Проклятый (The Man With No Eyes)

Белый. Белый как… прекрасная роза. Её чистота кажется неоспоримой, и это единственная роза, которой часто приписывают отсутствие шипов. Но разве это правда? У белой розы тоже есть шипы, но даже так её считают прекрасной. Однако… когда шипы красной розы вонзаются в твою плоть, и наружу, словно шелковой нитью, стекает алая кровь, разве не чувствуешь ты большую близость к красной розе, нежели к белой? Белой, на которой твоя красная кровь смотрелась бы зловеще и инородно, в то время как красная роза — тоже роза, но когда твоя нить высвобождается от её шипа, ваш цвет… одинаков. Только это и показывает, что если её душа, её алая кровь, снаружи, то чтобы показать, что вы с ней носители одной и той же души, ей нужно ранить тебя, потому что твоя душа внутри. Разве это не прекрасно? Алая роза и алая нить твоей души… добытая от раны, которую получаешь, наткнувшись на её шипы. А то, что шипы розы вовсе не зло, а её природа… разве инородно, зловеще, агрессивно? Она та кто она есть, просто её шипы, в отличии от твоих, снаружи — это честно. А ты как ранишь? Когда роза смотрит на тебя и не видит никаких шипов, она думает, что ты безопасен и без страха тянется к тебе… или когда видит руку, которая к ней приближается — на ней шипов нет. Но эта рука безжалостно срывает её, лишает опоры в виде стебля, лишает связи с корнями, землей, природой, дождем, небом. Так разве ты, человек, не без шипов? Твоя кровь красная, как и её лепестки, а твои руки ранят, как и её шипы. Роза, о роза… ты не ты, если моя рука, обнявшая тебя, не увенчается нитями моей души. Она прольется от нашего соприкосновения, моя душа, но рука моя будет не той, что сорвет тебя, ибо если ты по природе своей не можешь спрятать свои шипы… то я могу. И я спрячу, я не лишу тебя дома, корней, неба. Я просто… буду рядом. И я не убоюсь твоих шипов, ведь как иначе я бы понял, что наши души… одинаковы. И на что мне тогда белая роза, если наши души разные? Всё, что она может — это украсить собой изголовье моего гроба, где её белый цвет отразит такой же цвет моей мертвой нерушимой кожи. Белая роза — то смерть. Красная — то жизнь. И я хочу тебя… хочу жить. Удивительно, но насколько он был розой. Алой розой. Её лепестки алели через его губы, щеки, соски, ладони, пальцы рук и даже ног. Лепестки… алели. Лепестки были единственным местом, где не было шипов. Хрупкие, нежные… чувственные. Раны от соприкосновения с шипами они залечивали и облегчали боль. Шипы… да разве так страшные были шипы? Он их обожал. Тот, кто любил розу. И принимал он эти шипы как благословение, давшее ему понять, что он и роза… одной души, одной любви. Как сильно он изранился, не ведая истинного смысла. Но потом… дождь из алых лепестков усыпал его израненную плоть, поцеловал каждый шрам, заблагоухал каждую рану. И вот даже его кровь стала благоухать розой, так они слились — её лепестки и нити его души. Он больше не боялся шипов, он… любил их. Ведь такова была природа розы, а как можно хоть что-то в этой природе не любить? Кто будет так жесток, чтобы безжалостно срезать шипы, оставив лишь прекрасные лепестки? Это… жестоко. Уж лучше израниться об них, нежели срезать. Я спрячу свои шипы, потому что такова моя природа. Но великий секрет в том, что когда ты накроешь меня собой, не будет ни одного шипа — будут лишь лепестки. Нежные, сладкие, шелковистые… страстные. Так почему бы не изранить свою плоть, чтобы доказать тебе, как сильно я люблю тебя таким, какой ты есть? И что изранив меня ты освободил мою душу и дал понять, что течет она через тебя и в тебе. Ты словно зеркало трагедии моей жизни, той, в которой я убил тебя, прикрываясь самообманчивой иллюзией о правде и справедливости, срезал твои шипы, смотря на тебя и говоря, что это — справедливо. Прости… прости меня. Ты изранил меня не по той причине, что имел шипы, а потому что я напал на тебя, выпустив свои. И не знал об этом. А когда понял… как я хотел убить себя, как я сожалел! Мое сердце умерло в тот момент, когда я осознал, что вся моя жизнь была ложью, что я жил в иллюзии, и сколько боли я причинил, пока обманывал себя… Но ты… ты явил мне истину, и я понял, что при глазах был слеп. А к чему мне были глаза, если, чтобы видеть, нужен свет? И вот глаз я лишился… и прозрел. Потому что… в моей жизни вдруг появился свет. Нет — пламя. И я прозрел… и это сокрушило меня. Я плакал кровью, я кашлял кровью. Я… кричал. И не хотел жить. Но как я мог даже заикаться об этом, когда напротив был ты… чьи причины уйти из жизни были в разы весомей моих, но ты… ты стремился жить. Ты кричал. Ты свирепствовал. Плакал. Но жил. Ты выгрызал себе право на жизнь и право на то, чтобы быть тем, кто ты есть. Ты… герой для меня. Ты самый сильный человек на всем свете. И когда ты плачешь, я знаю, что это не от слабости — а от горя, обиды. Ты обижен тем, что так чудовищно одинок, что судьба и боги бросили тебя в яму и наказывают лишь за то, что ты отчаянно хочешь из неё выбраться. Потому что ты… не злодей. Это я… был злодеем. Твоим. Присланный богами и упавший на твою голову, как кара. Если бы ты только знал, как я сожалею. И что не могу ничего обратить вспять, как и время, чтобы, встретив тебя тогда в первый раз, бросить всё и пойти за тобой, как… как сейчас. Потому что я выбрал тебя. Ты — моя душа, ты стал смыслом моей жизни, стал светом, чтобы мои глаза могли видеть. Я стал жить по-настоящему, я был никем и ничем, я лицемер, я лжец, я пропащий человек без духа и воли. И я хотел умереть… Скитаясь в темноте, лишенный глаз, я хотел умереть… и я решился, я больше не мог выносить этого одиночества и бессмыслия. И вдруг из ниоткуда… я снова нашел тебя, не зная, что это ты. Ты выполз на мою дорогу, в очередной раз спасаясь из ямы. Искалеченный, поломанный, избитый, обнажённый… беременный. Тебя изувечили, а еще ты носил дитя, которого не желал. Не зная, кто ты, мои руки подняли тебя и в тот момент я ощутил, уже тогда ощутил, что этот незнакомец… спас меня. Потому что я хотел умереть. Но вдруг на мою дорогу, трясясь и истекая кровью, выползает человек, который вопреки всему стремится жить. Себя я не мог спасти. И я бросился спасать тебя, чье израненное голое тело буквально кричало о спасении. Свои раны я был неспособен залечить, они гноились и отравляли меня. Но ты… в тебе было столько воли к жизни, ты был самим воплощением воли к жизни. И я будто стал служить этой воле, найдя в этом служении… свое спасение. Потому что себя я не мог спасти, я был пустым, потому что понял, что жил в самообмане, а значит никогда и не обладал собой, с самого начала был… никем. Я… гнил, но самообман будто наркотик дурманил мой разум. Я был белой розой, несущей смерть, далекий от настоящей жизни, далекий от собственной души. Но израненный тобой… я наконец-то увидел, что внутри меня такой же цвет, как и у тебя. Я понял, что я не белый мертвец с белой розой у изголовья, я — алая нить, и она заструилась от ран, полученных от шипов. Я узнал, что я живой, только потому, что ты меня освободил. Ты вскрыл мои гниющие нарывы, ты разбередил уже изрубцованные шрамы, под которыми теснилась и гнила живая, но умирающая кровь. Мы с тобой… однго цвета, мы с тобой — одной души. Сяо Синчэнь целовал Сюэ Яна так чувственно и страстно, но мягко, будто боялся потревожить. Прикасался так, как касаются только любя. Прижимался, перебивая свое тепло на его кожу, стремясь отдать всё до последней капли. И поцелуи его сыпались как дождь, теплые, нежные, обещающие только ласку, преданные и сердечные. Не смел он уложить его на пол, он легко поднял его на руки и, целуя, понес на кровать, понес быстро, но когда наклонился, чтобы уложить, делал это так трепетно и осторожно, что Сюэ Ян и не почувствовал, как под спиной оказалось мягко, как тело нашло себе поверхность. «Я люблю тебя…» Он горел. С его кожи бесцветными каплями начал стекать пот. Температура тела поднялась настолько мгновенно, будто жар и пламя вспыхнули у него внутри, причиняя чувственные муки и страшную сердечную боль — боль изнемогающего сердца, боль сердца, жаждущего любви. Это было то состояние тела и ума, омраченное ядом, неудержимым потоком льющимся из тайных темных закромов бессмертной души, спрятанное в тенях темной стороны луны. И когда тени из темной стороны пробираются на светлую сторону, к солнцу поворачивается темный от желаний «глаз», темный, словной бездна. Ни одному лучу не пробиться, не достигнуть дна. Потому что дна нет. И эта бездна начинает поглощать солнечный свет, жадно и неумолимо… голодно, жаждуще. Черный глаз луны поглощает солнце. В то время как светлая её сторона… это просто белая пустыня с бесконечными пустыми карьерами, где нет ничего живого, где лишь ветер стонет, скитаясь по одинокой пустоши, словно заключенный в этой белой тюрьме. Долгое время Сяо Синчэнь был таким заложником. И он не понимал этого. Понять это возможно лишь столкнувшись с собственным одиночеством, в то время как многое, что предлагает жизнь, является от этого одиночества побегом. Но суть в том, что одиночество было всегда, оно не появилось внезапно или из ниоткуда — оно было всегда. И чем дальше в мир он уходил, чем больше людей жаждал спасти, при этом игнорируя истинное положение дел так называемых героев и преступников, тем больше он увязал в страхе быть одному. Он бежал от своего одиночества в ложные истины, в помощь нуждающимся. Но хотя бы раз попытался ли он искренне помочь тем жертвам, чьих ран и шрамов не видно для глаз, чья боль словно болезнь отражается в их страшных злодеяниях? Хотя бы раз он присмотрелся к тому, что преступником не рождаются, что им становятся, и чаще из-за тех, кого позже назовут героем. Он и сам таким был. Он тоже считался благодетелем, но скольких жертв он сам отправил на плаху, сколько криков о помощи, выраженных в безумных поступках, он проигнорировал? И вот, этому слепцу, этому оглохшему от собственного страха и невежества встретился тот, чья боль была настолько огромна, что даже приблизиться к её понимаю уже сводило с ума. Крик, изрыгаемый будто объятым пламенем горлом, жестокие слезы, выдушенные точно отрава из пораженной кожи. И взгляд… в котором жил ад одиночества, ад боли, ад повторяющихся циклов, победить которые невозможно. Их тела сомкнулись в точке пересечения и даже последние капли нежности остались позади. Жаркое безумие, захватившее двоих, будто выдернуло всякое сознание из тела, всякую мысль. Осталось лишь одно — чувство зависимости друг от друга, от движений, толчков, соприкосновения. Жаркий запах пота, влага, которая стекала даже по затылку, опаляющее хриплое дыхание, которым и дышишь, и задыхаешься. Они снова дышали выдохами друг друга… и задыхались. Но все равно жадно дышали, пусть и задыхались… Но всё равно дышали. Сяо Синчэнь вторгался в тело Сюэ Яна очень сильно, а тот хрипел и зверствовал, полностью потеряв над собой контроль. Его тело содрогалось от сильных толчков, а внутри всё так сильно полыхало, что сколь бы быстро и грубо не двигался Синчэнь, а это, казалось, только раздразнивало. Мало… чертовски, чертовски мало! И Сюэ Ян свирепствовал. Полностью поглотившись Зверем он и сам стал зверем. А Сяо Синчэнь это почувствовал, почувствовал, что его, как человека, недостаточно. Его… мало. Мало его тела, мало его усилий. Даже жара его мало, мало влаги, недостаточно «силы», сколь бы сильно он ни бился. Потому что это был Зверь. А он был человеком. Пот стекал по его вискам, длинные волосы прилипли к плечам и спине. Выйдя из Сюэ Яна и схватив его за бедра, Сяо Синчэнь наклонился и впился меж его ягодиц ртом, принимаясь за самые постыдные, но самые откровенные ласки. Он кусал и облизывал все его чувствительные места, он применял силу, царапал его ягодицы ногтями, с силой впиваясь в кожу, пока его лицо было в складке между ними. Сюэ Ян выл как какой-то зверь. Сяо Синчэнь стимулировал его член грубыми и тянущими движениями, но этого было мало. Однако это вовсе не означало, что этим всё ограничивалось. Сяо Синчэнь знал, что нужно Сюэ Яну. Нет… что нужно тому, что внутри него. Они уже такое делали, и далеко не один раз. Это было… ошеломляюще для любого мужчины, однако время и частые продолжающиеся столкновения трансформировали ошеломление в навык, который больше не отвергался ни совестью, ни страхом. Начав сразу с трёх пальцев, Сяо Синчэнь начал постепенно протискивать в Сюэ Яна свою ладонь и продолжительными настойчивыми стимуляциями довел до того, что просунул в него руку почти до половины локтя. В таком «внутри» он уже бывал. Эта стимуляция, которая требовала аккуратности, осторожности и неспешности, удовлетворяла Сюэ Яна гораздо сильнее и эффективней, нежели сам половой акт. И Синчэнь подозревал, что даже сколько ни были бы продолжительны те страшные оргии и количество партнеров, однако даже оно не могло удовлетворить это нутро. Почему? Лишь богам известно. Об этом не знал и сам Сюэ Ян. Однажды в саду Эдема змий так соблазнил Еву, так глубоко проник в его нутро, что плоть пропиталась этим пороком настолько, что осталась памятью для всех будущих поколений. И жадность, влекущая голодных воронов, навсегда прокляла этой тягой к греху… Проникая в него так глубоко, Сяо Синчэнь чувствовал, словно его руку… буквально затягивает. Стеночки содрогались и сокращались, он ощущал это сокращение кожей своей руки. Он протискивал сжатый кулак, но уже знал, что достигнув определенного места нужно его разжать… чтобы пальцы, раскрываясь, тем самым скользнули по, пожалуй, самой чувствительной, самой живой и самой… голодной части «тела» Сюэ Яна. И Сяо Синчэнь достигал этого места. Он его… ощущал. Оно… было живое. И не объяснить, как понимать это «живое». Скажем так, активной формы жизни там, разумеется, не было. Потому что это было другое «живое», которое понимаешь на уровне подсознания. Как интуиция, у которой нет формы, но есть содержание, как шестое чувство, у которого нет разума, но есть знания. И это «живое» было точно таким же. Заключенное в форму «чрева», спрятанного в мужчине, оно было живым, чувствующим… реальным. И Синчэнь… касался его. Он достигал этой глубины, он касался… жара, настоящего жара, который по-настоящему обжигал ему пальцы, всё равно что в слишком горячую воду опустил ладонь. Но не настолько горячую, чтобы слезла кожа, но чтобы ощутить, что эта температура не твоя, опасная для тебя — да. Когда Сяо Синчэнь делал это, Сюэ Ян… улетал. Его зрачки затмевали всю радужку, он высовывал язык, выл утробно и протяжно. Он терял себя настолько, что это не описать словами. А уж что чувствовал… это было не рассказать. То, к чему Синчэнь внутри него прикасался… отлавливало Сюэ Яна смесью сильнейших гормонов, сравнимых с одурманивающими наркотиками. Ты терял себя в этом пекле удовольствия, всё твое Я смещалось в одну единственную точку внутри твоего живота, где пульсировало и истекало соками что-то живое, могущественное… жаждущее. И Сяо Синчэнь касался этого. Он засовывал руку достаточно глубоко, он аккуратно двигал внутри пальцами, двигал самой рукой вперед-назад. По его руке текло вязкой влагой. Бывало, что когда он вытаскивал руку, эта влага прозрачными тянущими комками падала из Сюэ Яна, стекая у него по бедрам. Результат был ошеломляющими, учитывая, что по итогу того, что было живым, Сяо Синчэнь, получается, касался лишь самими кончиками пальцев. Это было как прикосновение к чему-то оголенному, как нерв, вот только вместо боли было наслаждение. И после этого Сюэ Ян начинал изворачиваться на кровати как кошечка, и только после этого можно было рассчитывать, что уже традиционный секс закончит его тяжкие и чувственные стенания. Сяо Синчэнь вынимал руку очень бережно, очень медленно и очень аккуратно. Подушечки его пальцев гладили нижнюю стеночку, вызывая чувственный зуд и усиливая похоть. Когда он полностью вынимал руку, она была красной, и прикосновение к коже воздуха причиняло легкую боль. Сюэ Ян, казалось, улетел, и упав на бок издавал какие-то бессвязные звуки, будто досыта напившись вина. Сяо Синчэнь перевернул его на спину, лег на него и, взяв свой член в ладонь, направил его ко входу Сюэ Яна, одним толчком войдя. Сюэ Ян застонал и тут же сильно развел ноги, впуская его глубоко в себя. Теперь их тела уже не бились друг о друга в безумной жажде, но стремились навстречу друг другу. Что удивительно, вход сжимался после стимуляции рукой, может быть потому, что была она недолгой. Там действительно не нужно было долго, главное — прикоснуться. Сяо Синчэнь ощущал, как кончики его пальцев будто что-то слабо сдавливает, как губы, будто пытается обхватить и втянуть его дальше. Сокращения в той зоне напоминали слабое волнообразие, будто тончайшая рябь на поверхности воды, вызываемая глубокими внутренними движениями. И он понимал, что такие сокращения может дать только мышечный орган с активным кровообращением. Это могло быть только… чрево. Чрево… и ад одиночества. Сяо Синчэнь длинными размашистыми движениями входил и выходило из Сюэ Яна, плотно прижавшись к его мягкому телу, совершенно не замечая, что так быть не должно. Сюэ Ян был мускулистым и твердым, но в последнее время он поправился, стал мягче. Его бедра вместо сжатых начали провисать и стали шире от наслоившегося под кожей жирка. Жировая ткань стала шире и толще, особенно в бедрах и боках. И руки его тоже стали мягче, мускулатура будто расслабилась, начав «таять». И никто из них этого не замечал. Сюэ Ян стал тяжелее обычного — он этого не замечал. Он стал так много есть — он этого не замечал. Даже его живот в моменты близости сжимался мягкими широкими складочками — он этого не замечал. Не замечал и Синчэнь. Будто оба в одночасье ослепли — ничего не видят, ничего не слышат. Всё ведь как всегда, привычно… верно? Ничего не изменилось… верно? Всё так же, как и всегда… верно? Нет! Неизвестно, что тому послужило причиной, однако Синчэнь… вдруг озверел. Он схватил Сюэ Яна и грубо прижал его к стенке, начав с силой вбиваться, держа его ноги широко раздвинутыми. Силы и скорости этих толчков, как оказалось, хватило, чтобы Сюэ Ян начал кончать. Кажется, резкий гнев Синчэня этим и был подпитан: как мужчина он жаждал, чтобы любимое существо сошло с ума в его руках, чтобы, полностью ему доверившись, точно так же доверило и самое сокровенное, свою самую большую уязвимость и слабость — момент полной утраты себя. Сяо Синчэнь начал хрипло рычать и тяжело со стонами выдыхать, вбиваясь в тело Сюэ Яна. Он был мужчиной… он был мужчиной! До этих отношений он ни разу в своей жизни не был мужчиной, и дело не в близости — не это делает мальчика мужчиной. До Сюэ Яна этот дом был для Синчэня вовсе не домом — он был для него могилой, в которой он, теряя силу и разум, трагически тосковал. Но Сюэ Ян… его появление заставило склеп стать жилищем. Он пришел, искалеченный и нуждающийся в заботе. Вместе с собой он дал ему и ребенка, что само собой превратилось цель. И не стало одиночества. Похоронный дом вдруг ожил. Рассветы и закаты были полны делами. Появились люди, нуждающиеся в защите и заботе. Эти люди… доверили ему свои жизни. Вот что сделало Сяо Синчэня мужчиной. Разумеется, интимная часть жизни с Сюэ Яном тоже внесла свою лепту, но это было другое… другое. Это была тайна, это было тем, что касалось только их двоих… приватно, без единой формальности. Как два маленьких журавлёнка в одном гнезде, из-за внешнего холода прижавшиеся друг к другу. Такими были их души, прижатые друг к другу в гнезде их тел. Два тела стали одним гнездышком, где, прижавшись друг к другу, отогревались от вечной зимы две души. Ветра и бури одного сталкивались с земной твердью другого. Волны бились о скалы. Молнии кидались на вершины гор. Гром содрогал воздух. Мир неба и земли — и встреча посередине. Дом на краю света и две замёрзшие души. Холодное утро и пламенная ночь. Весенние грозы и пахучая, плодовитая осень. Двое… ставшее одним. Сяо Синчэнь довел Сюэ Яна до пика. Однако, слишком перелившись через край, одурманивающий яд затопил разум Сюэ Яна, что поспособствовало отливу от других мест. И будто что-то… вскрылось. Нечеткие очертания воспоминаний, в которых всплыло место укуса. Лунная ночь… и укус. Сяо Синчэнь выжил. Он теперь… мой. Мой. Мой. Мой, мой, мой! Хрипло и страшно выдохнув, Сюэ Ян, не отдавая отчета тому, что делает, схватился за Синчэня ногтями и со всей силы впился ему прямиком в шею своими зубами. Сяо Синчэнь вздрогнул, сильная боль прошила его насквозь — Сюэ Ян укусил за связки и нервные узлы, притом так сильно, что, наверное, мог бы и перекусить. Эта сильная боль на мгновение отупила сознание Синчэня, а потом… в кровь вспрыснулся яд. Сяо Синчэнь почти мгновенно подкосился. Онемение резко стало курсировать по телу, лишая сил. Его ноги утратили опору — он начал падать на кровать. А Сюэ Ян… сошёл с ума. Не ограничившись одним укусом, он стал впиваться зубами и в другие места. Он попросту… искусывал его. Плечи, грудь, ребра, живот… даже бедра и ноги! Он ползал своим обнаженным телом на онемевшем теле Сяо Синчэня, которое дрожало и от боли, и от наступления бесчувственности. А Сюэ Ян продолжал ползать на нем, его обнаженное тело терлось о голую кожу Синчэня. Он продолжал его кусать, искусал повсюду, куда только смог дотянуться. Когда он размыкал челюсть, от его зубов тянулись тонкие нити слюны, а поблескивающие влажные разводы оставались на коже Синчэня. Тот уже не дрожал, даже не вздрагивал. И едва дышал. Кажется, наконец-то угомонившись, Сюэ Ян, скользя своей коже по коже Синчэня, поднялся вверх, напоследок и притом очень аккуратно и нежно прикусив его нижнюю губу, оставив яд даже там, после чего, окончательно утрачивая даже неясное сознание, опустился щекой ему на плечо, прижав половиной своего тела, обнял… и потерял сознание. Сяо Синчэнь не двигался. Его сердце… остановилось. На немой и неподвижной груди, прижимаясь, лежало тело обнаженного Сюэ Яна. Его тепло почти вдавливалось в кожу Синчэня, в его неподвижные мускулы. Но Сяо Синчэнь уже не мог этого ощутить. Его сердце… больше не билось. Он… был мёртв.