Проклятый (The Man With No Eyes)

Он… потерял себя

Сяо Синчэню снился сон. Там он видел кого-то… величественного, как солнце. Солнце, которое сияло ярко-ярко… а потом его сияние начало угасать. Сперва незаметно, будто тот свет был золотыми волосами, и кто-то аккуратно и незаметно срезал по тонкому локону. И не захотел остановиться. Свет мерк, мерк… и гас. А перестать срезать не торопились. И в итоге… срезать больше было нечего. Сяо Синчэнь проснулся. Как сперва показалось — среди ночи. Он… забыл, что его мир всегда во тьме, надо же. Но пение птиц подсказало, что уже было утро, и притом весьма раннее. Роса еще не успела высохнуть, деревья всё еще «дремали». Сяо Синчэнь не спешил вставать, задумавшись. Он вдруг подумал о том, что когда они впервые встретились, Сюэ Ян… не был собой. Он очень давно… потерял себя. В горе. Трагедии. Чувствах. Он потерял себя в обиде, ненависти, гневе, мести. Не он правил собой, а эти эмоции правили им. А у него, изможденного многолетней болью и кошмарами, просто не оставалось выбора, чтобы за это вцепиться и хоть как-то… жить. Потому что себя он потерял. А на замену «себе» пришли эти душащие цепи. Можно сказать, сбегая от собственной трагедии, человек так же неизбежно сбегает и от себя, от своих… пережитых чувств. Сюэ Ян не хотел… вспоминать. И не хотел помнить. Но круг его жестокой судьбы был замкнут и ему приходилось постоянно в нем бежать, из-за чего его кошмары повторялись. Он думал, что сбегает от беды, но на деле… чем быстрее убегал, тем скорше она наступала. Он был обречен… потерять себя навсегда. Сяо Синчэнь сел и немного расправил спину. Чувствовал он себя… не очень, болели глазницы, болело внизу. Сюэ Ян был так агрессивен… когда они делали это. — Ты здесь? — спросил он, прекрасно зная, что Сюэ Яна здесь нет. — Я… И осекся. Он хотел позвать его по тому ласковому имени, которое сам ему придумал, исходя из его имени, но не зная обстановку в душе Сюэ Яна поостерегся произносить это имя вслух. Это случилось… недавно, когда у Сюэ Яна неожиданно поднялось настроение и он казался таким, таким… счастливым. Даже не так: он сиял, будто внутри его груди пылал солнечный шарик, озаряя теплом его душу. Сяо Синчэнь так проникся тогда тем, насколько Сюэ Ян был ласков, ну просто как кошечка, что невольно позвал его… — Яночка, — улыбаясь, прошептал он, держа его на руках, как ребенка. Счастливый, он улыбался не своим эмоциям, а счастью Сюэ Яна. Как же Синчэнь бы хотел, чтобы никто и ничто не омрачало эту испившую столько горести душу. Сюэ Ян, казалось, не сразу услышал его, а когда задумался, то впору уже задумался и Сяо Синчэнь. Тут же подумал, что зря, что сейчас Сюэ Ян рассердится. Но Сюэ Ян… — Как ты меня назвал? — через улыбку спросил он, и Сяо Синчэню почудилось, что это была даже не добрая, а именно счастливая улыбка. — Как-то по-женски звучит. Хоть как-то смещать Сюэ Яна или что-то в Сюэ Яне с женским полом, было табуировано, опасно… смертельно-опасно. Поэтому услышав последнее, Сяо Синчэнь невольно задержал дыхание. Но вдруг… — Яночка, — словно бы решившись зайти в воду с такого берега, где совсем не было видно, на поверхности ли там дно или нет, Сяо Синчэнь руководясь каким-то своим инстинктом, всё же сделал этот шаг. И… вода поднялась ему до щиколотки. — Яночка… Он гладил его по голове и баюкал, как дитя. Сюэ Ян, обласканный и телом, и словом, смотрел на него своими большими сияющими глазами, смотрел с обожанием, с потребностью… даже можно сказать с любовью. И, кажется, из уст рвалось то самое, что признанием зовется, и так легко стремилось слететь, будто и сказать такое было в порядке вещей, так естественно это было. Но Сюэ Ян так и не заговорил. Уже через час он, казалось, забыл о том моменте, настроение его сильно ухудшилось, и он вообще ушел из дома. Но быстро вернулся и улегся спать. Сяо Синчэнь присел тогда рядышком, накрыл его одеялом, расправил сильно отросшие волосы и умостился на самом краю, уложившись бочком, а под щеку просунув кулак. Были бы у него глаза, то со стороны виделось бы, что он на него с нежною тоскою смотрит. Но глаз не было, и поэтому с той же нежной тоской он на него просто дышал. Он действительно тосковал, потому что в такие моменты слишком остро ощущал, что пусть физически Сюэ Ян здесь, но… сам он так далеко. Его душа, мысли, чувства… были не здесь — они были в прошлом, в его трагичном, изранившем его прошлом. Всё те прекрасные вещи и события, которые должны были произойти, не произошли — Сюэ Ян пожал лишь горе и бесчисленные утраты, боль и страдания. Он, потерявший себя человек, давно ставший заложником тех губительных эмоций… Сюэ Яна в доме не было. Он… бродил в лесу. Проснувшись с восходом солнца, он, словно одурманенный, встал и просто отправился в путь, не мывшись, не переодевшись, не расчесавшись… и не евши. Его волосы так отрасли, что болтались ниже груди. Черные, прямые, тяжелые… как его нрав, как он сам. Его верхний халат был подвязан широким поясом. Босой, с распущенными волосами и отсутствующим взглядом, он шел глубоко в лес, будто стараясь потеряться в зеленой роще, шел туда, где росли ели и сосны, чьи широкие плотные ветки не давали солнечным лучам пробиться внутрь. Он ступал по мягкому ковру зеленого мха, слышал пение птиц, шорох листвы… и другой шорох, который блуждал в его голове. Опустив веки, Сюэ Ян зажмурился и брови его тут же сошлись на переносице. Шум… этот странный, усыпляющий его сознание шум. Он был похож на звук какого-то рокота, будто вода среди камней, но в то же время отдаленно напоминал говор голосов на сильном ветру: и не поймешь, то ветер или голос. И он тоже не понимал. Но слышал это именно как переговор голосов. Чувствовал, что кто-то, похоже, двое, говорят. И слышит оглушённое шумом эхо этих голосов. Подул ветер и волосы коснулись его лица. Сюэ Ян поднял взгляд и невольно приложил руку к животу. Хотелось уйти еще дальше в лес, туда, где нет ничего, кроме зеленого таинства этой Матери, в чьих объятиях он находил сильнейший покой. Она звала его, и он шел к ней… нисколько не боясь. Но была и другая Мать — океан. Тот самый океан, который был в его имени. Вода… тоже была Матерью всего живого. Две Матери породили один и тот же мир… как две сестры, которые всегда есть друг у друга. Сюэ Ян не заметил того, что за ним следили. Старый охотник, у которого в пещерном массиве этой территории леса был свой тайник. Увидев этот силуэт, он сперва подумал, что это идет женщина… и продолжал так думать, даже когда рискнул подойти чуть ближе. Он видел высокую фигуру, видел волосы, скрывающие лицо… и видел походку, тяжелую, слегка тучную. Видел отсутствующий взгляд, ему, мужчине, слишком знакомый. «Она явно беременна, — подумал он, впрочем, отступая назад. — Неужто время для родов пришло? Они всегда норовят убежать, когда это время приходит…» Не став преследовать, он ушел, а Сюэ Ян продолжал идти. Он… потерял себя, но продолжал идти. И даже не понял, как на ходу потерял сознание, упав, словно башня, на мягкое ложе зеленого мха. Его сознание угасло, тело распласталось на зеленом ковре в тихом полумраке густой чащи. В ветвях проснулся ветер, шевеля иголочки и листья. Волосы Сюэ Яна рассыпались вокруг его головы, а во тьме опущенных век он увидел, как в черном, как сама ночь, море что-то сверкнуло, изогнувшись над его поверхностью. Покрытый серебристой чешуей, это был… хвост. Никогда Сяо Синчэнь не преследовал и не искал Сюэ Яна, когда тот срывался и пропадал, но в этот раз… паника сильно сдавила ему горло. Как мужчина, в чьем сердце нашла себе приют постоянная любовная тоска, он просто не мог не переживать, когда предмет его волнений отсутствовал и не был на глазах. Но в этом случае… причина была несколько иная. Сяо Синчэнь не мог удержать свое беспокойство, он ощущал острую необходимость постоянно быть рядом с Сюэ Яном и не понимал почему. Он волновался, чувствуя что-то, чего не мог описать и как-то себе объяснить. Он не понимал, что действует как мужчина, у которого есть причина так отчаянно преследовать и желать защитить. Впрочем, Сюэ Яна он нашел… в полном порядке. Уже в сумерках, до этого долго бродя не самым маленьким лесом. Он нашел его в глубокой чаше, сидящего на камне и невидящими глазами уставившегося на костер. Сюэ Ян молчал, и энергия, исходившая от него, была… странной. Потому что не была похожа на его собственную, однако исходила именно из его тела. Ощутив его присутствие, Сюэ Ян поднял на него слегка невидящий взгляд. — Я много думаю… о прошлом, — как-то почти деревянно начал Сюэ Ян. — Думаю… хотя не должен. Эта старая рана… будто открылась вновь. Он отвел взгляд, пока говорил, но вот снова повернул на него. — О том, как ты гнался за мной, — смотря на него, изрек Сюэ Ян, — преследовал, чтобы… убить. Сяо Синчэнь молчал. Он ощущал горечь не в голосе Сюэ Яна… а в своем собственном сердце. Сюэ Ян поднялся с камня. — Почему ты это вспоминаешь? — решился спросить Сяо Синчэнь. — Мне казалось, мы давно уже это обсудили. — Мне тоже, — сказал Сюэ Ян, — так казалось. А вот теперь… — он слегка сощурился, будто в горле запершило. — Оно у меня в голове… Сяо Синчэнь не понял такого ответа, потому что ответом на его вопрос это и не было. Сюэ Ян хмурился, будто делал усилие над собой, усилие… чтобы вернуть себе контроль. — Оно лезет мне в голову, — хмурясь, сказал он. — Я чувствую… как оно ползает в тенях моего сознания и пробирается к ларцам моей памяти. И открывает их, — он вздохнул. — А как только я пытаюсь его поймать — прячется. — В голове? — Сяо Синчэнь подошел ближе. Сюэ Ян вдруг задышал чаще. — Оно лезет мне в голову, — кожа на его щеках начала краснеть, а в глазах появился опасный блеск. — Копается в моей памяти. Что-то… небольшое, даже силы никакой нет. Так как же… — он вдруг чуть согнулся, будто его скрутил приступ тошноты. Но вдруг вскинул полный ярости взгляд на Сяо Синяэня. — Ты меня предал! Невольно, но Сяо Синчэня испугал его крик. Потому что был он… поразительно не им. Будто к горлу Сюэ Ян поднялся не свой, а чужой голос, и если бы Сяо Синчэнь мог видеть, то сейчас в глазах Сюэ Яна не узнавал бы его. — Я ненавижу тебя! — Сюэ Ян захрипел. — Ты гнал меня как дикое животное, гнал на верную смерть, которую сам же и хотел мне причинить! Ты преследовал меня вместе с тем ублюдком, чтобы предать смертному суду за грехи, которые меня заставила учинить моя сломанная жизнь! Что, чистенький заклинаетль решил нажиться на чужой боли, игнорируя подлинное зло? Ненавижу тебя! И он кинулся на Сяо Синчэня, пытаясь вцепиться ногтями ему в ллицо, а ногти у Сюэ Яна, чего он сам не замечал, отрасли очень сильно. Сяо Синчэнь не увернулся, но опустил голову, удержав Сюэ Яна за руки. В его надрывном хриплом дыхании Сяо Синчэнь распознавал горячий, даже сказать дикий гнев, исходящий из глубин жестокой обиды. — Ненавижу! — кричал Сюэ Ян. — Как ты мог так поступить, чудовище! Ты клялся защищать невинных, так почему меня не защитил? Ты бы ни за что не поднял с земли окровавленное тело, если бы тогда знал, что оно мое! Ты никогда не выберешь меня, никогда! И потому боль моя не будет знать конца, потмоу что зная, что ты не выберешь меня, я никогда не смогу тебе верить, никогда! Сяо Синчэня будто перенесло назад в прошлое, где Сюэ Ян, мечась в бреду на кровати, тоже кричал «Никогда!» видя над собой не его, а насилующего и избивающегшо его Сун Ланя. — Прости меня! — голос прозвучал с глубиной. — Я не ведал, что творил, ты же знаешь это! — Не знаю! — рявкнул Сюэ Ян. — Из всех ты мне самую страшную боль причинил, ведь только ты один оправдывал свой поступок благими намерениями! Я хочу убить тебя! Они начали бороться. Сюэ Ян тяжело дышал и тело его двигалось тяжело, будто стало больше веса. Он и правда поправился, но сейчас это была другая тяжесть. Именно она сделала его движения не выверенными и жестокими, а отчаянными и гневными. Он бил совсем не так, как бьет мужчина, он бил с обидой, размашисто и без техники, как… как женщина. — Ну прости меня! — Сяо Синчэнь упал ему в ноги. — Прости, слышишь? Нет такого поступка, который искупил бы мою вину, ведь прошлое не переписать, а прежних нас — не вернуть. Но разве же я хоть раз тебя предал, пока мы были вместе? — Предал? — Сюэ Ян схватился за лицо Синчэня, кончики его ногтей слабо вдавились в кожу щек. — Ты не выбрал меня! Между мной и ребенком ты выбрал ребенка. И всегда будешь выбирать! Сюэ Ян тяжело дышал. Он трясся. — Ты — живая рана на моей и без того израненной душе. До тебя я всегда был одинок, но с тобой это стало ощущаться невыносимо. Потому что единственный человек, на которого я выплеснул ад своей боли, человек, который принял его… никогда не выберет меня! Внезапно он заплакал и тело его задрожало от холода. — Почему?.. — всхлипывал Сюэ Ян, глазами, полными боли, смотря на это сломленное болью лицо. — Ну почему ты не выбрал меня, почему? Ты не жизнь мене спас, ты изуродовал мою смерть. Лучше бы я погиб в том тростнике, из которого ты меня, избитого и изнасилованного, вытащил. Меня, обнаженного, ты принес на руках в дом, где положено омывать мертвые тела, а ты омывал меня, живого… оскверненного и понесшего от этого отскверенния. Нижняя губа Сюэ Яна задрожала, задрожал подбородок. Он всхлипнул сдавленно, боль сокрушила его. Но также… она сокрушила и Сяо Синчэня. — Ты один знаешь, как сильно мне болит, — прошептал Сюэ Ян. — Единственный. Первый и единственный, несмотря на всех, кто был до тебя, — Сюэ Ян выдохнул соленый жар тех слез, что стояли комом у него в горле. — Ты первый и единственный… Озвучивать это для Сюэ Яна было откровением, которое его подсознание держало у самого сердца и не планировало его обнажать. Это были мысли и чувства, рожденные под молодой и убывающей луной, там, в высокой траве, где они занимались любовью, рожденное у озера, где они плавали вместе, рожденное за плотными занавесями кровати, в которой они самозабвенно отдавали друг другу весь свой огонь, всю влагу, желания… страсть. Луна ярко светила, пока под ней рождалась любовь. Там, спрятавшись в лоне природы и её призвав как единственного свидетеля, двое людей, чьи жизни были разрушены, прижались друг к другу ранами, прижались… мечтами, слабостями, робкими надеждами, похожими на слабое зарево пустынных песков. Но слабеющий, казалось, свет был не закатом, а рассветом, и чем выше поднималось солнце, тем ярче освещались прежде темноводные небеса, в которых звёздами был свет ангелов, рожденных среди темноты, чтобы в ней ярко сиять… Пальцы Сяо Синчэня дрожаще обхватывали запястья Сюэ Яна, который всё еще держал его лицо. — Я не прощения твоего хочу, — ломано, с такой болью прозвучал голос Сюэ Яна. — Я душу, душу твою хочу! — и, словно бы тяжёлый занавес упал, изрек: — Потому что так хочу отдать свою… Эти слова сошли с его губ ужасно надломленным голосом, будто он и сам ломался от той боли, которая ломала ему грудную клетку. Он часто-часто задышал и плакал, слезы лились с его глаз не переставая. Утративший контроль, он смотрел на Синчэня именно так, как всегда и хотел — сердцем. И видел самое прекрасное лицо на всем белом свете, самое чистое, самое… красивое, несмотря на уродливый недостаток, который находил благословлением для себя. Для него, Сюэ Яна, этот недостаток был сокровищем, которое он любовно баюкал в своем сердце и смотрел на него глазами, полными обожающей любви. Пустые глазницы… но как они полны им самим. Именно в этих пустых глазницах, в этой черной бездне, Сюэ Ян видел себя, именно себя. Он наполнял собой эти глазницы, умещался в них вместе со всей своей болью и робкими надеждами, которые всё еще гнездились у него в сердце. И даже сейчас, сняв повязку, Сюэ Ян, смотря в эту тьму понимал, что нигде в мире не будет ему места так, как… в этих глазах. Глазах, которые смотрели на него через сердце, которые смотрели сердцем. Сяо Синчэнь отчаянно держался за его запасться. Он всё еще стоял на коленях, растерянный… уничтоженный. Боль была такая, что хотелось кричать, но крики не шли, потому что… другое горло исторгало их. У Сюэ Яна приключилась настоящая истерика, он утратил себя и так горько плакал, что от этого ломалось всё внутри. Будто сломавшись окончательно, он, чьи ноги подкосились, тоже упал, но рывком… прямо на грудь Синчэня. Прижался он отчаянно, как человек, который «и с тобой не могу, но и без тебя уже не сумею». Прижался именно в отчаянном осознании своей беспомощности, что только на этой груди и найдет себе, обездоленному и растоптанному, утешение, найдет отклик своей боли, доброе слово, улыбку… тепло. «Не могу, не могу… — внутренне стенал он. — Не могу я уже без тебя, не могу…» Раньше его никогда не пугало одиночество. Он даже стремился к нему, пытаясь сбежать от жестокости собственной судьбы. Но теперь… теперь он проклял всё на свете, потому что впервые будучи с кем-то так остро ощутил, насколько же он был одинок… и как больно это было, как невыносимо тяжело. Не переставая плакать, Сюэ Ян сжимал ворот Сяо Синчэня, выплакивая ему все свои страдания. Не крича, а именно выплакивая, и, наверное, впервые в жизни не демоны прошлого рвались из него, а… его собственная, по-настоящему живая боль. Живая, а не мертвый груз прошлого, тянущий его на дно. Впервые он страдал в настоящем, в новых для себя переживаниях. И то, что делал это не один… спасало его. Потому что он знал, что его слышал и видят. Он знал, что Сяо Синчэнь именно слышит его, а значит понимает. И от этого было еще невыносимей. Потому что… теперь это страшно было потерять. Потому то он и сказал, что хочет отдать ему свою душу, ведь только в этом человеке она, несчастная, и нашла себе пристанище, утешение… сокровенную душу, не прошедшую мимо, а откликнувшись на этот отчаянный зов. «Как же долго я был одинок… — думал Сюэ Ян, — чудовищно долго. Всю жизнь. И до сих пор не было так страшно, как сейчас. Ведь теперь я знаю… знаю, каково это, когда кто-то… откликнулся. Как… как я смогу без этого теперь жить, как?» Это стало душить его, и Сяо Синчэнь почувствовал странные трепыхания — Сюэ Яна трясло изнутри. Он начал задыхаться, будто что-то застряло в его горле, и вдруг это стало таким опасным, что Синчэнь, слыша это страшное бульканье в его не могшем сделать глоток воздуха горле, запаниковал страшно и вторгся в его рот своим дыханием, проталкивая его внутрь оцепеневшей грудной клетки. Повиснув на его руках, опрокинутый, но удерживаемый над землей, Сюэ Ян, в которого вдыхали жизнь, обмяк и перестал двигаться. Его приоткрытый взгляд застыл, но был светел, как ясная луна. Ни один мускул на лице не двигался, пока Синчэнь его так отчаянно целовал. И казалось, если он отстранится, Сюэ Ян тут же умрет, лишенный источника своей жизни. Сяо Синчэнь сам не понял, что взаправду начал целовать. Будто пламя охватило его, о несчастный, и в агонии, в отчаянии он стал целовать его губы, и пальцы сами залезали под одежду, срывая её. Он обнажил его белые плечи, разлет ключиц… грудь. И всё, всё, до чего дотягивался, всё целовал, целовал хаотично и жадно… безумно. Сюэ Ян хрипел и задыхался… горел. Поцелуи начали касаться груди, и он схватился за голову Синчэня, тем самым подтверждая те колючие, до крови раздирающего его шипы страсти, овладевшие им. В безумной страсти, горячей агонии, Сяо Синчэнь срывал с него одежду, обнажая плоть, и Сюэ Ян покорно сдался ему, подчинился… потому что жаждал его в себя поймать. Он был не телом — он был ловушкой. И Синчэнь в неё пошел, добровольно и безумно пошел, тем самым уже отдавая ему свою жизнь, будто ею и клянясь в чем-то, чего так отчаянно ждал Сюэ Ян. Они занялись любовью как дикие звери, в лесу, не считаясь ни с чем, только с пламенем, которое окольцевало их и прижало друг к другу так тесно, что два пламени стали одним, сойдясь в месте слияния плоти. Сяо Синчэнь не был нежным, он был дик, его движения были резкими, дерганными, дыхание хриплым и сбившимся. Сюэ Ян, широко раздвинув ноги, принимал своего любовника, и чем грубее были толчки, чем отчаянней были движения, тем сильнее он распалялся. Его влага была липкой и вытекала такими же толчками, внизу всё горело, сводя его с ума. Он закричал, когда Сяо Синчэнь укусил его за в последнее время особенно чувствительную грудь, и боль была такая, что могла бы и отрезвить… но вторжение в тело превратило боль в жгучий яд, как раскалённый сироп, этот сладкий огонь, обжигающий, но услаждающий. Они терзали друг друга собственными телами, Сяо Синчэнь лишился рассудка и, можно сказать, почти что насиловал Сюэ Яна. Правда, тот покорно этому сдался, и, кажется, ничего другого и не желал. Ведь это такая слабость… так яростно сдаться, не сумев совладать с собой, как безумный, добровольно пойти в капкан, словно бабочка, летящая на пламя, чей жар станет для неё последней страстью… Прижимаясь к его ногам своими бедрами, Сюэ Ян чувствовал, как всё его тело пронзает дрожь и токи, рожденные из его собственной энергии, которая вырывалось из каждой клеточки и терзала, терзала ему кровь, раскаляя вены, по которым она текла. Сяо Синчэнь дергался на нем, совершенно себя утратив, но чем больше он им овладевал, тем сильнее, кажется, Сюэ Ян ощущал то, что называется лишь одним — власть. И лишь осознав это, упившись этим словом, Сюэ Ян откинул голову и вдруг по-настоящему звериный рёв страсти и наслаждения вылился из его горла, как прорвавшая платину река, для которой нет ничего, что могло бы остановить её на пути к источнику своей жизни — морю, куда впадают все реки, откуда все они начало и берут. Замкнутый цикл ухода и возвращения… единое в едином, как в капле — целый океан. Впервые в жизни, впервые в своей жестокой жизни, Сюэ Ян, которого, можно сказать, насиловали, грубо им овладевая, ощущал не страх, и даже не возбуждение — он ощущал восторг, подлинный, так сильно желанный им восторг единения с драгоценным предметом, который он наконец-то почти полностью втянул в себя. Всегда борющиеся в его теле энергии огня и воды наконец-то слились в один поток, и впервые Сюэ Ян всецело отдался восторгу, как… женщина. Женские энергии прорвали все заслоны, они напитали его собой, заполнили, объяли и даже через взгляд его лились. Сейчас он был женщиной, которой овладевает ЕДИНСТВЕННЫЙ мужчина, и этот восторг абсолютной власти, владения, контроля… страсти. Впервые Сюэ Ян занимался любовью именно как женщина, ощущая все через женскую энергию и приняв её настолько, что отбросил свою мужскую сущность, всецело, до единого чувства и реакции женщиной став. В этот момент он и был похож на женщину: с длинными волосами, впивающимися в чужую кожу ногтями, округлившимися бедрами, с абсолютно смягчившимися чертами лица он скрещенными руками и ногами буквально вжал Синчэня в себя, в свою грудь, в свой мягкий живот. Дрожащие от холода и жара одновременно, они хрипели, стонали, они приклеились друг к другу и каждый ждал лишь одного — финала. Потому что понимали, что только это и освободит их от безумной гонки, нужно немедленно излиться, впитав это телами друг друга. И вот, хрипя с Синчэнем в унисон, Сюэ Ян, держась за его спину, зубами вжавшись в его шею зажмурился, слыша приближение того самого падения, против которого безвольны все мужчины, вдруг ощутил, как в собственном члене зазудело так, что от этого безумного зуда Сюэ Ян задергался, будто у него случился приступ, отцепился от Синчэня и упал на мох… чтобы кончить крупными и резкими брызгами, увенчавшимися вырвавшейся из него крупной струей, которая ослабла, когда пик был достигнут и просто изогнутой дугой излилась ему на живот. Он… обмочился на пике, и разум окончательно покинул его, в то время как в его собственном нутре изливался другой член, до упора загнанный в его тугую плоть и уже неспособный её покинуть, поскольку зажало его там так сильно, что даже кончать было больно. Так они и упали друг на друга, зажатые до упора своими тайными местами, неспособные разлучиться, рассоединиться. Сюэ Ян ощущал это наполнение внутри себя и не желал отпускать, хотя на деле он ничего не напрягал, чтобы поддерживать это давление. Но именно оно выжимало из Синчэня семя, которое, чего оба не знали, жадно пожиралось тем, что жило внутри Сюэ Яна. Оно… съело это семя, как ело его и раньше… эта чудовищная, агрессивная матка, рвущая любой плод от человека на куски, пожирающая людское семя. Острые ногти Сюэ Яна впились Сяо Синчэню в плечи. — Еще, — взгляд черный, чернее ночи. Грудь высоко вздымалась, белая кожа казалась неестественно перламутровой, как… как серебряная чешуя. — Овладей мною еще, подчини меня еще! Он закричал, и гневный рык вырвался у него из горла. Он будто упрекал, чем пытался вызвать истинно мужской гнев. Подчинившись, Сяо Синчэнь рывком дернул его на себя, и вот они, прижатые друг к другу, снова целуются, Сюэ Ян сидит на бёдрах Сяо Синчэня и практически обгладывает ему губы. Сяо Синчэнь берет в ладонь свой член и направив его к нужному месту грубым резким рывком снова входит в своего любовника. Тот издал сдавленный рык, но сам своим же телом начал дергаться на пронзающей его плоти, не сдерживая ни эти дикие, рявкающие вскрики, ни, впрочем, свой гнев, который выливался не только в движения его тела, но и в довольно болезненные укусы, в хрипы, бессвязный шепот, в котором можно было различить слова любви и угрозы. Они еще долго не могли успокоиться. Как странно было, что после трагичных признаний наступило такое безумие, которое никак нельзя было остановить. Поставив его на четвереньки, Сяо Синчэнь грубо вторгался в тело Сюэ Яна, впервые и, разумеется, совершенно неосознанно не считаясь, как раньше, ни с его комфортом, ни с безопасностью. Он вбивался в него с каким-то отчаянным гневом, муха, попавшая в мухоловку и одуревшая от яда, которым та его щедро одарила. Сюэ Ян выл и кричал страшно, как зверь, из его груди и горла вырывалось что-то нечеловеческое, но он находил в этом такую сумасшедшую свободу, что просто не мог остановиться. В животе у него горел пожар, там всё так пульсировало, так звало… он был безумно, безумно возбужден. Он кричал Сяо Синчэню, чтобы тот кончал в него еще и еще, будто адовый голод овладел его нутром и сводил с ума его самого. Вдобавок ко всему безумию тайных мест, страсть схватилась и за ласки: они лежали друг на друге и губами ублажали органы друг друга, не стыдясь и не стесняясь ни плоти, ни влаги, ни запаха. Кусались и нежничали, доводили до исступления, кончали и облизывали, глотали так, что даже задыхались. Они вылизывали друг друга от макушки до пят. Казалось, будто они пытаются прогрызть к чему-то путь, но путь всё не прогрызался, и потому они снова пытались, и снова, и снова. Сяо Синчэнь больно исцарапал ягодицы Сюэ Яна, пока тот сидел у него на лице, и жестко, слишком беспощадно двигался, вбиваясь ему в рот не только членом, но и отверстием, которое Синчэнь тоже умудрился искусать. Он жадно и дико вылизывал его, втягивал, толкался языком, покусывал зубами. Это было безумие, это было совершенное безумие! Это уже была не близость и не ласки — это было пожирание, жадное и голодное, полное лишь слепого голода, не иначе. Качаясь по мху и траве, они таскали друг друга, перекатывались, ссорились через надрывные требовательные движения, мирились и одновременно мстили друг другу через слияние тайных мест и выли, постоянно выли и стонали, будто другого языка и не знали. И когда над лесом забрюзжал первый кусочек света, они, всё еще не отпустившие друг друга, уже просто физически не могшие нормально двигаться, в последний раз сплелись телами, будто змеи, вяло и отчаянно скользя друг на друге, медленно, почти теряя сознание от обезвоживания и усталости. Последние поллюции сотрясли их ослабевшие тела, которые даже не увенчались выходом жидкости — лишь слабый трепет внутри плоти, тень пика, уже не сам пик. Ногти Сюэ Яна вдавились возле позвонков. Одной рукой он держался за волосы на затылке Синчэня, ногти другой руки вдавливал в кожу вокруг позвонков. Он тяжело дышал, покачивание тел слабело. В глазах — мара, сокрушившая волю пелена. Он забудет всё, что было, уснув на этих руках… руках, которые не отпустят, даже если их отрубят, даже если силой вырвут из предплечий или срубят острым топором.