Проклятый (The Man With No Eyes)

Я — затмение,

я — сталь твоих взглядов

Я коридор между твоим миром и моим.

Я… твоя тень, и тень теней из первозданной темноты

Сюэ Ян замер. Но не потому что испугался. Он застыл, потому что был застигнут врасплох, но совсем не тем, что его поймали. Потому что не помнил, что убегал, и самое главное зачем. Но когда Синчэнь поймал его… странное чувство вдруг накрыло его душу, да так сильно, что он даже перестал дышать. Будто на краткий миг… к нему вернулся человек, которым он когда-то был, но переставать которым не был. Просто… сейчас ушли все причины им быть. Но когда Синчэнь поймал его в побеге, которому Сюэ Ян не помнил причину… ведь люди помнят не сами события — они помнят их через свои эмоции в отношении их. И вот когда мозг не смог найти эмоциональную привязку к тому, почему Сюэ Ян убегал от Синчэня в саду… он поднял из глубин сознания другую эмоциональную привязку к схожему воспоминанию, а именно день, когда в их прошлой жизни (имеется в виду просто прошлое, в этом времени, но раз сейчас они переплели свои жизни, то прошлое и считается прошлой жизнью, ведь сейчас другая) Синчэнь поймал его, чтобы предать суду. И это воспоминание… пробудило в Сюэ Яне лишенный необходимости гнев и обиду, с которыми он в принципе как бы разобрался, и действительно не было больше причины к этому возвращаться. Но что-то словно залезло ему в голову и нагло перебирало эти его воспоминания, его эмоции. И вдруг обнаружив такую сильную эмоцию… решило вскрыть её и… пришло в ярость. А вместе с ним пришел в ярость и Сюэ Ян. У него просто не было выбора… ведь он уже был не «один». Сяо Синчэнь сразу ощутил, как что-то переменилось: остро и быстро он почувствовал, как мгновенно напряглось тело Сюэ Яна, отрицательно напряглось, как темная волна прошлась по его телу и словно бы даже ощетинилась, что в кончиках пальцев Синчэня начало покалывать, будто кто-то тыкал туда тончайшими иголками. Не успел Синчэнь опомниться и что-то сделать — хотя что можно сделать против волны, которая уже набрала высоту? — как Сюэ Ян резко вскинулся и с такой одержимостью впился в него глазами, что даже слепому Сяо Синчэню стало жарко и холодно одновременно. — Это он! — вдруг закричал Сюэ Ян. — Это он, он сделал, он! Оскалился дико, сжал своими ногтями его ворот, казалось, желая впиться ими в кожу, а не в кусок ткани. — Он это сделал, он! — грозные выдохи Сюэ Яна сопровождались сдавленными хищными рыками. Его тело начало выкручивать, будто в нем ворочался демон, Сюэ Ян согнулся в спине, до боли натянув кожу на позвонках, а грудную клетку сжало от такого изгиба. Стало больно дышать, из него будто взаправду хотело то-то вырваться. — Он сделал со мной такое, он меня «этим» наградил, он! Убей его, убей его! Сяо Синчэнь был полностью растерян. Сюэ Ян кричал и рычал, сжимал его ворот и вообще выглядел столь одержимо, что становилось страшно. Но когда он все повторял «он» и «сделал», Сяо Синчэнь вдруг понял… о чем говорил Сюэ Ян. И перестал дышать. А Сюэ Ян, чьи глаза закрыла совсем не его природы тьма, настолько потерял себя, что в какой-то момент инстинктивно закусил зубами свой язык, потому что… с губ рвалось имя, которое он боялся произносить. Жадно хотел и с таким же отчаянием сопротивлялся. — Он это со мной сделал! — с одной части разума Сюэ Ян силой воли начал выталкивать этот будто чуждый его природе гнев, но всё еще был у него в плену, всё еще… был на грани сказать то, что и желал, и отчаянно не хотел говорить. — Он, он, он! Это он уничтожил меня, искалечил, приговорил, столь жестокую беду мне сотворил, свободы (тут имеется в виду, что с рождением ребенка тело Сюэ Яна окончательно утратило свою свободу) меня лишил! Если ты мой — убей его! Сяо Синчэнь молчал и немного дрожал, но не из-за слов — а из-за тех токов, которые испускало тело Сюэ Яна и которые словно иголки вонзались под кожу Сяо Синчэня. А Сюэ Ян… был в бешенстве и отчаянии одновременно. «Кто-то залез мне в голову и всё мне там херит! — в попытках привести себя в чувство, думал он. — Но как же… мне хорошо». Этот гнев… был похож на какое-то первородное чувство, которое снимает все ограничения. То бешенство и одержимость, которые он испытал, задушили все его страхи, и в погоне за не пойми чем, но в которой он так сильно разогнался, Сюэ Ян, что, можно сказать, оторвался ногами от земли и попросту «полетел». Ему стало хорошо, гормоны впрыснулись в кровь как наркотик, а та прилила к конечностям всех нервных окончаний, и особенно тех, что были глубоко в голове и спинном мозге. «Я не могу ему сказать…» «Скажи». «Он бросит меня!» «Скажи ему!» — Назови мне его имя, — голос Синчэня, несмотря на ослепляющую и оглушающую Сюэ Яна одержимость, так легко и просто проник в его сознание, словно, чтобы ни случилось, в какое затмение бы он не попал, а этот голос всегда, всегда услышит, потому что… только его и ждет. «Назвать имя? — подумал Сюэ Ян. — Назвать имя… — и вдруг снова потемнел глазами. — Имя…» Чего же он хотел, почему всё равно до конца не доверял? Единственное желание, даже сказать потребность, билось в сердце Сюэ Яна — чтобы этот человек был моим, только моим. Но он не может быть моим из-за этой пропасти, имя которой было… страшно называть. Страшно, потому что готовый принести себя в жертву Сяо Синчэнь не мог быть полностью моим, пока на свете существовал… Сун Лань. И дело было не в том, чтобы скрывать его имя и его причастность к столь страшной в жизни Сюэ Яна трагедии, а в том… «Ты не выберешь меня, если он объявиться, — думал Сюэ Ян. — Ты не можешь быть моим не потому что мир носит это чудовище, а потому что ты не выберешь меня, если он вернется! Ты не сможешь выбрать меня из-за него!» И в мыслях Сюэ Яна начало зудеть желание и страх того, чтобы проверить, испытать… ведь если бы Сун Лань действительно появился, если бы правда вскрылась и Сяо Синчэню пришлось бы выбирать… Но Сюэ Ян не мог этого допустить. Он… боялся. Понимал, что только это испытание окончательно докажет ему «что этот человек только мой», но по своей воле не рискнет такое допустить. И тем самым обречен нести этот страх, разве что только не убедился бы, что Сун Лань мертв, ведь больше некому было бы рассказать тайну, которая связывала их троих: Сюэ Яна, Сун Ланя и Сяо Бай Яна. Сида воли Сюэ Яна оказалась сильнее тех эманаций, которые ненадолго взяли над ним власть. Он так и не понял, что это, но когда поднял свою волю и столкнул её с этими эманациями, они испугались и начали отступать, будто что-то еще очень маленькое перед чем-то большим и сильным. Оно… испугалось и убежало, скрывшись в тенях его сознания, там, где Сюэ Ян не мог его обнаружить. И одновременно дышать стало легче, было ощетинившееся напряжение стало расслабляться и таять, как… Таять. Сюэ Ян снова посмотрел на Сяо Синчэня. Тот тоже успел ощутить, как напряжение начало спадать и перестало так «кусаться». Вместо этого пришло что-то, что напоминало тающий лед… тающий в лучах солнца-любви лед, который ради их близости хочет стать не чем-то твердым и неприступным, а мягким и податливым, тем, во что можно погрузиться. Русалкой в родной стихии воды, которая протягивает руки, чтобы схватить рыбака, который наклонился за её поцелуем. Уже совсем иначе Сюэ Ян смотрел на Сяо Синчэня, к нему снова вернулось нежность и обожание… потребности в этом человеке. Нежность… затопила его, ведь только сейчас он осознал, что видит глаза любимого… без повязки, что содрал её, пока кричал. Эти глаза… эти страшные для остальных, но такие родные для него пустоты, его зеркала, зеркала его собственной боли, трагедии, боли. Он не боялся в них смотреть, они его не отвращали. Он любил их… как любят то, чему всего себя хотят отдать, как любят то, что пробуждает в душе самое хрупкое и самое нежное, что ни в чем другом не пробудишь, о чем даже сам знать не будешь, пока не столкнешься с причиной для его возникновения. Те черты самого себя, о которых и не подозревал… — Я влюблен в твои «глаза»! — взяв его лицо, со страстной одержимостью зарычал Сюэ Ян. — Я влюблен в них, влюблен! Влюблен в то, что ты слеп, что не можешь видеть мое лицо! Потому что именно из-за этого то ВЫНУЖДЕН видеть мою душу! — он часто и глубоко задышал, точно возбужденный зверь. С горящими глазами Сюэ Ян смотрел на лицо Сяо Синчэня, и вдруг, будто дух его сильнее разгорелся пламенем, закричал: — Скажи, скажи что это ради меня ты вырвал свои глаза, скажи! Скажи, что вырвал их, чтобы прийти ко мне, чтобы найти МЕНЯ! — дыхание Сюэ Яна обжигало, а его слова давили, но эта тяжесть… она опьяняла. — Ты никогда не смог бы найти МЕНЯ, если бы был зряч, вернее «слеп», при своих-то глазах. Но как только прозрел, потеряв их, ты нашел меня, ты пришел ко мне! Скажи, что вырвал их, чтобы встретить меня, чтобы прийти ко мне, скажи! Огонь полыхал внутри Сюэ Яна, он дрожал, горячился и в такой страсти полыхал, что это действительно обжигало. Он придавил чресла Сяо Синчэня своими, давая ощутить свой вес, а его жаркое дыхание рокотало подобно морской буре, которая начинала заниматься, словно рассвет. Буря, буря… Сяо Синчэнь уже её знал. И её приближение… как ничто другое указывало на то, что сейчас с ним настолько настоящий Сюэ Ян, настолько такой, каким его создал дух божий, что это… возбуждало в Сяо Синчэне всё: его страсть, его любовь, его одержимость, его желание… и потребность, потому что всей его потребностью в жизни был он… только этот человек. — Да… — в итоге тихо, словно бы покорно пригибаясь под этой силой, выдохнул Сяо Синчэнь. Глаза Сюэ Яна стали больше, внутри бухты его души вскипело черное море… вскипело от жара вулканов, таившихся под этими черными водами. — Еще скажи, — тяжело, с тяжелой страстью выдохнул Сюэ Ян. — Еще, скажи еще! Скажи то, что я хочу услышать, скажи! Сюэ Ян дрожал, его трясло. Капля пота скатилась по виску, минуя вздувшуюся вену. Черные глаза горели темным огнем, а губы пламенели кровью… нет — соком плода, страстного зрелого плода, кожа которого натянулась до предела от тех соков, что пульсировали внутри созревшей мякоти, и всё в этом плоде просилось на укус, соблазняло, жаждало… звало. О да, «она» зовет, со страстною мольбою, гневом, слабостью, любовной силой — «она» зовет. И он пришел… на этот зов. Пришел, потому что ни одна сила не могла заставить его не прийти. Пришел, веками слыша этот зов, всю жизнь и жизни, душу положив на то, чтобы идти на этот зов. «Она» звала… и он пришел. — И не только глаза, — под глубоким черным пламенем глаз Сюэ Яна, впившихся в него, подобно роковому шипу, заговорил Сяо Синчэнь. — Я вырвал бы и сердце, и язык, пронзил бы горло, грудь, вогнал бы в самого себя клыки. Всё… что доказало бы, что я ищу ТЕБЯ и иду к ТЕБЕ… жажду ТЕБЯ, стремлюсь к ТЕБЕ. Не только жизнь — я бы саму душу скинул на любой бы пик, который бы её пронзил. Если не ты и если не для тебя… то ни для кого и никогда. Сюэ Ян перестал дышать. Огонь и черное море, бьющееся в бухте его души, поднялось, перелившись через края, как вино, переполнившее чашу. Безумие и одержимость затмили ему глаза. Он смотрел так, словно хотел собрать свой дух и войти им под кожу этого человеку, войти через врата этих пустых глазниц, и пусть они черны — так страшно! — но он бы вошел… стремительно, как буря. Вошел бы, чтобы наброситься на всё, заполнить собой всё, дабы он узнал его — ведь он был буревесником, так как же, если не бурей, он мог его узнать?! Весь свой мир, всё пространство своей души, Сяо Синчэнь Сюэ Яну отдавал… и даже то, чем владел, но об этом не знал. Просил забрать, наполнить, разрушать… лишь бы только он был в нем, с ним и навсегда. «Я возвел для тебя дом на краю этой ночи, — в любовной лихорадке, сжимающей его как чрево сжимает дитя, пульсируя и обжигая жаром, думал Сяо Синчэнь. — Твоя страшная ночь, ночь твоей жизни… и я возвел дом на самом краю этой ночи, дабы ты укрылся там, чтобы… дождаться рассвета. Даже если он лишь для тебя, а мне в твоем мире нет места… я всё равно возведу дом, где ты встретишь его, дом, где сердце твое найдет тишину и такую же тихую, слёзно дышащую на тебя любовь. Я возвел дом… чтобы скрыть, что это я, я хочу быть тебе пристанищем и приютом для твоей изможденной души, что я желаю, дабы этим домом на краю ночи стал для тебя… лишь я один. Приди в мое сердце — оно бьется лишь потому, что ожидает тебя. Другой причины нет. Мое сердце… никогда не начало бы биться, если бы не знало, что это только для тебя…» В каком-то смысле этот монолог… был Сюэ Яном воспринят. Он влился в него как пульсирующий ток, доносящий свой смысл не словами, а вибрациями, от которых зашевелились черные воды в бухте его души, зашевелились, потому что… в них проник ток. Он стал мерцать, вспыхивать, пронзать… и Сюэ Ян ощутил это, ощутил этот ток в уже другой бухте — пульсирующей и горячей, той самой, скрытой глубоко в его животе, жаждущей только этого мужчину. «Приди, приди ко мне, — смотрел на него Сюэ Ян, — приди и навечно оставайся. Тебе будет больно, я буду пытать тебя… но так, как могу любить я, не полюбит тебя никто и никогда!» Привязанность и любовь обнажает себя через правду — когда мы являем предмету нашей любви настоящих себя. Да, такой вот я, истерзанный, а от того и кусачий, капризный, ревнивый, сварливый, порою жестокий. Но это настоящий я, и я являю этого настоящего себя тебе. Если не хочешь понять, принять, полюбить таким, какой есть… то ты не тот, кто ищет МЕНЯ. Сяо Синчэнь знал: Сюэ Ян — буря, которая до невозможности сильна. Она ищет широкое пространство и твердой земли, чтобы бить в неё молниями, быть так, чтобы клочки земли разносило в стороны. Ему нужны были небеса, которые смогли бы уместить все его лилово-черные облака, и бухты, которые смогли бы уместить все его моря. Как буря он разрушит всё, к чему дотянется, на что накинется, что будет способен свергнуть. Но это просто буря… которой не может не быть, ведь шторм такая же часть мира, как и штиль — как можно желать одно и при этом противиться другому? И Сяо Синчэнь понял: если он не осознает необходимость и первородность бури, что «такой, какой я есть, не только в штиле», то… неспособен он любить. Принять шторм, чтобы достичь штиля, и беречь штиль, чтобы смягчить бурю. Невозможно жить лишь светом дня, игнорируя тень ночи, дарящей сны и отдых, восстанавливающей тебя. Так как он мог любить в человеке лишь хорошее, игнорируя плохое, что может быть даже не плохое, а именно перевертыш от хорошего. Потому что злые люди в судьбе Сюэ Яна взяли его слабость и его мольбы… и раздавили их, вынудив душу поднять в этот мир ночь, ту самую ночь души, в которой жило так много боли… — Ты… не бойся, — ласково и тихо, медленно сказал Сяо Синчэнь. — Всё в тебе и тебя самого — я буду любить постоянно и всегда. Не имеет значения какой стороной ночи или дня ты ко мне повернешься, ведь если ты со мной… то чего еще желать? Сюэ Ян не слышал его слов. Мозг… просо не воспринял. А вот смысл этих слов… Сюэ Ян впитывал в себя иначе, не звуками голоса, не через сами слова… а словно дивным ароматом роз, сладким, мягким эфиром войдя в него через дыхание, коснувшись души поцелуем мягким и сладким, как роса, как дождевая вода, как соки клёна или берёзы, бегущие в древесных жилах. Мягко, мягко… как вода. И вот так Сюэ Ян «услышал» сказанные ему слова, и всякая буря тотчас же упала, развеяв себя. А что развеять саму себя может лишь буря, в самом пике своем объятая стремящейся к ней любовью… это как тайна раскрылось, когда Сюэ Ян, упав на Сяо Синчэня, позволил взять себя.