Проклятый (The Man With No Eyes)

От судьбы…

не уйти

Когда Сяо Синчэнь очнулся, то вздрогнул и почувствовал странную боль где-то в самой груди, будто его душа не плавно стекла в тело после непродолжительного сна, а попросту бухнулась ему в грудь тяжелым камнем. Это и вызвало боль, боль возвращения души в тело, слишком тревожное и тяжелое возвращение. Вот почему тело казалось слишком тяжелым. Однако, чем шире душа разливалась в теле, вновь заполняя собой конечности и глубины, тем острее ощущалась немного непривычная ломота и какое-то жжение. Вместе с жжением стала просыпаться и боль, но уже более понятна. Очень болели мышцы и суставы, сильно жглась кожа. Сяо Синчэнь пошевелился и попытался встать. Глазам вдруг стало так некомфортно что он, немного хрипя от сдавленного дыхания, интуитивно сдернул повязку прежде чем успел это обдумать. Когда повязка спала… Сяо Синчэнь буквально онемел. Он увидел перед собой… нет, это было совершенно невозможно описать глазами и чувствами человека, который на это смотрел, потому что эмоции, ударившие взахлёст, выбили всякую почву из-под ног. Сяо Синчэнь задрожал и страх окутал его так плотно, что почти душил. Он… не мог поверить тому что видел перед собой… не мог поверить, что причастен к этому. Там, куда он смотрел, лежал… Сюэ Ян. Спящий или без сознания было не совсем ясно. Но лежал он… на разорванной одежде, лежал голый и… на него было страшно смотреть. Кожа… в синяках, укусах, царапинах… потёках. Даже видны были следы удушения, губой хватки пальцами и особенно выделялись следы-полумесяцы от вдавленных в кожу ногтей. Там, где они были, светилось не просто красным, а даже сказать синеватым, что означало лишь то, до какой же степени… агрессивно и безжалостно вдавливались ногти и до какой же степени Сюэ Яну… должно было быть больно. Когда Сяо Синчэнь, еще утопая в первой волне шока, опустил глаза вниз, то машинально дёрнулся вперед, шире раздвигая и без того разведенные ноги. Он пытался высмотреть повреждения… «там», где всё тоже было красным и синеватым… и в потёках. Так много… и ведь не сказать, что это было исключительно семя или естественные выделения из такого места, естественные в плане того «чем» было это место для всех людей. Эта влага… всё еще была влажной, она не подсыхала и… Сяо Синчэнь немного обомлел, когда, поддев её пальцами и пошевелив подушечками, увидел… нет, он подумал, что ему померещилось, но она… едва заметно двинулась. Сперва он подумал, что просто шевельнул пальцами, вот и пошло переливание света, влага ведь была прозрачной. Однако нет: это она — она! — на миллиметры приподнялась на его пальцах, будто острыми иголочками. Это было что-то… живое, но как? И чем вообще это было? Сяо Синчэнь мог бы испугаться больше… но именно в этом вопросе он очень быстро успокоился, потому что вспомнил «кем» был Сюэ Ян и «что» жило в нем. Насколько живым было «оно», настолько живой была и каждая его часть, даже влага. Там в его нутре обитал зверь времен библейской эры, зверь, который проклял род людской и обрёк на адские муки проклятых им. Смотря на свои пальцы, Сяо Синчэнь видел, как оно снова слегка пошевелилось, будто в ответ на тепло его кожи. Оно не пыталось проникнуть в неё или сползти вниз. Оно, кажется, просто реагировало на тепло его — мужчины — кожи. Сяо Синчэнь смотрел на эту влагу растерянно-апатично. Мысли зависли, а взгляд остекленел. Но вот чувства… живее всех живых. И чем сильнее природа Сюэ Яна пыталась напугать или отвратить, тем сильнее… Сяо Синчэнь к ней приближался. Добровольно и даже как-то мученически, находя в этом стремлении до того душащую его необходимость что если он не будет достаточно близок к этому «чудовищу», то просто… не сможет жить. Он не боялся. Больше того — он порывался зайти еще дальше. Потому что он хотел… он безумно хотел хоть как-то, а лучше бы посильнее, закрыть от этого Сюэ Яна, стать стеной между ним и этой природой, принять на себя её удары. Чем больше понимал эту природу, тем сильнее рвался к человеку, который её носил. Сяо Синчэнь не боялся «проклятия», он уже давно брал на себя удары этой природы, когда сам Сюэ Ян, будучи в заложниках своих циклов, буквально вытягивал из него все соки. Это могло длиться… сутками. И остановиться было нельзя, иначе Сюэ Ян совсем уж свирепел, и даже, такое тоже бывало, пытался его убить. И это было очень опасно, потому что свирепея он становился еще сильнее, еще агрессивней. О каком удовольствии речь, если это была в чистом виде агония, ломающая всю его волю и всё его сознание. Вот почему, когда Синчэнь увидел то, что увидел, он не испугался, не отвернулся… а смотрел прямо на него. А оно очень не любило, когда на него так пристально смотрели, еще и таким чистым разумным взглядом, выдающим самоконтроль сознания. «Я не боюсь тебя, и ты не сломаешь меня». Сяо Синчэнь сжал пальцы в кулак и выбросил все чувства из головы. Этого он не боялся, потому что к этому он бежал, чтобы, постоянно сталкиваясь, стать сильнее… для Сюэ Яна. Он должен был быть сильным за них двоих… и это учитывая, что дух Сюэ Яна был сильнее его в разы. Но трагедия в том, что жизнь очень сильно исказила в Сюэ Яне его подлинные черты. И он стал жить как зверь, на инстинктах и страхе, постоянно противореча и падая в крайности. Он не мог контролировать себя, терял себя, агонизировал. Сяо Синчэнь знал, что должен — должен! — стать тем, кто выравнивал бы эти сломы в Сюэ Яне, а если не получалось бы дозваться, то хотя бы мочь остановить, не дать зайти дальше. Как например в случае с убийством Сяо Бая или даже… убийством самого Синчэня. Сюэ Ян боялся их обоих: одного, потому что родил его, и второго, потому что тот слишком много знал, и потому что… уже боялся его потерять. Сюэ Ян порой и сам задумывался: за какое же на самом деле чувство держится этот страх? Он так боялся потерять Сяо Синчэня, потому что тот был единственным, кто добровольно принял и понял его, вытерпел столь многое, не отвернулся… или же причина была в другом? Сяо Синчэнь стал единственным человеком, который, узнав слишком много правды, по какой-то причине не отвернулся, и жить подле него приносило Сюэ Яну… спокойствие. Он знал, прекрасно знал, что не столько может позволить себе многое, а что ему именно позволено… да, позволено быть тем, кем он был: слабым, истерзанным, агонизирующим, даже безумным. Он знал, что его крики будут услышаны, и потому кричать… стало синонимом освобождения. Он мог кричать… и был бы услышан. А когда рядом тот, кто слышит твою боль… разве этот человек может не вызывать чувства? Сжав кулак, Сяо Синчэнь снова перевёл взгляд на тело Сюэ Яна. Никаких внутренних повреждений он ему не создал, но… почему он так выглядел, почему? Можно сказать, ситуация налицо, ведь тело перед ним выглядело именно так, как выглядят… жертвы зверского насилия. Искусанный, задушенный, кожа пережата до синих следов. Везде были синяки и покраснения, но Синчэнь точно знал, что не бил его — это просто слишком сильно передавленная кожа. Всё мокрое и грязное, везде следы зубов и страсти… темной, больной, агонизирующей страсти. «Зачем ты это сделал? — хмурясь от боли, думал Сяо Синчэнь. -Зачем?..» Он знал, что сам никак не мог так сорваться. Знал… что той ночью потерял свою волю. Как знал и то, что именно Сюэ Ян… не остановил его, больше того — именно он к такому его и принудил. Той ночью… он почувствовал себя тьмой. Но это была не его тьма. Это была тьма проклятия, которое Сюэ Ян нес… и которому впервые в жизни подчинился, но только потому и из-за того… что примерил её на себя Сяо Синчэнь. Сюэ Ян всю жизнь боялся этой тьмы, но сколько бы она его не уничтожала, он хоть и оставался в живых, но продолжал бояться. А сейчас… сейчас он впервые ей не сопротивлялся, больше того — позвал её, открылся ей. Потому что… Сяо Синчэнь принял на себя эту роль, стал тем темным отражением проклятия, которое нес Сюэ Ян. В ту ночь произошло именно это. Природа, живущая в Сюэ Яне, всегда звала свою противоположность — альфу, начало всего. И когда это зов был услышан… оба партнера сходили с ума. Эта природа извращало светлое начало в людях, а в дефективных поднимала и без того живущую в них тьму проклятия. В ту ночь… Сюэ Ян намеренно высвободил этот зов, заставив Сяо Синчэня потерять себя и… проявить то требовательное желание плоти, задушенное жаждой, чем и спровоцировалось излишнее насилие. Сюэ Ян… добровольно отдал себя этой темной природе, подобно жрице-весте на алтаре, приносящей себя в жертву демонам Аида. Сюэ Ян позволил… растерзать себя, но впервые ответил не сопротивлением, а полным принятием. Он… поглотил, как женщина, всю накинувшуюся на него темную природу, отдался ей, впитал в себя… разрешив темному экстазу принести ему удовольствие. Он отдался, как женщина отдается переполненном желанием мужскому началу, который уже до такой крайности переполнен, что теряет себя и… гонится, чтобы принудить. Потому что слишком передавлен, разум утрачивается и… Всю свою жизнь Сюэ Ян боялся начала этой темной природы, ибо всю жизнь она действовала против его воли, ломала его и принуждала. И потому возненавидел он то удовольствие, которая эта природа несла. Так уж вышло, что он носил в себе то, что было проклятием всех начал, и так уж вышло, что природа нуждается… требует, страдает. Не насилия, нет — слияния. А поскольку все его акты всегда были изуродованы и искривлены, то и удовольствие он получал хоть и сильное, но ломающее его, уродующее его суть. Но с Сяо Синчэнем… он впервые захотел этому отдаться… нет — преодолеть. Благодаря Сяо Синчэню Сюэ Ян и раньше начал понемногу подпускать к себе это темное начало Зверя, принял русалку, страдающею точно так же, как и он. Она ведь тоже была заложницей… как и он, она никуда не могла сбежать. Самая главная проблема этого дисбаланса была в том, что всю жизнь акты близости были лишены священности, где священность — это тело-храм, подступ к телу как к святилищу. Он был этого лишен… но судьба сделала кульбит, и вдруг… он это обрел. Священность близости… испугала как прежде неведомые земли, на которые страшно было ступать. Священность… которая исцеляла его поврежденное нутро. Сюэ Ян не мог отрицать, что, чем больше принимает этой деструктивной его человечности природы, тем сильнее становится. Энергии в его теле постепенно выравнивались, словно рассвет на горизонте озарялся баланс, так необходимый любой живой природе — баланс противоположностей, что в замкнутой системе жизни и вырабатывают ту самую энергию, на которой и живет весь осязаемый мир. К тому же Сюэ Ян никогда… никогда раньше даже не пытался как-то выровнять свои начала, ведь свою дефективную природу он ненавидел, бежал от неё. Но с Синчэнем… это уже было иначе. Синчэня он… не боялся, он обнажался перед ним и «раскрывался», и даже если разумом сомневался, то где-то в глубине души точно знал — знал! — что боятся нечего. Этот человек не причинит той боли, которую причиняли другие мужчины, с этим человеком у него только межличностные, а не телесные конфликты. Сяо Синчэнь не ударит, не принудит, не станет требовать, с помощью его тела не примется гнаться за своим удовольствием. Сюэ Ян знал, что Сяо Синчэнь делает это только для него… как знал и то, что у Сяо Синчэня он вообще единственный человек в… любви. И поскольку Сюэ Ян, сам того не зная, находился в весьма «деликатном» положении, его внутренняя самозащита и страхи довольно обильно прогнулись под натиском другой силы, которая уже жила в его теле, которая обнаружила его как душу и человека, и стала присматриваться к нему, так как через него пыталась найти себя. Это она лезла ему в голову, тревожила воспоминания, смотрела на мир его глазами и понемногу, постепенно начинала смотреть своими. Это особенно сильно проявлялось в измененных поведенческих реакциях Сюэ Яна, когда он реагировал для себя не типично. Его настроение менялось, потому что она, эта сила, искала себе через все предложенные его нервной системой реакции, эмоции, познания. Искала себя… через него. Притом понемногу выдавая свой, как оказалось, дурной, в хорошем смысле, характер. Уже как бы было понятно, что внутри Сюэ Яна живет что-то очень капризное, нетерпимое, наглое… в общем, копия тех черт, которые Сюэ Ян, в связи с его трагической жизнью, не мог развить и интегрировать в свое настоящее. И то, что жило в нем, видело это и… бесилось. А еще страдало, потому что так же видело и те кошмары, которые Сюэ Яном уже были пережиты. Именно эта сила и пришла к Сяо Синчэню в том сне, спрятавшись за образом Сюэ Яна. Если сны, Сяо Синчэня, и раньше видели Сюэ Яна в мягких чертах женского пола, но в этот раз он совершенно точно понял, что перед ним не Сюэ Ян, из-за… глаз. Не черные, а темные, шоколадные, будто его, Сяо Синчэня, карие, и его, Сюэ Яна, черные, глаза смешались в цвете и в итоге получилось… вот так. Кто бы там ни находился, а у него уже были темные глаза и очень мягкие черты лица… вернее сказать, смягченные, ведь на остроту Сюэ Яна накладывались другие гены, более мягкие — гены Сяо Синчэня. Это ведь был… его ребенок, его плоть, его кровь. И она смешалась с плотью и кровью Сюэ Яна, и оно уже было живо… росло, дышало через кровь «матери». Не зная, что уже не «один», Сюэ Ян не смог распознать истинную природу этих побуждений и потому… отдался глубоко интуитивному желанию побороть свой самый главный страх. И… поборол его. Да, он, можно, сказать принудил Сяо Синчэня примерять на себя саму тень этой природы, он заставил его потерять контроль… чтобы принять последствия. А столкнувшись… отдался, притом не закрыв, а открыв душу. Он обнимал Сяо Синчэня, позволил им обоим сойти с ума, он принял всё… и всё отдал. Да, тело пострадало немало, но никак не больше, чем могло бы. Расплатиться отметинами, которые, с учетом его заклинательской силы, сойдут на нет за пару-тройку дней — цена ли? Однако погрузившись в эту природу через самого себя и в себя через эту природу, Сюэ Ян… прикоснулся к власти. Но не над собой, что удивительно, будто бы он всё еще не отказался от права быть слабым или бояться. Нет, он прикоснулся к другой власти — власти над этим мужчиной. И когда он почувствовал эту власть… его полностью почерневшие глаза распахнулись в глубине ночи — глаза русалки, и зубы во рту заострились, как и у неё. Сюэ Ян, чьи губы блестели от слюны, хрипло выдохнув, и он, чьи глаза были широко распахнуты, со всей силы укусил Сяо Синчэня, зная или не зная, что ставит на нем… метку. Он вогнал в него свой яд, чтобы сделать его только своим, и Синчэнь, сходящий с ума от желания, ни на минуту не прекращающий двигаться, даже не особо ощутил то, как его арканит эта сила. Он лишь продолжал двигаться, дико и отчаянно, оглохший от стонов и шлепков, влажных неприличных шлепков плоти о плоть, пока Сюэ Ян вливал в него свой яд и дико сходил с ума от этого. Он был дик… он рычал страшно и низко, его ногти удлинились, и он вогнал их ему в спину… до мяса. Не понимал, что такими действиями будто пытается приклеить себя к нему, буквально вшить — плоть в плоть, ведь обнимал руками, обнимал ногами, прижимался грудью и торсом, закреплялся на нем зубами и когтями. Это была дикая, необузданная, жадная, ненасытная и полностью лишена самоконтроля близость, создать которую могут только двое дефективных. Но дефективный был один, второй был человеком… но у них получилось. Нарушая все законы у них… получилось. В теле Сюэ Яна взорвалось… всё. Все раны, все травмы, все барьеры, все… страхи. Взорвались… оставив после себя лишь тишину и пустоту, но не ту, которая калечит, а которую… можно заполнить. Новым. Чистым. Резонирующим с тобой. И в таком чувстве сокрушающей опустошенности Сюэ Ян и отключился, лишь сознание последней защиты, что и было использовано душой, которая уже в нем жила, оставалось на поверхности восприятия. Она тоже… это ощутила. Ощущала токи, содрогания, схожие с землетрясением. Но надежно защищенная безопасно переждала эту довольно теплую, похожую на весеннюю грозу бурю. И когда та улеглась, вышла, чтобы уже для себя определить, достоин ли этот мужчина того человека, который её носил. Из-за тех страшных воспоминаний, она никак не могла понять, ненавидеть его или доверять ему. Она увидела его слабость и высказала свою волю. Потому что… уже понимала, что человека его носящего, тоже призвана… защитить. Как понимала и то… что как только Сюэ Ян обнаружит свое «положение»… всё может закончиться. Почему? Потому что знала то, что знал он. Она… видела участь предыдущих детей… как знала и об участи одного конкретного ребенка, которому всё же удалось родиться. Они еще… не встречались как-то, кроме как через воспоминания Сюэ Яна, а воспоминания те были… окутаны не только страхом. Эта душа уже знала истинную тайну его рождения, как знала и страх того, насколько Сюэ Ян боится, чтобы эта правда раскрылась. И тем сильнее её тянуло к этому ребенку, ведь он тоже родился… чтобы защитить. Но Сяо Синчэнь, разумеется, об этом всём не знал. Его мир был приземлённый — земной мир, плоть земли, которую он вспахивал, влага рек, воду из которых он таскал, чтобы им было что пить. Его задача, что он прекрасно осознавал, была намного проще — обеспечить. С тех самых пор, как Сюэ Ян, смотря на него так чисто и открыто, будто погодя произнес: Ты должен обеспечить… так с тех пор Сяо Синчэнь вцепился в эти слова, словно в спасательный круг. Они будто стали смыслом его жизни. Ты должен обеспечить. И Сяо Синчэнь как мантру повторял их себе, чувствуя значимость и родство своего руинистого мира с тайным миром Сюэ Яна. Однако сейчас… Сяо Синчэнь не думал ни о чем, кроме как о том, что видел. Растерзанный на земле Сюэ Ян, обнаженный и не двигающийся… Мужчина всхлипнул, не имея сил такое горе пережить. Он еще не знал насколько ли сделал ему больно и сильно переживал об этом. Настолько, что руки тряслись — он не мог к нему прикоснуться. Но и оставить так тоже не мог. Завернув Сюэ Яна в его разорванный халат, он поднял неподвижно повисшее на его руках тело. Длинные волосы упали почти до земли, голова висела и слегка покачивалась от самого простого движения. Сяо Синчэнь не мог поверить тому, что видит… как и тому, что его сердце вдруг сказало ему, когда он поднял его такого на руки. Сяо Синчэнь… вдруг не захотел относить Сюэ Яна в похоронный дом. Вместо этого… он, путаясь в чувствах страха и зависимости, вдруг возжелал повернуть совсем в другую сторону, туда, куда часто сбегал сам Сюэ Ян — к массивно раскинувшемуся горному хребту, в коем пещер — как звезд в небе. И утащить Сюэ Яна в одну из таких пещер, свить там гнездо и никогда не показываться во внешний мир. Быть с ним там, в тишине и темноте источающих холод скал, и чтобы… он так и не приходил в себя, дабы держать его в своих руках… вечность.