Проклятый (The Man With No Eyes)

Боль другого слышит тот,

кто сам является раной…

Во мраке не видно звезд, если этот мрак в глазах человека, а не он окружен тьмой. «Не слышу, не слышу…» Казалось, что-то уводило его от тех звезд, которые в настоящем мраке были, но мрак в его глазах не давал увидеть их. «Не вижу, не вижу…» Однако рана, которой он являлся всей своей формой… болела и ныла, поэтому всё, что действительно вело его в этой темноте, была боль… не его боль, он был раной. Боль была уже другим человеком, который ощущал весь характер боли от физиологии самой раны. Это как если рука порезана твоя, порез на твоей коже, но вот боль… ощущаешь не ты. И он понимал, что ищет свою собственную агонию, ведь сам ничего не чувствует. А она где-то была, она металась, она… несла на себе то, что нести должен был он. И он нашел. Услышал… крики, безгранично отчаянные и даже сказать сумасшедшие крики. И почувствовал в движении воздушных потоков страшное метание. Человек метался в этой темноте, и не было ослабления его кошмарам. Он хватался за голову и горел, он сжимал свои волосы, низко сгибая голову, словно пытался вытрясти из неё этот огонь. И тот, кто был раной, кинулся к этой мечущейся боли, кинулся так, словно бы то была его… душа. Материя духа искала тело, ибо без него не осознавала себя. «Дух”-боль кричал так, что внутри всё сотрясалось. Это были такие ужасные крики, что оставалось загадкой, почему человек вообще еще жив, как он может даже метаться. Схватив его в объятия, скорее даже поймав, «материя”-рана замерла, чувствуя, как вместе с этими криками в него вливается… что-то живое, настолько живое, словно ты пустой сосуд, наполняющийся водой. Эти страдания… и эта смелость их принять. Дух плоти ищет, плоть ищет духа. Они не могут быть в разлуке, они… едины. «Ты отверг меня! — крики в темноте и распахнутые с живым огнем в глазницах глаза. — Мне больно, мне больно!» Он дрожал. Страх и ужас сотрясали его тело, но он чувствовал, как страшно тому, кто его держит. Словно бы человек попал во что-то настолько ужасное, что потерял себя. «Выбери меня! — кричала боль. — Просто выбери меня! Ну почему, почему ты отвергаешь меня, почему?!» На изгибе темноты заиграла деревня в тумане. Пустая и безжизненная, как разбитые мечты. Пепел сеялся по улице вместо пыли, белый дым был и небом, и облаками. Такая разруха… словно что-то живое выпотрошили, загубили… и запах гари донесся, давно остывшей гари. Сяо Синчэнь открыл глаза. Он лишь подумал об этом, поднимая веки, и вот — действительно открыл глаза. И первым, и последним, что он увидел, была макушка угольно черных волос, прежде чем всё обратно окрасилось в густую тьму. Было приподнявший голову Сяо Синчэнь снова её опустил, погружаясь обратно в неспокойный сон. Но что важнее, его спутник спал тихо и спокойно, а это было важнее, чем собственный спокойный сон. Потому что тревоги Синчэня нельзя было сравнить с тревогами Сюэ Яна. Свои тревоги… он еще способен успокоить. Тревоги Сюэ Яна… не успокоит даже смерть. Только не она… не до тех пор, пока жизнь не переварит этот яд, ведь только живой ток крови способен вывести отраву. Да, физиологически он её и распространит, но ведь она уже попала в тело как раз на это рассчитывая. Но, казалось, то, что предполагалось использовать как погибель, можно обратить и в спасение. Сюэ Яна отравили, от этого уже никуда не деться… и этот яд достаточно его спалил, нанося ужасные раны. Самое главное, что он… это пережил. Он… выжил вопреки всему. И вот, выжив, тот же ток крови теперь способен вывести отраву, ведь не всё сгорело, и как раз то, что не сгорело, то, чему удалось пережить эту страшную огненную бурю и суждено восстать против яда. Сюэ Ян был воином, Сюэ Ян был… борцом. Он не сдастся, он выживет любой ценой… чтобы мстить, чтобы зубами вырывать свое обратно, чтобы… жить. И он остался жив, он остался жив! Вопреки всему. Но был и другой человек, который сделал выбор иначе. Не «вопреки», а «из-за». И ушел, даже не осознавая, какую агонию оставил на земле, как глубоко предал, как… сбежал, тем самым вместо рассвета став кровавым заревом заката перед погружением в страшную, холодную, полную ада одиночества ночь. Этот побег даже не изменил, а окончательно приговорил судьбу одного человека, который всегда был «вопреки», который дышал вопреки, который жил… вопреки. Его судьба была жестока и гнала его на погибель с самых нежных лет. Но он выжил… выжил, чтобы в итоге прежде умереть не телом, а сердцем, и омертветь душой. Потому что последним мечом, пронзившим ему сердце… Сяо Синчэнь открыл глаза. Он не понимал ни кто он, ни где находится. Чувствовал лишь… что нет опоры. Ни телом, ни духом, ни твердью, ни мыслью. Но вскоре понимание всё же пришло, и Сяо Синчэнь осознал себя. Потому что понял, что то, что его окружает, хоть и кажется знакомым, будто декорации, которые он уже видел, но… его самого в них никогда не было. Но декорации были слишком знакомыми. Они, можно сказать, повторяли декорации его жизни, той жизни, которую он знал. Но его самого в них никогда не было… как же так? И осознание пришло мгновенно: он находится в другом варианте того мира, в котором ныне жил сам и знал того себя, который и был частью своего, а не этого мира. В этом мире он и повстречал человека, которого знали и не знал одновременно. Знал, потому что встречал его в своем мире. Не знал, потому что тот, кого он увидел, был частью не его мира. Это был… Сюэ Ян. Но не тот Сюэ Ян, которого знал Сяо Синчэнь. Потому что это был Сюэ Ян… из того мира, где Синчэнь покончил с собой, а з самим Сюэ Яном хладнокровно и безжалостно расправились. Тот Сюэ Ян, который тринадцать лет ждал возвращения «Сяо Синчэня», но так и не дождался его. Тот Сюэ Ян, которого Сяо Синчэнь не захотел ни оправдать, ни принять, ни проявить милосердие. И это был очень холодный и мрачный Сюэ Ян. Вернее… это был энергетический оттиск того человека, отпечаток его души. Не сама душа, а лишь оттиск, словно скорбная песня кем-то спетая и оставлена на носителе. Включай, не включай — но певшего уже нет. Остался лишь его голос, оживающий в мире слушателя. И вот такую «песню» и услышал Сяо Синчэнь и увидел Сюэ Яна. Он понял, что хоть и не знает его, но они уже встречались. Вернее… встречался с ним тот Сяо Синчэнь, который выбрал побег в вечность. И из-за того, каким самого себя вдруг осознал, Сяо Синчэнь понял, почему… чувствовал себя таким пустым. Не опустошенным — пустым. Словно ни души, ни сердца… лишь аллюзии на тему старых иллюзий, которым служишь так, как должен был бы служить самому себе. Но себе — это кому? И почему, хоть их история закончилась, но они оба всё равно встретились еще раз? Почему, почему… Сяо Синчэнь начал рассыпаться. Буквально. Песок времени отходил от его кожи и мерцал, словно звездная пыль. Он понял, что уходит в небытие. — Я думал, что знаю, — ответил он на немой вопрос осуждающих его глаз. — Я думал, что знаю! Сюэ Ян его отверг. Отступился, молча отвернулся. Это был призрак призрака, эхо давно спетой песни. — Я просто… — снова отвечая на немой вопрос, Сяо Синчэнь затрясся. «Почему ты вернулся?» — Я просто… хочу стать человеком. Я хочу стать человеком! Он упал ему в ноги, схватившись за них. — Я не тебя, я себя предал! — заплакал он. — А тебя погубил. Ты поверил мне, потому что слышал мои слова о всепрощении, добре и справедливости. Но я не проявил их к тебе, потому что отрицал ту правду о подлинном мире, которую ты нес. Ты развенчивал мои иллюзии, и я не смог это пережить. Я предал себя, заклеймил на смерть тебя… я бросил тебя, я поступил несправедливо. Прости меня! Он обнял его ноги и, низко склонившись, плакал, задыхаясь в рыданиях. — Позволь прийти к тебе еще раз, — пальцы Сяо Синчэня сжались. — Я хочу вернуться, я хочу еще один раз! Я сам жил во лжи, я даже не утратил себя в ней, а попросту никогда и не находил! Как я мог замахнуться на то, чтобы спасти мир, если не смог спасти человека, которого этот мир раздавил! Он вскинул голову, его полные слез глаза уставились на Сюэ Яна. — Я хочу понять, — плакал Сяо Синчэнь. — Я хочу для себя признать! Я хочу полюбить то, что разрушило мою ложь, я хочу спасти тебя и спастись самому! Я хочу вернуться, чтобы не предать тебя! Позволь мне сделать это еще раз, позволь мне снова тебя отыскать! Если не ты, мальчик, который любил конфеты, истина, то истины не существует! Боги столкнули нас, чтобы я смог спасти тебя, но я не стал — я предал тебя! И ты умер, так страшно и несправедливо умер! Они убили тебя, они убили тебя! Сяо Синчэнь задыхался в рыданиях и сердце его пульсировало, зажатое в тисках той пустоты, которой он был. Он жил во лжи, принимая её за правду, а когда это развенчалось… предпочел сбежать от этой самой правды, лишь бы с ней не столкнуться, так страшно ему было её признавать. А в итоге… умерли оба, вот только даже так, его, Синчэня, всё равно оправдали, ведь он «жертва». Но истинной жертвой… был Сюэ Ян. — Позволь мне прийти к тебе снова… — едва слышным рваным шепотом взывал Сяо Синчэнь. — Мне больно… я не смогу найти покоя от осознания «что» с тобой было сотворено и что я сам с тобою сотворил! Прошу, позволь еще раз к тебе прийти! Загуби меня, уничтожь, разорви на куски! Терзай меня, доводи до крайней черты — я радо приму это, лишь бы знать, что хоть так тебе станет легче! Я хочу принять тебя и хочу любить тебя, как ты сам меня умолял! Я помню твои крики, я помню твои слова! Но помнил не он — то была память другого Сяо Синчэня. И чем четче тот Синчэнь проявлялся, чем резче через память с ним сталкивался этот Сяо Синчэнь, тем горестней это ощущалось, тем страшнее была правда. Это было как столкновение совести с тем своим Я, которое её предало. Мы не понимаем, когда предаем свою совесть, но она ведь всё видит и всё чувствует. Вот Сяо Синчэнь тоже видел и чувствовал. — Ты меня бросил! — Сюэ Ян неожиданно взял его за грудки и зашипел прямо в его испуганное лицо. — Ты сбежал! Ты обманул меня, твои слова и помыслы были ложью. Я поверил тебе, а ты убил меня! По лицу Сяо Синчэня плотным потоком стекали слезы. — Они убили того меня, которого знавал весь мир, — прошипел Сюэ Ян, — а ты убил того, кого мир не знал — мальчика, который любил конфеты и которого обманом заставили поверить, что он их получит! Ты уничтожил мою душу, ты убил мое внутреннее дитя. Я поверил тебе, а ты предал свои же слова! Я ненавижу тебя! И оттолкнул его, спиной сделав несколько шагов от него. — Я не приму тебя, — словно приговор изрек он. — Убирайся! Сяо Синчэнь начал задыхаться. — Не принимай, — он горько плакал, — но снизойди хотя бы к тому, чтобы убить меня. Сюэ Ян скривился. — Зачем тебе это? От горечи эмоций брови Сяо Синчэня сошлись на переносице. — Потому что я хочу любить тебя. Ноздри Сюэ Яна раздулись, как у хищника. — Ложь, — не сразу изрек он. — Лживый выродок, убирайся! Сяо Синчэнь знал, что говорит не с тем Сюэ Яном, которого знал, а с тем, которого не знал, который был «до», был следствием того Сюэ Яна, которого он знал. «Тот» Сюэ Ян. Это и был тот мальчик, любящий конфеты, тот ребенок, которого он убил. Он… именно он. Не бросившие родители, не обманувший торговец и даже не погончий повозки, которая раздавила руку и отсекла палец. Они лишь создали того Сюэ Яна, который как железное кольцо закрыл маленького мальчика, чтобы его спасти. А вот он, Сяо Синчэнь… убил именно мальчика, убил, пообещав, что поймет его, что оправдает. И предал, сбежал, чем и оставил его на растерзание волкам. — Ты всё врёшь, ты врешь! — вдруг закричал маленький Сюэ Ян, плача и поднимая сжатые кулачки к мокрым глазам. — Ты обманул меня, ты бросил меня. И так горько разрыдался, что и мир вокруг них затрещал, как гроб из осенних листьев, сухих и безжизненных, в которых потускли цвета. Плач этого ребенка… заживо резал Сяо Синчэню сердце. Потому что этого ребенка никогда не любили, этого ребенка никогда не выбирали, этого ребенка… лишь предавали. На четвереньках Сяо Синчэнь подполз к нему, горько плачущему и вытирающему кулачками слезы. — Я стану этим железным кольцом, — обняв его, сказал Сяо Синчэнь. — Поэтому опрокинь на меня весь свой огонь — ведь только так закаляется сталь. — Ты сбежишь… — Я буду пытаться, — не стал лгать Сяо Синчэнь, — ведь когда я снова вернусь, я буду тем же, каким и был… но в этот раз сердце мое не будет знать покоя, оно будет искать… правду. Истинную, настоящую правду. И найдет её только в тебе. Я могу не признать тебя… но разве же сердце, ищущее тебя, не узнает? Я хочу стать человеком — телом для твоей души. Без тебя я… словно тело без души. Понимаешь? Маленький, никому не нужный мальчик плакал, постепенно тая в руках Сяо Синчэня, тая в… туман, окутавший старый город, расположившийся в вулканической чаше. Сяо Синчэнь разжал руки, когда мальчик исчез, превратившись в туман, не видя, что за его спиной стоит… настоящий Сюэ Ян.