Проклятый (The Man With No Eyes)

Этот бой уже происходил. Но была ночь, и луна ярко освещала слишком черное небо, почти без звезд. «Монстр», свершив свою месть, сидел на крыше, любуясь адом, который сотворил. И он довольно долго был один… пока вдруг не сорвался и не сбежал, смеющийся и плачущий, скрылся в лесах, почти неделю блуждая в их глубинах. А потом… Потом пришел другой палач, прикрываясь справедливостью приговорил его на участь паршивой собаки, которую должны забить. Убывающая луна хорошо освещала тот участок леса, где двое сошлись на клинках. Никто ничего не сказал, когда два лезвия коснулись друг друга… Это был не его Сюэ Ян. Как странно это звучало — «не его». А «мой»… это тогда какой? Просто по факту, тот, который был в этом времени, в этой… ветви событий? Или «мой»… это когда душой и сердцем ты окутываешь человека зовом своих чувств, держа губы крепко сомкнутыми, лишь душой ласково зовя, телом всё время пребывая рядом или же следуя, будто ты тень. «Мой»… это когда человек принимает тебя или ты принимаешь человека? «Мой»… это о том, чтобы любить, или чтобы любили тебя? Сяо Синчэнь знал — он злится. Всё еще злится, эта тень тени того, чего уже нет, что закончилось, что… умерло. Злится, но… убывает. Растворяется, исчезает… возможно, потому что простил. Но нужно дать ему то, чего он хочет — всего себя. «Танцуй, танцуй со мной, пока я падаю в твоих руках…» Но он не падал. «Его» Сюэ Ян не падал, а этот… будто бы растворялся. Звон мечей, падающий снег, взмахи одежды, прядей волос. Нет ничего постоянного, как и нет ничего вечного. Вечно — это когда повторяется одно и то же, не меняясь. Замкнутый цикл, не дающий по-настоящему идти дальше. «Прости, — Сяо Синчэнь хватал его, уже молчаливого, в отчаянной скорби смотрящего… и плачущего. — Прости меня…» Он растаял, как дымка. Повис на его руках, плачущий, такой невинный… и уничтоженный. Посмотрел в последний раз так отчаянно, словно бы… «Как же сильно ты меня ранил…» Я понимаю. Я всё, всё понимаю. Тень Сюэ Яна ушла. Вернее сказать… вернулась к своему телу — к этому Сюэ Яну. Не заметил Сюэ Ян того, что на место одного из разломов в его душе вдруг вставился недостающий осколок… и наконец-то закрыл кровоточащую рану, всю жизнь не дававшую ему покоя. Не заметил, отдавая себя в пылу схватки. Ему… было страстно и весело, жадность и эйфория поглощали его. Биться об эти скалы, биться вечно, потому что скалы стоят намертво, а волн — целый океан! Ах, как же много попыток, и скалы не уйдут, а море не закончится. Мы будем любить друг друга вечно, и каждый раз это будет прекрасно, потому что… Сяо Синчэнь схватил его за запястье той руки, которая держала меч. Сюэ Ян заигрался и высоко поднял его, намереваясь опустить. Он бы ранил его… но не поэтому Сяо Синчэнь схватил эту руку. Он просто… отдавал свое поражение, отдавал именно так, как Сюэ Ян того и хотел — послушно предлагая себя. Он вцепился в него поцелуем мгновенно. Цзянцзяй выпал из руки, бесшумно упав в мягкий снег, оставив на поверхности очевидную вмятину. Сюэ Ян практически обгладывал холодные губы Сяо Синчэня своими, постепенно всё больше и больше горячими, даже сказать пламенными. Сяо Синчэнь угадывал что-то странное в этих поцелуях… что-то странно знакомое. Ему казалось, будто Сюэ Ян покусывал не плоскими, а заостренными зубами, как у… он помнил эту хищную пасть не менее опасной хищницы — как во сне его целовала русалка, чей ротик был полон острых, как у акулы, зубов, пусть и короткими, не такими пугающими. И сейчас то же самое ощущение. Сяо Синчэнь открыл глаза и вдруг увидел, что лицо Сюэ Яна… утратило все свои мужские черты. Это был Сюэ Ян… но не мужчина Сюэ Ян. И в то же время… будто бы и вовсе не он. Кто-то, кто словно облачился в его лицо, но дух имел другой, еще боле дикий, словно бы никогда и не знал трагедии. Такая дикость, такая воля… и свобода. Это могло принадлежать только женщине. Ни один мужчина не способен воплощать подобную стихию, подобную неукротимую дикость и верность своей природе. Мужчины… обречены проиграть этому дерзкому духу вечного огня. И проиграют… уже проиграли. Потому что рождаются из этого чрева, неспособные этим самым чревом стать. Берегись, мужчина… тебе с этой силой не совладать. И Сяо Синчэнь понимал это лучше, чем какой-либо другой мужчина. Он ужен давно это понял… когда начал изучать ту природу, что жила в Сюэ Яне, природу, которую он отрицал и с которой боролся. Именно связь с Сяо Синчэнем подтолкнула Сюэ Яна к принятию этой природы, а приняв и дав ей наконец-то волю, он стал обретать силу, которая… страстно сводила с ума, причем обоих. Сяо Синчэнь ведь сразу понял — этой природе нужно поклоняться, эту природу нужно нежить, обожать, ласкать, угождать, всегда быть рядом, никогда не предавать. И любить такой, какая она есть. И Сяо Синчэнь любил… но Сюэ Яна он тоже любил. Он их различал… зверя и Сюэ Яна. И любил их обоих, обоим страстно отдавался. Сюэ Ян и сам открыл глаза, не поняв, почему Сяо Синчэнь вдруг замер на нем. Коснувшись ладонью холодной щеки, он, выпуская ртом горячий пар, с каждым выдохом пытливо и горячо всматривался в него. И вдруг неожиданно обе ладони Синчэня оказались на щеках Сюэ Яна, и Синчэнь сам впился в его губы, после чего его руки окольцевались вокруг талии Сюэ Яна, на что Сюэ Ян, немедля, и даже как-то бессознательно оттолкнулся ногами от земли, запрыгнув ему в объятия. От осознания, в какой они позе, он засмеялся в поцелуй, снова стал ногами на землю, но кольцо рук всё равно не разжалось. — Куда хочешь меня веди, — счастливо улыбнулся Сюэ Ян. — Я твой… Снег стал падать более крупными снежинками и вскоре две темные шапки волос были усеяны ими, как черное поле усеивается принесенным ветрами пухом и зонтиками одуванчиков. В тишине падал белый снег, молчали горы, спали деревья, птицы… и только поцелуй сливы оставлял на белом ковре щек свои жаркие следы, и даже ветер стих, не смея прерывать столь священный акт любви. Наступала новая эра, врываясь через Восточные врата — врата жизни, врата рассвета. Сожженный путь больше не держал в плену, не держал в своих руинах. Их история наконец-то пойдёт дальше. /// Почему в жизни наступает момент, когда мы осознаем, что потеряли душу? Момент, который, казалось, уничтожает всё… но на самом деле всё было уничтожено изначально. Это просто скрывали различные иллюзии, которые подобно дереву без корней не могли дать плод. Но даже бесплодное дерево всё равно остается деревом, о котором всё еще можно грезить, вообразить, что оно… плодоносит. Сяо Синчэнь всегда жил с этим ощущением. Но понял это очень не сразу. Всегда была эта пустота, эта черная дыра… которую он пытался заполнить бесплодной моралью и добродетелью, которая, по сути, делала его палачом отверженных, среди которых был… и Сюэ Ян. И когда встретил его во второй раз, когда познал иначе, когда боль этого человека разбила весь иллюзорный мир Сяо Синчэня — самого Сяо Синчэня, каким, как он думал, себя знал — Сяо Синчэнь… понял, что потерял душу. Всю жизнь он жил во мраке, и лишь ослепнув глазами наконец-то это понял. Понял, что всегда был слепым, понял, что всегда был неполноценен. «Я без тебя как тело без души…» А потом он наполнился. Она… явилась ему, как сам дух жизни, бессмертным пламенем, парящим над темными водами океана, пламенем, ищущим себе пристанища, ищущим себе тела. Сюэ Ян был таким. Он был самим огнем, мечущимся, отчаянным… божественным. Он был божественным пламенем, которое искало себе приюта, отчаянно стонущее в этом гиблом мраке, который терзал его на куски. Тело… это как дом. Дом, в котором ничего не меняется, который всегда на том же месте и всегда привычен. Дом, в котором тихо, тепло и спокойно. Дом… дом на самом краю света, дом в центре вселенной, дом на поверхности океана, где нет ни бурь, ни штормов. Сяо Синчэнь хотел покончить с собой. Когда отдал свои глаза Сун Ланю, когда ушел в гиблые скитания, лишившись цели, чести и достоинства. Он отшельничал в страшном одиночестве и тоске, пока наконец не нашел дом для мертвых. Но вместо мертвых туда пришел живой, в этот старый, обветшалый, но очень большой дом, который когда-то был целым комплексом и был очень… красивым. Но Синчэнь нашел его, можно сказать, в руинах, переписанный кем-то на дом мертвых, а не живых. Живой пришел в дом мёртвых и стал там жить. Очень скоро в этот дом пришел еще один человек… вернее, сразу двое, но второй был еще скрыт. Дом мертвых вдруг стал обиталищем для живых. Тот самый дом на краю света, в который вошло божественное пламя, носившее божественное дитя. Сяо Синчэнь не мог знать, что придя в этот дом, тем самым создаст место жизни для одного несчастного человека и одного невинного дитя. Не знал, что вдруг из человека без цели превратится в мужчину, столкнувшегося с невероятной силой… и невероятной трагедией. Не знал, что станет «мужем», станет… отцом. И что даст другой одинокой, но упрямо не желающей умирать душе место, которое не просто можно назвать домом — оно домом и стало. Но только ли в месте было дело? Душа ищет тело, тело ищет душу. Вдруг так неожиданно, так незаметно и так… горько-сладостно, душой для него стал этот человек. Но стал ли Сяо Синчэнь для Сюэ Яна телом? Да. Просто это отразилось в доме. Сюэ Ян пришёл в тот дом… и остался в том доме. Он… остался, прижился, наполнил его собой. И стены больше не казались такими холодными, пол будто перестал скрипеть от старости, а дырявые потолки уже не пропускали сырость и дожди. Они стали жить вместе, сперва вынужденно, как враги, потом… как любовники. Вместе с ними в этом доме жил маленький ребенок, который был похож на солнечный зайчик, весело прыгающий по стенам, наполняя эту жизнью радостью и движением. Сяо Синчэнь очень любил этого мальчика, которому сам дал имя, которого… не позволил убить. Но Сюэ Ян не любил его. Их обоих не любил. Обоим желал смерти, и они оба его калечили, причиняя душевные муки. Но если ненависть к Синчэню всё же смогла трансформироваться во что-то другое, то ненависть к ребенку… нет, не ненависть, это лишь прикрытие. Прикрытие страху, ибо всякая ненависть, злоба и отчуждение исходит от ментального истощения, а истощить можно лишь… страхом. Сюэ Ян боялся этого ребенка, страшно боялся. Он не видел в нем ребенка, он видел в нем свою личную трагедию, видел своего насильника, видел ужасы и кошмары, которые пришлось пережить. В глубине души он, без сомнений, ощущал иное… но боль была слишком сильна. Любви не победить такую боль. И Сяо Синчэнь стал между ними щитом, стал стеной из веточек молодого жасмина, прикрывая и Сяо Бая от Сюэ Яна, и Сюэ Яна от Сяо Бая. Он прикрывал их обоих собой, прекрасно видя, как-то, что мальчик тянется к Сюэ Яну, так и то, как Сюэ Ян его боится. А страх… очень опасен. Даже самый большой и панический страх не исключит нападения, а чем сильнее был Сюэ Ян, чем яростней была его паника. Он мог убить ребенка, дыхания которого боялся, даже быть с ним наедине в одном помещении боялся. Боялся… потому и ненавидел. И Сяо Синчэнь это понимал. Понимал… и не пытался вмешиваться. Не ему диктовать что-то тому, в ком жил такой ад. Он это понимал, он… научился, горько и страшно, но научился. Он принял Сюэ Яна, он… Сюэ Яна полюбил. И ничего больше не имело значения. А вот чувства Сюэ Яна были закрыты и довольно строго оберегаемы. Сейчас, когда он смотрел Сяо Синчэню в спину, то почему-то думал о том, что… если бы Сяо Синчэнь отомстил бы за него, пошел бы и дорезал нелюдей из клана Чан, которые первыми его изувечили… «Я бы пошел за тобой куда угодно, — в каком-то забытьи думал он. — Если бы ты отомстил за меня, если бы ты своими руками убил их с моим именем на устал… я стал бы псом, который бы следовал за твоей тенью. Я всегда был бы там, где будешь ты. Я дышал бы на тебя, я был бы полностью… твоим». Почему он так думал он не знал. Не понимал, что разум уже искал все возможные причины зацепиться за этого человека так, чтобы больше ничего не могло их разлучить. Искал, искал… упуская самое важное. Сюэ Ян неожиданно сильно захотел не только привязать Сяо Синчэня к себе, но и самому к нему привязаться. Но хотел причин, сильных причин, словно бы этим причинам был бы верен больше, чем самому Сяо Синчэню. Это было из-за страха. Он боялся прикрепиться надеждами к одному лишь Сяо Синчэню, потому что Сяо Синчэнь мог предать его. Сюэ Ян всегда был верен только своим принципам, вот почему, даже если бы Синчэнь вдруг его предал, Сюэ Яну было бы за что цепляться. И удар, тем самым, был бы не таким болезненным. Но почему он так отчаянно искал причин за него вцепиться, почему? Потому что хотел быть с ним вечно? Да, он думал именно так. Вечно быть подле этого человека, вечно быть в том доме на краю света, среди лесов и гор, среди жара их тел, прохлады их молчания, света их радости, среди запахов неба, солнца, фруктов, ветра… маслянисто-горького запаха волос и слабого тепла его вечно прохладной кожи. Чувствовать суставы пальцев, когда прикасаешься к ним. Ходить босиком по траве, по пыльному полу дома среди его скрипучих половиц. Сюэ Ян смотрел в спину Сяо Синчэня и отчаянно искал причины всегда быть рядом с ним. Если бы Синчэнь отомстил… то этим он словно принес бы жертву на алтарь Сюэ Яновой души. И Сюэ Ян, как бог, принял бы жертву и всегда был бы с ним. Но такого произойти не могло, ведь так? Пусть Сяо Синчэнь отказался от своих принципов, но убийцей он всё же быть не хотел. Понимал, что был, потому что верил в иллюзию того, что несет добро… но в своей сути он не был убийцей, и мстителем тоже не был. Поэтому единственная жертва, которую Сяо Синчэнь мог принести, был… только он сам. И глубоко в своем сердце Сюэ Ян чувствовал, что эту жертву… он уже принес. Ему.