Последствия недосыпа.

      Софья с предельной осторожностью пуговицы на рубашке расстегивает. Каждое касание женских пальцев на оголеной коже отзываются дрожью бесовой, и Владимир помолился бы сейчас всем богам мира, лишь бы взгляд голубых очей не скользил чуть ниже, фокусируя внимание на Александре, который так гармонично смотрелся меж раздвинутых ног Приморского.       Из-под его рук даже самые пошлые и отвратительные вещи выглядели как само произведение мирового искусства, покорившее сердце и опьяняя трезвый разум Вовы. Пальцы, все такие же бледные и вытянутые, как у Софьи Григорьевны, только отличительно мужские, с выделенными суставами, переходят с чужих бёдер к зоне паха. Александр над ухом юношеским склоняется, кусает, будто десерт на пробу в мишленовском ресторане, чуть языком обводя раковину.       — Владимир, — Романов вторую руку ведёт вдоль линии челюсти, концами пальцев касаясь подбородка. Вову в ответные действия дрожью пробирает от головы до пят, — готовы ли вы погрузиться в сладких грех и разделить его со мной?       У Приморского глаза искрятся только от сладостного тона, которого придерживается Романов. Для него такой Александр Петрович и такая Софья Григорьевна – в новинку, – раскрепощенные и позволяющие себе чуть больше, чем лёгкие обьятия окутывающее плечи, но все так же не переходящие на «ты». Они свои границы давно очертили, и Вова знает, что если переступит через неё, то они закончат все здесь и сейчас, в ту же секунду. Посему он не смеет большей наглости себе позволять.       Саша целует смазано, куда-то в мягкую скулу, Вова назад пятится, вжимаясь острыми лопатками в грудь Гатчины, сильнее охватывая девичьи бедра в тёмных чулках. Вова убедился в том, что на Софье Григорьевне именно чулки, дорогие и качественные, по цене самой Романовой, только краешек их скрыт под прилично короткой юбкой. Александр определённо знал, что скрыто под подолом, оттого и возмущался каждый раз при виде подобных одежек, ведь “негоже юной леди в таких одеяниях, под стать человеческого бесстыдия, расхаживать”.       Романов голову чуть приподнимает, на ухо Софье что-то щебечет, но Вова при всей своей заинтересованности и желание подслушать чужие разговоры не может исполнить прихоти плывущего мозга под воздействием неконтролируемого им же возбуждения. В голове каша, а в штанах тесно – комбо, опьяняющее разум не хуже дорогого вина из коллекции Александра Петровича, или что ещё покрепче градусом найдётся у него в дальнем ящике на кухне.       Девушка окончательно расстегивает рубашку, бесцеремонно опаляя мальчишескую грудь напоказ. Вова бы закрывался подальше от чужих ласкающих взглядов, да только Александр не даёт такой вольности случится. Мокрыми поцелуями стремясь к низу, вместе с романовскими губами и возбуждение рекой хлыщет к притокам, скапливаясь в горячий ком.       Смольные кудри грязно прилипли к вспотевшему лбу и Софья аккуратно проводит по волосам, чуть перебирая их по сторонам. Женские ручки скользят по торсу параллельно с кистями Романова, что уже задержались на уровне ширинки классических брюк, ранее подаренные Вове Александром. Безусловно, Приморский ценил и хранил их как зеницу ока, только сейчас, уже сброшенные на другой край кровати штаны, казались грязными и непригодными для повторного ношения. Если Вова их больше не наденет, то Саша расстроится, но даже бровью не поведёт – и мальчик это прекрасно знает. Романов и не скрывает все свои замашки, даже не старается, а фишки легко просечь. Будто специально все делает, поддаётся мальчишеской наивности.       Вовочке стыдно как никогда не было ранее. А перед Александром всегда стыдно, потому что Вова недостаточно дорос, чтобы на одном уровне с ним стоять. Софья же черту брата не переменяла, она смущала только своей тактильностью и парой ласковых при случайной встрече, что Романовым, в общем-то, не прискорбно.       Гатчина, под жалкий скулеж юнца над своим ухом, ладошкой к паху подступает робко, будто боится навредить, иль ещё чего, член обхватывает в тёплую пучину. Приморский окончательно в чужих руках расплывается, медленно, но верно, превращаясь в лужицу собственного неизбежного для него стыда.       — С... Софья... — в чувствах собственных задыхается, как в омуте, буйном и грешном. — Григорьевна... П-пожалуйстаа...       Для Романовых чужое наслаждения, сопровождающееся стенаниями работает как зеленый флаг. Вова дал добро, теперь с его телом можно делать все то, что хотелось ранее и казалось недосягаемым и невозможным желанием.       Рука резже движется на чужом члене, обхватывая головку, выбивая приглушенные всхлипы из юноши, а Александр, кажется, умирает со скуки в своём малость забавном положение.       Бедра мальчишки привлекательные и не смахивают на тонкие палочки для суши отнюдь, отчего и желание коснуться, смять, оттянуть их с каждой секундой наростает все больше, оседая в штанах. Петербург проводит вдоль бархатного бедра, взамен получая что-то наподобие заглушенного стона. Пальцы Романова холодные, Вове они кажутся сосульками, контрастирующими при соприкосновением с тёплой чуствительной кожей. Вову каждое действие из колеи выбивает, а Саша кусает, тут же зацеловывает в искреннем раскаивании и извинение, сжимает в руках как мягкую игрушку.       Приморский за тонкие плечи Гатчины хватается, как за спасательный круг, в надежде на спасение. Его не происходит, потому что если бы Вова захотел, он бы давно убежал из квартиры на Невском далеко в закат, сверкая пятками, чтобы после поделиться своим опытом по телефону с Амурским. Хотя эта тема точно не предназначена для телефонных обсуждений, Вова просто не сдержится перед соблазном рассказать о горячем происшествие.       Движения кисти по длине плоти выделяются на фоне колковатых зубов Петербурга. Владимир мнется и извивается, спускаясь все ниже, вдоль ложбинки меж грудей. Разгоряченное тело требует большего внимания к себе, и ручка Софьи меняется на язык Александра Петровича, проводящего тёплым концом до самого кончика.       Нет, для Вовы это слишком.       — Александр... Стойте, прошу...       Нет, Саша не остановится. От конца головку захватывает, глотая до середины и с пошлым причмоком выпуская член изо рта. Приморский с прищуром смотрит под ноги, а в глазах рябит то ли от абсурда всея ситуации, то ли от обжигающего тепла снизу живота.       Романов окончательно вбирает до конца, будто долбясь в хрупкую поясницу юноши. Перед морскими очами – Александр Петрович, поднять затуманенный взгляд чуть выше и можно будет наблюдать статичный профиль Софьи Григорьевны, кажется, её ничуть не пугает хватка Владивостока на её острых плечах. И он будет долго извиняться, если оставит на ней хоть одно выделяющееся на аристократичной коже пятнышко.       Приморский в немом полукрике-полустоне будто по швам расходится, выгибая поясницу навстречу ранее самым приятным ощущением, кажется, во всей скромной его жизни.       — Владимир? — Вова откликается, чуть потряхивая кудрями, — пейте чай. Сейчас остынет.       — Так вот, о чем я говорила... — продолжает свой, по всей видимости, незаконченный монолог Софья, — эта неделя моды в Париже была незабываемой! Впрочем, как и все предыдущие и, наверное, последующие...       Приморский чуть морщится, полностью приходя в реальность. Руками хватается за фарфоровую чашку – чай вправду остыл. Больше Владимир Приморский никогда не забывал высыпаться перед долгими перелётами. В особенности – перед встречей с Александром Петровичем.