Проклятый (The Man With No Eyes)

Ты мое самое великое…

крушение

Кто мог знать, что мир способен оказаться мыльным пузырем… который с легкостью и так несправедливо лопается лишь по одному прикосновению того, для кого мыльный пузырь — лишь способ причинить разрушение. Одно касание — и мира больше нет. Но ведь этой был чей-то мир… Чтобы сломать человека… нужно ослепить его надеждой. А затем… разбить о правду. В какой же момент Сяо Синчэнь ослеп? Не слепым ли он уже отдавал глаза Сун Ланю? Его надеждами было торжество справедливости. И так получилось, что этот мыльный пузырь лопнул, единожды соприкоснувшись… с «ним». Правда оказалась слишком жестока… и далеко не тем, кто её нес. А тем… насколько прогнившими были иллюзии. И тот, кто в них верил… тоже гнил. В страшном, удушающим внешний мир невежестве. Сяо Синчэнь открыл глаза. Его сердце… слишком сильно билось. Эта боль… была похожа на нож, который медленно прокручивался прямиком в сердце. Медленно, так издевательски медленно… а чувствовалось это невообразимо тяжело. Поднявшись на руках, Сяо Синчэнь обнаружил… что не один. Но увиденное заставило его замереть, а дыхание — остановиться. Он не понял почему… видел перед собой это. Мягкие формы и сглаженные черты. Веки поднялись и на него уставились глаза цвета темного шоколада. — Девушка… — словно в судороге прошептал Сяо Синчэнь. — Вы… кто? Она лежала… эта девушка. С лицом… Сюэ Яна. И смотрела на него. Казалось, это был сам Сюэ Ян… но у Сюэ Яна не было груди, не было округлых бедер, мягкого живота и такого… смягченного лица. И это был он и не он одновременно. К тому же этот человек был обнажен. Сяо Синчэнь не мог понять: кто это? — Кто ты? — спросил он вслух, но ответом было лишь плавное опущение век, которые так же медленно поднялись. Сяо Синчэня очень напугало, что эта девушка была обнажённой, но что хуже — что она так сильно была похожа на Сюэ Яна. — Ты задаешь не тот вопрос, — голос мягкий, и признать в нем Сюэ Яна стало еще сложнее. Но это лицо, эти черты… Это было «его» лицо. — Я увидела тебя, — сказала она, продолжая лежать. — Его глазами. Его… сердцем. Ты… — она слегка прищурилась, — самая великая трагедия его жизни. Сяо Синчэнь ощутил, как тяжёлый ком разросся в горле. Девушка же продолжала смотреть и её взгляд казался страшным судом, в котором выносят последний приговор. — Ты… — снова начала она, — я увидела тебя. Ты… чудовище. Как и все люди в его жизни. Я ненавижу тебя. По щеке Синчэня стекла слеза. Он смотрел, не мигая, и сердце его разрывалось от дикой боли. — Я так и не стал человеком, да? — плача, спросил он. Она не ответила. Сяо Синчэнь не продолжил. Вдруг девушка привстала, да так, чтобы они смотрели друг на друга. Странно, но она ничем не пахла и от её тела не исходило тепло. Смотря на него, её губы разомкнулись. — Разница между моей тьмой и твоей тьмой в том, что я могу смотреть в лицо своей порочности и принимать её существование, пока ты занят тем, что застилаешь зеркало белой простынёй. Разница между моими грехами и твоими грехами в том, что, когда я грешу, я знаю, что грешу, в то время как ты на самом деле пал жертвой собственных иллюзий. Я сирена, русалка; я знаю, что прекрасна, нежась на океанских волнах, и знаю, что могу есть плоть и кости на дне моря. Ты — белая ведьма, волшебница; твои заклинания — манипуляции, а твой котёл — адский, но ты облачаешься в белое и носишь серебряный парик… Сяо Синчэнь не дышал. Эти слова… были ему страшно знакомы. Ведь их истинным владельцем… был Сюэ Ян. Когда и как он их сказал Сяо Синчэнь не мог сказать, но что это были его слова — мог подтвердить любой клятвой. Эти были слова Сюэ Яна, адресованные ему, Сяо Синчэнь даже помнил, как именно он их сказал: спокойно, даже сказать в мертвенном спокойствии, будто даже бесстрастно. И от того они прозвучали еще более реально, так как были бесстрастны… а потому и правдивы. В чем же эти слова его винили? В самолжи. Сюэ Ян поднимал его ложь и переворачивал её… безжалостно, но бесстрастно. Он прекрасно видел, что Сяо Синчэнь боится правды, и особенно боится, потому что уже столкнулся с ней… но, как и многие, не мог выдержать того разрушения, которое познал его мир, тот мир, в котором жил не он, а его вера, в то время как он жил в реальности, но игнорировал её. Он жил верой… игнорируя реальность. Сюэ Ян безжалостно вскрывал его ложь. И тем уничтожал его. Он был безжалостен… но справедлив. Потому что в своей жизни не заслужил ни единого мгновения, когда смог хотя бы чуть-чуть пожить в иллюзии. Его надежды… были разбиты сразу же. Вот почему он не умел себе лгать. Опустив взгляд, Сяо Синчэнь не ощущал, как точно так же опускается и его голова. Хотелось… умереть. Девушка продолжала на него смотреть. Несмотря на явную молодость, взгляд её, однако… был умудрен. Мужчины боятся такого взгляда, боятся… такую женщину. Ведь это был взгляд ведающей Матери. — Ты никак не можешь признать, что… умер, — сказала она. Сяо Синчэнь не шевелился. — Не можешь признать, что всё, во что ты верил, потерпело крах, а вместе с этой башней пал… и ты. — Знаю… — сипло отозвался Синчэнь. Вдруг её пальцы коснулись его подбородка. — Очнись, — посмотрев ему в глаза, строго сказала она. — Лишь тот, кто полностью умер, способен воскреснуть. Пока ты хоть что-то удерживаешь живым, возродиться ты не сможешь. Пока одну часть бережешь, другие гниют… очнись же! — ты данным-давно мертв! Брови Синчэня надломились в жестокой боли, слезы крупными каплями скатились по щекам. — Воскрешение возможно только после полного саморазрушения, — сурово сказала она. — И это не истина, это — потребность для тех, кто жаждет… свободы. Свободы от цепей лживой веры, от иллюзий, от одержимости. Ты попался в ловушку веры в то, что отрицает подлинную реальность. Ты закрыл глаза на истинную реальность вещей, и ослеп ты совсем не тогда, когда потерял глаза. Лишившись физического зрения, ты лишь материализовал ту тьму, в которой всё это время жил! Сяо Синчэнь всхлипнул и задрожал. Как безжалостно… он била когтистой лапой по хоть и стальным, но всё же струнам его души. И тем так была похожа на Сюэ Яна… будто позаимствовав тот же тяжелый метод его сердце убить. — Ты страдаешь, потому что прошлая вера стала коконом, в котором мучается твоя душа, — сказала она. — Но этот кокон — не ты. Твоя душа — вот кто ты и кем должен быть. Ты не сможешь освободить её, пока не разрушишь этот кокон. А разрушить — это признать, что оно мертвое, понимаешь? Мертвое! Не может кокон воплощать собой живое. Ты ходил мертвецом и даже не знал об этом. Вспомни, что заставило тебя подойти к осознанию того, что ты — живой мертвец. Тот ты, которым ты себя считал — Сяо Синчэнь с горы на западо-востоке континента. Сяо Синчэнь стал дышать чаще. Потому что… он вспомнил. Вспомнил тот день, когда отчаяние достигло того пика, который уже невозможно было превозмочь. Вспомнил день, когда хотел… покончить с собой — умереть. Вспомнил, как в тот же день… нашел на дороге окровавленное, со сломанными костями тело, принадлежавшее… Сюэ Яну. И вспомнил самого Сюэ Яна. Вспомнил свою реакцию, когда понял, что это он, вспомнил свои чувства… и тот ужас, который испытал не от осознания, что это он, а когда начал понимать его… трагедию. Это… именно это и разрушило всю его жизнь. Ту жизнь, которой он жил и за которую цеплялся, не понимая, что той жизни уже нет, более того — она с самого начала была иллюзией, страшной, губительной иллюзией. А Сюэ Ян… был правдой. И эта правда вонзила нож в его сердце… и тот нож всё еще там был. — Ты… — щеки Синчэня коснулась ладонь, — самое великое крушение в моей жизни. Сяо Синчэнь поднял взгляд. Губы его были приоткрыты. — А ты… — он смотрел в черные глаза Сюэ Яна, — мое спасение, — и печально улыбнулся, — потому что ты убил меня. «Убил то, что было мертво. Из-за тебя наружу начало подниматься живое… пугая меня… и спасая…» Они смотрели друг на друга, как смотрят люди, лишенные всяких иллюзий… и потому видели друг друга, а не свои представления друг о друге. «Если бы этот пузырь не лопнул, — думал Сяо Синчэнь, — я бы никогда не смог увидеть тебя. Ты разрушил мой мир… чтобы я смог увидеть тебя. И себя самого…» Опустив взгляд на его губы, Сяо Синчэнь потянулся вперед, прижавшись к губам Сюэ Яна. Тот тоже опустил взгляд, но не опускал веки… а вот Сяо Синчэнь закрыл глаза. «Я ненавижу тебя. Ты разрушил мою жизнь…» «Я люблю тебя. Ты мою жизнь… спас». Если бы это была ненависть, не способная на прощение, горел бы этот дом адским огнем — огнем Сюэ Яна. Но дом оставался цел, и все, кто в нем — тоже. И человек, целующий его губы, не столкнулся с тем насилием, которое, без сомнений, заслужил за свои грехи перед этим потомком древних богов, носителем страшного проклятия. — Сломай меня еще, — разомкнув их губы, прямо в эти самые губы прошептал Сяо Синчэнь. — Сломай, чтобы я смог еще больше увидеть тебя… Сюэ Ян молчал. Сяо Синчэнь мягко скользнул лбом по его лбу, прижавшись к светлой коже. — Там, где я стою — холодный камень, — сказал он. — И небо, под которым я стою — тучное, грозовое. Воды, которые прибивает к моим ногам — суровые и холодные, черные, как моя боль. — Пусть, — тихо сказал Сяо Синчэнь. — Я этого не боюсь. — А я — боюсь, — вдруг неожиданно прозвучал ответ. Сяо Синчэнь медленно поднял веки. — И не хочу там быть. — Тогда… — сказал Сяо Синчэнь, — смотри на меня. В моих глазах ты не найдёшь холодный камень, не найдешь бурю и черную воду. В моих глазах — весна. — Почему?.. — Потому что… — тихо сказал Сяо Синчэнь, — в них отражаешься ты. Сюэ Ян замер. — Ты — всё, чего я не достоин заслужить, — тихо продолжил Сяо Синчэнь. — Ты единственное, от чего я не смогу отказаться. Я боюсь… от этого отказаться. Я… не отрекусь. Даже если это будет стоить мне жизни. Ведь… в чем смысл жизни, если не положена она на то, чтобы… стать живым. Ладонь Сюэ Яна так и оставалась на его щеке. Лоб Сяо Синчэня так и оставался прижатым ко лбу Сюэ Яна. И их тела… так и продолжали дышать друг другом. — Ты любишь меня? — тихо, но с каким-то отчаянием спросил Сюэ Ян. Взгляды обоих мужчин были опущены. Казалось, они смотрят в пропасти собственных душ, при этом прижавшись друг к другу. Молчание Сяо Синчэня было недолгим. — Да, — это был не ответ — это была клятва, которую приносит душа, возложившая себя на алтарь самопожертвы, добровольно возлегшая туда… неспособная поступить иначе, ведь всё остальное — ложь, и только это слово — правда. — Я люблю тебя. Это были не слова — это была клятва. Живой мертвец… высвобождал свою душу — и становился живым. Еще не человек, но уже и не мертвец. Воскресающий… но еще не восставший. Лежащий в могиле… но не запертой. А над нею, высясь и свидетельствуя этому пробуждению… был тот, кого душа взяла на ориентир, чтобы возродиться. «Ты спас меня… благодаря тебе я жизнь обрел».