звездного пути мелькнуло другое развитие событий. Зонтик не упал, а был мягко отброшен, и в занавесе снежных хлопьев, Сюэ Ян, этот Сюэ Ян, памятуя то, чему его когда-то научили, стал… танцевать. Он выдвинул ногу вперед, тело издало импульс, и вот, сделав круг вокруг себя, он снова выдвинул ногу вперед, и вот так, кружась, двигался вперед, пока Сяо Синчэнь… смотрел, взаправду смотрел на то, как Сюэ Ян кружится среди падающих снежинок. Это было так… красиво, будто нежная балерина в снежном шаре исполняет фуэте в движении. Сюэ Ян улыбался, и длинные рукава его одеяния поднимались вместе с движениями. Но вот вдруг чьи-то руки его придержали. Сюэ Ян обернулся… и взгляд его стал неверяще-удивленным, но не испуганным. Потому что там, где должна была быть зиять пустота… был свет. Неоново-голубой, как и его душа. Сюэ Ян смотрел в глаза Сяо Синчэня, которые были… чистым голубым свечением. Но это не испугало его, а… зачаровало. — Ангел, — он, сперва шокированный, начал понемногу улыбаться… зачарованно смотря в эти глаза. — Ангел… Его рука коснулась прохладной щеки, будто то была не голова, а чаша с двумя драгоценными каменьями на обвитом черным нефритом ободке. Дыхание замело так же, как вдруг замер и падающий снег… Держа на руках истекающего кровью с уголка губ Сюэ Яна, Сяо Синчэнь ощущал, как душа и тело будто обращаются в пепел. — Успокой меня… — печально улыбнулся Сюэ Ян. — Мне не выбраться. Сяо Синчэнь молчал. Потому что… был мертв. Лежал в гробу, а над ним, склонившись, плакал тот, кому скоро суждено было умереть. И вот тот Сюэ Ян, который был среди заснеженных гор, говорил это хоть и своими устами, но словами того, кому не суждено было ни спастись, ни сбежать. «Успокой, успокой меня… мне не выбраться». Бесполезно было изменить то, что уже произошло, как бы Синчэнь ни пытался силой мысли увести другого себя от того рокового, неправильно сделанного выбора. И устами Сюэ Яна говорила горечь увитого пеплом пути. «Мне не выбраться…» Он не мог этого остановить или изменить, потому что это уже произошло. Но песнь этой трагедии… вдруг была спета среди этих заснеженных гор. И сердце… взмолилось о пощаде — ведь такую боль не превозмочь. — Навсегда… — выдохнули легкие гор устами Сюэ Яна. — Вечно… навсегда. Буду любить тебя вечно… Тело Сюэ Яна рассыпалось позже. А потому и собралось тоже позже. И пока одна душа, минуя небесные просторы, уже падала в пустыню снежных гор, душа Сюэ Яна, собираясь из миллиарда звезд, принялась… танцевать. Забитое сердце горело пламенным рубином и это было сердце звезды, раскаленное и жидкое, из которого будет коваться металл его воли и его судьбы. Русалочья песня стала ветрами, раздувающими меха той кузницы, в которой снова ковалось это сильное, такое сильное сердце. Чьи-то слезы стали водой, которая погасит раскалённый металл, придавая ему форму, и движение чьей-то кисти станет иглой, выведшей на этом металле слова клятвы, победить которую не сможет даже время. Оно и не победило. Когда в городе И всё закончилось, время… так и не победило. Сюэ Ян, ведомый трагичным выбором Сяо Синчэня, встретил свою страшную погибель и умер… истекая кровавыми и бесцветными слезами. Но в обоих соль… опалившая ему язык и сердце, опалившая губы, все-все его раны. «Мне не выбраться…» — Прости меня… — плакал среди заснеженных гор Сяо Синчэнь. — О, молю, прости меня. Дай поступить иначе! Сюэ Ян лежал на его руках. Он… не осознавал ничего, кроме этого сожжённого пути, видя в нем уже свершившуюся когда-то их личную трагедию… и осознавая, будучи телом того, кто плакал над гробом, что ему… не выбраться. Он уже знал, что всё предписано… ничего не изменить. Потому что Сяо Синчэнь сделал выбор… и выбор этот был неправильным. Тот Сюэ Ян тоже знал, что ему не выбраться… и потому умолял, так слезно умолял хотя бы… успокоить его, несчастного, хотя страха перед собственной гибелью он не ощущал. Он больше оплакиваю саму их трагедию, которая в одном месте сведя, в другом же и разлучила. И разлука эта была… столбом пламени, подобно молнии метнувшись вниз, как яростный раскат осеннего грома, предвещающего наступления холодной и неподвижной зимы. Да, зима… это уже не сон жизни, а сон смерти, в которой впадает сон жизни. И когда умер… оказался в такой же зиме. Хотя нет, еще при жизни, когда нить (полоса от разрезанной шеи) порвалась и на землю рассыпались горящие остывающей жизнью рубины. Как тогда эта трагедия погубила сразу два сердца… не выразить словами. Грохот этой колесницы приближался, но Сюэ Ян не стал от него убегать. Он оделся в одежду заклинателя, завязал его белой повязкой свои глаза… и пошел навстречу этому грохоту (прибытие заклинателей в деревню), ослеплённый глазами, но видящий сердцем… пока колесница, падая, не врезалась в него (пронзили сердце), задув свечу его жизни и бросив её, исходящую дымом последнего вдоха, на сожжённом этой роковой колесницей пути. А потом… наступила тьма. «Забери… забери меня с собою». Длинная, с широкими ступенями лестница, уходила вверх. Но также уходила и вниз. Когда сердце юноши из Куйжоу остановилось, ступеньки, ведущие наверх, не стали рассыпаться. Просто душа, застывшая на одной из них, вдруг осознала себя. Она посмотрела наверх… видя лежащее с откинутой головой тело в белых одеждах. Голова выходила за предел лестницы и свисала вниз… истекая кровавыми ручейками из пустых глазниц. Дальше… ничего не было. Лишь этот труп. Можно было пойти по духовному пути дальше, ведь сами ступеньки не исчезли. Но этот труп впереди… четко дал душе понять, что, пусть ступеньки есть, но идти… некуда. Если он переступит этот труп и пойдет дальше, то этот человек… остается позади. Сюэ Ян… покойно улыбнулся. «Нет тебя… — ослабляя всякую гравитацию, думал он, — нет и меня. Успокой меня, успокой… мне не выбраться». Легкий импульс — и тело медленно, как во сне, начало падать назад… во тьму, где даже ступенек не было видно, где глубина дна была таковой, что её не мог развеять даже свет. Падение назад всколыхнуло волосы, изгиб их волны закрыл лицо так, что остался виден лоб и кончик носа. По инерции поднялись руки Сюэ Яна, но на деле… он протягивал их в сторону мертвеца, впрочем, не надеясь, что тот их возьмет, а скорее по той эмоции, когда протягиваешь руки в сторону человека, который слишком далеко от тебя или который повернулся к тебе спиной. «Не уходи — говорило такое движение рук. — Вернись. Мне… не справится». И Сюэ Ян падал с этими возведенными в умирающей мольбе руками, мечтающий лишь о том, чтобы тьма того дна, которое поджидало его внизу, не оставило от него ничего, даже шепота мысли, чтобы он… исчез так, чтобы не осознавать ни крупицы памяти о самом себе. Но падения… не случилось. Его… поймали. Со спины. Схватили и… Сюэ Ян открыл глаза на заснеженном горном хребте. Но тьма с лестницей никуда не исчезла. — Это мне… — раздался среди темноты голос, — не справиться. Это меня… успокой. В голосе просочились слезы. — Это мне… — задрожал от слез голос, — не выбраться. Темнота вдруг стала понемногу таять… высвобождая шелка нового пути. — Прошу… — взмолился голос… Сяо Синчэня. — Позволь мне снова… прийти к тебе. Не уходи туда, куда «шелкам» не добраться, ведь там гибнут даже звезды. — Это… не ты, — голос надломился, пока глаза смотрели на труп, лежащий на ступени выше. — Вот ты где… умерший. — Словно цикада душа моя сбросила эту шкурку, — (здесь речь об уже отжитой жизни и личности в ней) — а этот я… другой. Но всё же Я. Позволь мне снова прийти к тебе, позволь… выбрать иначе. Всё повторяется в замкнутом круге жизни. Как и в замкнутом роке судьбы. И цепь эта будет замкнута до тех пор, пока на развилке, куда вернешься, сделав круг, ты не сделаешь… другой выбор, который и откроет тебе иной путь. — В котором огненная колесница не сожжет, — прошептал Сяо Синчэнь. — Сюэ Ян… — его губы дрогнули. — Успокой… меня. Я не ведаю, выбрался ли я (здесь имеется в виду невежество Синчэня из новеллы, который здесь проигрывается как другой вариант их жизни, в котором был сделан неправильный выбор, за которым и последовала ужасная трагедия). Не ведаю. Ведь у меня… ничего нет. Я… был сломан изначально. Я неполноценный… сломанный, как соломенный человечек в игре теней (вспомните главу, где Синчэнь показывал ему театр теней). — Я не могу выбрать правильно, потому что неполноценен, — заплакал Сяо Синчэнь. — Меня словно… неправильно собрали, я неполноценен — и не могу двигаться правильно. Он всхлипнул, горло его напряглось, издав дерганные звуки. Но вдруг он замер, словно силой задушив в себе эти слезы. — Сожги меня, — мертвенным голосом изрек он. — Сожги, как та колесница, направленная извозчиком моего невежества, сожгла тебя. Выжги из меня всю эту солому, ведь я… не соломенный человечек. Я где-то потерялся (тут речь о частях души) и заменил пустоту соломой (синоним солнечных лучей, только иссохших, а значит уже не живых и не сияющих). — Позволь мне воссиять… рядом с тобой. Сюэ Ян не отвечал. Он… не двигался. И лишь в какой-то момент его голова на плече заклинателя повернулась, и Сюэ Ян уставил на него свой… с мертвенным спокойствием взгляд, который бывает лишь у выжженной до самого дна души, которая приняла и смирилась с тем, чего было не избежать. Сюэ Ян смотрел на Сяо Синчэня, и во тьме постепенно начала подниматься пыль из звезд… так же постепенно окрашиваясь, или скорее трансформируясь, снежинками, которые падали не вниз, а поднимались от земли вверх… Время… дало обратный ход — вот они и поднимались, а не падали, возвращались, а не прибывали. Невозможно было переписать то, что уже произошло в ветке уже произошедшего. Однако… его можно было вновь начать заново, перебравшись на другую ветвь и начав ткать себя там. Мертвенно спокойным взглядом Сюэ Ян смотрел на Сяо Синчэня, держащего его в своих руках среди снегов холодных гор. И снежинки, точно волшебство, поднимались вверх, создавая чудо встречи и печаль разлуки, объединив их в столкнувшемся друг на друге взгляде, создающий новый путь.

(Я знаю… знаю. Знаю, что полюбив, я…

проиграю. А полюбив Тебя… я еще и себя потеряю.)