Double expresso

Детство. Что такое детство, и когда оно заканчивается? Понятие настолько субъективное и расплывчатое, что и пользоваться им невозможно. Учителя кричали еще в конце восьмого класса, мол, все, закончилась лафа, закончилось детство — это последнее беззаботное лето. Потом экзамены! И Тарталья действительно жалел, что не провел его так, как это делают дети из глупых американских сериалов. Скажем так, не на все сто, еще и в русской версии. Оказалось, все дела обстоят совсем не так, как пугали. И страшное слово «экзамены» ровно после первого же опыта оказалось мероприятием по уровню легче обычной контрольной по физике, еще и с продленным временем, и со всеми удобствами. Потом говорили, что после поступления в университет и совершеннолетия детство вот точно-точно кончится! Никто не будет за тобой бегать! А родители успокаивали, что детство будет длиться лет так до двадцати пяти, переживать не стоит. Иногда и тридцатилетние здоровые лбы ведут себя как дети. Это значит, что детство у них закончилось, и они просто заигравшиеся взрослые? Почему родители так громко смеются, когда ребенок говорит: «А вот я в детстве?..» Можно же рано повзрослеть? А что, если детство вовсе и не наступало? Когда случается этот переломный момент конца? Он же у каждого свой? Точно не после первой выкуренной сигареты, не после переезда от родителей, наступления совершеннолетия, самостоятельного похода в поликлинику или отправления в путешествие в одиночку. Может, его вообще не существует? Не появляется же надпись перед носом: «Поздравляем! Арка детства пройдена.» Иногда люди придумывают слишком бредовые рамки и называют их удобными. Но, если подумать, то каким будет вспоминать свое детство Тарталья? Серым снаружи, но таким красочным внутри. Они прыгали по гаражам, сбегали с уроков, садились в первый попавшийся автобус и ехали до конечной в неизвестном направлении, пихали дождик с новогодней елки в розетку, курили в школьном туалете в форточку… Проще говоря, делали все, чтобы побыстрее умереть. Но это было весело! Детство пахнет свежескошенной травой и, возможно, только-только испеченной выпечкой. Тогда и газонокосилки под окном не раздражали, и птицы пели громче. У детства обязательно есть вкус какой-нибудь конфеты, которую позже никто никогда не видел, Магазинчик с максимально типичным названием, куда все бегали тайком от родителей, а потом его закрыли, и он исчез со всеми воспоминаниями. Течение времени неизбежно. Неизбежно и окончание школы. Когда-то они все станут загруженными взрослыми. Похожими один на одного, остепенившимися и вместе с этим усмирившими свой бунт. Это страшно. Тарталья склонил голову, чтобы согреть окоченевшие руки, и краем глаза заметил сюрприз. — Скарамучча? Сколько ты здесь стоишь? Скарамучча, невозмутимо стоявший рядом, хотя это именно его Тарталья ждал у входа в торговый центр, по-деловому посмотрел на экран блокировки телефона: — Недолго. Trois minutes. Тарталья ругнулся, потерев затылок. — Пошли тогда, — он смотрит, как Скарамучча резво разворачивается на пятках, заходит внутрь и, жмурясь от слишком агрессивно работающего кондиционера при входе, направляется в сторону продуктового магазина. Тарталье оставалось только плестись следом. Всю прошлую неделю они занимались русским у Скарамуччи дома. Оказалось, что плохо все. Текста чуть сложнее уровня детских сказок он читает плохо и в мыслях, и вслух. Удивительно, ведь говорит бегло. Объяснили они это тем, что он смотрит только сериалы. Первые два дня они пытались читать что-то по программе литературы. Не только читать, но еще и понимать прочтенное. Вот как раз это выходило местами паршиво, но зато очень забавно. Иногда Скарамучча пропадал по десять минут на кухне, уйдя делать кофе, а когда Тарталья приходил за ним, видел, как он, забравшись с ногами на стол и уставившись в текст, шептал слова вслух. На все вопросы лишь шикал — никогда не знаешь, в какой момент и в каком месте вдруг пойдет дело. А кофе за это время становилось ледяным. Разлегшись на синем ковре, они тыкали друг друга шариковыми ручками под ребра, смеялись, один раз Скарамуча даже уснул, интересно, это от феноменальных навыков Тартальи объяснять материал? В общем, сколько было выпито чашек чая, кофе и съедено яблок, которые почему-то никогда не кончались в этом доме, счесть невозможно. — Задание одиннадцать. Укажите вариант ответа, в котором в обоих словах одного ряда пропущена одна и та же буква. Первое — нищета… какая вторая гласная в слове? — диктовал Тарталья, лежа на животе и постукивая карандашом по экрану своего телефона. Скарамучча немигающим взглядом уставился в потолок, низ его футболки задрался и оголил часть живота. В комнате духота полнейшая, окно бы открыть… — Алло? — Тарталья приподымается на руках и склоняется над своим драгоценным учеником. — Прием-прием, не спим! — Не знаю, — лениво жмет плечами Скарамучча, а потом сворачивается в клубок, трясясь от истерического смеха, из-за того, что его начали щекотать. — Отстань, идиот, я не знаю проверочного слова! — Это суффикс! — А-а-а… — единственное, на что хватило дыхания Скарамучче после того, как примитивная пытка наконец закончилась. Кажется, на экзаменах он застрелится, ну, ладно, нужно посмотреть, как будет на пробниках. Что он там сдает? Русский, общество, английский… а куда он вообще поступает-то? Вот дебил, не спросил очевидного. Скарамучча тем временем спокойно достал паспорт на кассе и с безразличным видом показал последний разворот молодой девушке. — Ты уже выбрал университет? Скарамучча посмотрел на него странным взглядом, параллельно прикладывая карту к терминалу. — Да любой, куда возьмут. — А на кого поступаешь? — Педагогический факультет иностранных языков, разве не очевидно? Пока Тарталья открывал рот от удивления, Скарамучча успел взять с ленты бутылку какого-то португальского вина и спешно поскакать обратно к выходу. Как всегда, его пришлось догонять, семеня длинными ногами чуть позади. Шаг у Скарамуччи, конечно, быстрый и мелкий до ужаса, ни секунды на то, чтобы расслабиться. Он еще и не ждет, скотина! — У тебя, что, с языками все хорошо? Скарамучча посмотрел на него, как на полоумного, вскинув темную бровь. Глаза сегодня у него были настолько задумчивыми и стеклянными, что желание задавать глупые вопросы отпало. — Ты еще не заметил? А, ну да. Забыл. — Ты и английский знаешь? — боже, как эту ересь вообще знать можно? Он создан для того, чтобы сломать язык. Математика, вот, понятная — два плюс два, все символы он знает, а с этими всеми языками даже выкрутиться никак, если не учил, слова даже не похожи на русские. Иногда ему казалось, что на тестах он либо учит весь язык за сорок минут, либо, что хуже, придумывает свой собственный. Скарамучча на секунду остановился и посмотрел в сторону — подбирал слова. — Э… Лучше, чем русский. У меня почти свободное владение. Ну, золото! Все владение Тартальи английским заключалось только в сказанном: «Ам файн!» — в начале каждого урока на простой вопрос. Все остальное время его язык в заднице, потому что, в целом, дальше он понимает ровным счетом ничего из совокупности каких-то странных звуков, выходящих из учителя. Они пошли к каким-то темным дворам через поле по узкой тропинке. Настала пора правдивой осени. Уже не сказочной и золотой, нет, той серой, сырой и противной поры года, которой надоело прятаться за красивой маской. Искалеченные сгнившие листья скучающе валялись под ногами в лужах, через которые надо было не то чтобы перепрыгивать, а полноценно переплывать. Ноль настроения, ноль счастья от жизни, сплошное мучение. Уже скорее бы это все прикрыли огромные сугробы — вот через них Тарталья только рад пробираться! Около выхода со школьного двора снова появится горка из сугробов, сделанных дворниками, и оттуда можно будет пулять младшеклассников… ну, не красота ли? Вот оно, настоящее веселье на грани безумия. — А ты куда пойдешь? — вдруг спросил Скарамучча. В течение последних пары дней он успел сменить восхитительное черное пальто на огромный смешной пуховик, на который все время жаловался. — Маркетинг и продажи, наверное. — Тебе вообще не идет. — А что тогда? — Клоун, например. Тарталья снова тыкнул его под ребро, но куртка была слишком толстой, чтобы это заимело хоть какой-нибудь эффект. — Давай пообещаем не разбегаться после окончания школы, — спустя время Тарталья выставил мизинец и тыкнул им в кисть идущего рядом Скарамуччи. — Давай, — улыбнулся тот. Это была самая красивая, искренняя и любимая Тартальей улыбка, которую он только замечал на этих тонких губах. Скарамучча не сообразил, что делать, поэтому, вместо того, чтобы тоже выставить мизинец, просто пожал чужой палец кончиками оледеневших своих. Тарталья на секунду замер, боясь отпускать мгновение. Они поклялись идти до конца. Как бы ни хотелось уже закончить школу, забыть каждую морду учительского состава и сжечь дневники, самым страшным по-прежнему казалось то, что они действительно никогда больше не увидятся в полном составе. Не будет задержек уроков на перемену, когда все разом вздыхали, переглядываясь, не будет субботников, где они просто бегали друг за другом с граблями… будучи когда-то однообразной рутиной, ни одно мгновение не повторится с точностью, каким оно было когда-то, став по-настоящему особенным. Пусть в институте будет что-то похожее… Но это все равно конец. Конец их беспечной школьной жизни. И встреч со Скарамуччей наверняка, ведь он живет достаточно далеко, чтобы когда-нибудь, да отчаяться, перестав пересекаться в удобном месте. Вроде не такая уж и огромная проблема, но у всех все так и заканчивается. Обещание невидимой ниточкой связало их души еще больше. Оно не сжимало, не душило, просто приятным шелковым узелком обернулось вокруг того самого мизинца, доказывая, что их намерения одинаковы. — Потопали, картавый, — вдруг Тарталья хлопает рукой Скарамуччу по шапке и идет вперед, через пару секунд ощущая спиной прилетевший и разлетевшийся на части снежок. Он больно ударил по лопатке через куртку, как всегда найдется какая-нибудь ледышка, которая кого-нибудь захочет искалечить.

~~~

Нажав на белый звонок, что тотчас разразился противным визгом с той стороны, Тарталья приложил висок к двери. Шаг, шаг, скрип… он отошел в сторону за секунду перед тем, как дверь открылась, и вперед с разбега вылетела Люмин. Только вот вцепилась она не в Тарталью, как предполагала, а в Скарамуччу. Тот лишь молча вытаращил глаза и уставился на нее, кажется, совсем не дыша. — Ой, не тот, — она отшатнулась где-то на метр и неловко улыбнулась ему, стряхивая рукой грязь с рукава куртки. — Что за засада? — смеется кто-то из глубины квартиры. Слышится больно знакомый мотив песни из типичного плейлиста к вечеринкам вперемешку с голосами. — Это мы должны спросить! — улыбается Тарталья, расталкивая друзей, чтобы просочиться внутрь. Под ногами лежит с десяток, если не больше, пар обуви, несколько курток, сумки. Если бы совесть позволяла Чайльду сделать это перед Скарамуччей, то он бы не старался переступать их. Что ж. Вечер обещает быть веселым. Тарталья вдыхает запах старенькой квартиры, в которой происходили почти все самые дикие моменты его молодости, начиная с восьмого класса. Уже почти родная. А что еще может происходить в месте, куда напихивается полчище безмозглых неконтролируемых подростков? Однако никто никогда не позволял себе тронуть мебель хоть пальцем, кроме мусора, в целом, тут всегда остается чистота. Ну, может, не всегда, но со временем, когда все гости выросли и поняли, что могут быть последствия в виде того, что их больше либо не позовут, либо их тусовки вообще закроют родители Яэ. Тарталья всегда думал о том, что они догадываются обо всем, что тут происходит в их отсутствие. Когда его руку пожало человек двадцать, Чайльд проскользнул мимо каких-то идиотов, дравшихся за колонку, мол, чей плейлист будет играть, и поставил купленное Скарамуччей вино на обеденный стол. Он объяснял ему, что вино приносить сюда глупо по всем возможным пунктам, но будто это кто-то слушал! У Скарамуччи свое восприятие мира. — Для эстетичных девочек? — Кэйа издал непонятный сдавленный звук, который должен считаться смехом. Судя по довольным лицам каких-то девчонок, он только что замешивал им навороченные коктейли. Они одновременно кинули взгляд на вытянутые литровые бутылки водки. — Я боюсь подростков, — протянул Тарталья, наливая себе в чей-то бесхозный стакан слабоалкогольное пиво, так успокаивающее стоящее рядом с этими прозрачными вытянутыми смертями. — Надеюсь, сегодня обойдется без скорой, — Кэйа закусил губу и закрыл глаза, когда в соседней комнате что-то с грохотом упало. — И без визитов соседей. Тарталья сделал первый глоток. — Разве когда-то приезжала? — Первый раз всегда может случиться, — Кэйа пожал плечами и протянул руку Скарамучче, до сих пор ходящему хвостиком за Чайльдом, затем оба запустили руки в карманы. Сегодня алкоголь тек скорее не рекой, а целым водопадом. Тарталья прибился к одноклассникам играть в покер на раздевание, повезло, что с него сняли только футболку, оставив мерзнуть с голой кожей, и носки. Он считал, сколько выпил, даже разок предложил Скарамучче, тот стальным голосом отказал. Интересно, вроде курит, как паровоз, а на таком подходящем мероприятии даже капли в рот не взял. Затем, когда ему надоело, Чайльд, немного пошатываясь, поплелся на кухню. Там таким же пьяным школьникам пришло в голову приготовить пиццу. Интересно, а они сегодня не сгорят с такими-то идеями? Тарталья только собрался притереться к ним, посчитав эту авантюру достаточно странной, поэтому и достойной его присутствия, как его потянули за штаны, по-другому это было невозможно сделать — футболка после покера то ли осталась валяться на полу, может быть, она вообще потерялась уже, может, она на ком-то… какая разница? Он остановился, увидев молчащего Скарамуччу, наклонился и, поднимая брови издал тихое: «М?» — Идем курить. Хорошо, идем так идем. Накинув на себя явно чужие вещи, они выбрались из душного помещения на балкон. Почему-то сейчас даже не пришлось становиться посреди комнаты и орать: «Кто курить?» Компания набралась сама по себе: откуда-то выскочили Кэйа с Люмин, Тома и Сяо. Видимо, Итэр несколько пьян и увлечен каким-то спором, чтобы следить за наличием своего парня рядом. А совершенно трезвый (или пытающийся казаться таковым) Сяо решил взять перерыв на секунду, повесив ответственность на одного из одноклассников Итэра. Вывалившись на балкон, Сяо протянул руку с Люмин, та положила ему в ладонь одну из своих приторных адских дымных машин. — Фу, конфетная сосалка, как тебе вкус настоящего мужчины? — посмеялся Тарталья, почему-то раздавая палочки желающим из своей пачки. Что за воровство вообще, неужели свои не могли удосужиться взять? — Если вонять еще полдня из-за этого табака по-мужски, то я лесбиянка, — отразила она с безупречной улыбкой. Рука Кэйи дрогнула, когда он подпаливал кончик огоньком зажигалки. — Спасибо, — кивнул Сяо, — мне бы уже досталось, если бы это увидел кое-кто. Люмин улыбнулась и зацепилась вытянутыми руками за перила впереди, ногами отталкиваясь назад. Она пару секунд завороженно наблюдала за единицами людей, гуляющими со своими собаками на ночь внизу во дворе, освещенным теплым светом редких фонарей. Они смешно хохлились и поднимали плечи от холода. Затем Люмин снова повернула голову. — Не тебе одному. Как мне смотреть Итэру в глаза после того, что я позволила тебе снова закурить? Сяо пожал плечами. — Зато я не пил. — Один стаканчик? — подразнил Тома, пристраиваясь рядом с ними. — Ладно, да, один стаканчик. Скарамучча размял затекшую спину, как снова выпрямился, когда Кэйа положил руку ему на плечо и начал что-то спрашивать. Тарталья ухмыльнулся. Наверное, это не очень приятно, зная его загоны. С другой стороны, он не беспомощный и далеко не самый стеснительный человек, чтобы самому не сказать и не убрать чужую руку. Вместо этого француз лениво влился в диалог, и Тарталью это успокоило. В голове инертно пролетали неопределенные и легко рассыпающиеся в разные стороны мысли. Проще вообще не думать. Перед носом рыжая тлеющая искорка постепенно угасала, густой голубовато-прозрачный дым взлетал вперед и вверх кольцами к более высоким этажам, поэтому пришлось невольно задуматься, а не проклинает ли их кто-нибудь, проветривающий на ночь комнату? Холодный ветер забирался под немногочисленные слои одежды, заставляя кожу покрываться мурашками. Странно, на улице так холодно, а тело греется от огонька в душе. Тарталья вдохнул полную грудь вечернего воздуха, так много, что легкие запульсировали от биения сердца. Рядом с ним самые дорогие ему люди бесятся и смеются с фиолетовой подсветки фитоламп в окнах. Возможно, они будут так близки еще не долго, возможно, они перестанут быть такими свободными, а их шутки не будут настолько по-детски глупыми, как сейчас, но родным каждый из них останется навсегда. И собой будут тоже до конца. Чего переживать-то? Однако в последнее время он хватается за каждый подобный момент, не желая отпускать. Когда-то они стояли около ростомера в виде жирафа у Томы в комнате и спорили, кто выше. Жираф так и остался висеть на прежнем месте спустя года, удивительно, ведь он теперь всем по плечо и уже не может измерить чей-нибудь рост. Тарталья присмотрелся к лицам друзей. Они стали такими взрослыми… И вправду. Время беспощадно. — О чем задумался, Сократ? — Люмин щелчком отправила сигарету с балкона купаться в снегу. Ее все равно некуда девать, а в квартиру нести запрещено. Ничего, она всегда выкидывала чужие фантики — ее карма чиста. — А? — Тарталья пару раз моргнул, заметив, насколько четкими стали ее скулы, хоть раньше у нее были большие смешные щеки. — Да так… пойдем. Он закинул руку ей на плечо и пнул дверь, за которой домашнее тепло и духота опалили их лица. Перед тем, как квартира погрузилась в ленивую тишину, Тартальей был выпит еще один стакан чего-то там на скорость. Он был обязан напомнить всем, кто тут отец. Но выиграл все равно Кэйа, поэтому этот весь пафос все равно не имеет значения. У Альбериха есть потрясающая способность осушать любой объем алкоголя за считанные секунды. Кэйа чуть ли не гуру в этом деле, правда, в последний раз после такого он валялся в тележке около супермаркета. Пока все постепенно ложились спать там, где только смогли найти себе место (а это очень и очень непросто), они всей компанией дружно зарубились в «Бункер», только Сяо все же ушел к Итэру. Кэйа отключился очень скоро, Люмин ворчала, мол, как так можно, значит, выкидываем его из бункера, пусть его съедят зомби, но стала следующей уснувшей. К четырем часам утра Скарамучча с Тартальей оставили всех друзей на своих местах — на полу около дивана в гостиной — и, перешагивая через храпящие тела, пошли на кухню, чтобы залить все токсины чаем. Тарталья на секунду остановился около парня, обнимающего бутылку и пускающего на нее слюни, склонил голову, подумал, аккуратно вызволил сосуд и забрал с собой. Тяжелыми и нескоординированными шагами Чайльд перешагнул порог кухни и зевнул в кулак. — Я впервые вижу, чтобы люди так крепко спали на полу. Чайник уже зашумел, а около него на столешнице по своей привычке оказался Скарамучча и пристально смотрел, как Тарталья со старческим вздохом облокачивается спиной на противоположную стену, скрещивая руки. Вроде пил меньше, чем обычно, а тело все равно не слушается. И есть хочется. Интересно, от пиццы что-то осталось, или она так и не начала свое существование? — Ты слишком привередлив. Какая разница, где спать? — отвечает Тарталья, вспоминая, как тот недавно дал храпака на ковре, готовясь к ЕГЭ. Скарамучча хмурится. — Я скучаю по родной кроватке. — Зануда. — Un crétin. Они переглянулись с улыбками, но сразу же, смутившись, синхронно снова с увлеченным взглядом уставились на журчащий чайник. — Выучи уже французский, — не сказал, а приказал. — Э-э-э? Куда ты так разогнался, картавый? Это ты один тут полиглот, а я за одиннадцать лет даже на английском не говорю. Сколько там языков ты знаешь?.. Скарамучча запрокинул голову, думая. Чайник щелкнул. — Le français, russe… langue anglaise… et un peu d'espagnol, — считал он на пальцах, медленно и хрипло протягивая слова. Его голос всегда был немного хриплым, будто он каждый день его заново срывает. –Стоп-стоп, испанский? — Тарталья округлил глаза. Когда успел? — Изучение языков вызывает привыкание, — Скарамучча усмехнулся. Тарталье не понять. — Французы, кстати, не сильны в этом. Тарталья гипнотизировал его взглядом все время, по-птичьи наклонив голову, пока Скарамучча говорил, а потом как-то слишком медленно и задумчиво подошел вплотную к столешнице, чтобы открыть верхние шкафчики над головой француза, наклонившись слишком низко. К тому же, к сожалению или к счастью, свою футболку он еще не вернул. Боже, как же Тарталье сейчас больно думать. Больше он не будет пить какие-то непонятные зелья. — Где в этом доме чай? Скарамучча за время, пока наверху шуршали коробки, успевает оценить ситуацию, рассмотреть веснушки, сбиться с дыхания, отвести взгляд, типа его не интересует, что его прижали к кухне, и вжаться в шкафы еще больше, опуская взгляд в экран телефона и начав рыться по чатам без новых уведомлений. — Я нашел черный. — Давай, — абсолютно безразличным голосом соглашается, когда Тарталья отходит. Внезапно дверь открылась: пришли очередные выжившие в ночной тьме. Скарамучча хмыкнул, увидев, что это Сяо, тащащий Итэра чуть ли не на руках. — В хлам? — Тарталья вытянул шею. — В хлам. А еще курить мне запрещал, — кивнул Сяо с каменным лицом. В целом, он всегда испытывал не слишком большой перечень эмоций визуально. Тарталья начал тихо смеяться, увидев, что Итэр намертво прицепился к спутнику, поэтому ему пришлось усадить его к себе на колени. — Налейте воды и Итэру, — Сяо устало махнул рукой. Скарамучча тут же принялся спешно настраивать температуру воды и искать стаканы на полках за собой. — Водки?.. — Итэр медленно поднял голову с плеча Сяо, но ее тут же опустили обратно одной рукой и запустили пальцы в волосы, массажируя. — Тебе хватит. — Я так рано спать не пойду! — запротестовал он слишком громко заплетающимся языком. — Не пойдешь-не пойдешь… Итэр далеко не такой, как его близняшка: уж точно более утонченный, чем Люмин, воздушнее, намного чувственнее и чувствительнее. Его сестра — черная кошка. Прекрасный пример того, что женщина может плакать навзрыд, а через пару секунд заколоть обидчика, причем ногтями. Она — матовая помада, кинутые в костер письма, эстетичные истории в Инстаграме с кучей роз и затемненными фильтрами, солнечные очки и стук высоких каблуков, ягоды малины, съеденные с кончиков пальцев. Всего лишь описанный образ человека в паре сравнений, а она уже умещается на место того самого человека в жизни каждого, с которым хотелось познакомиться, но было как-то страшно, не так ли? Она кажется тяжелым уровнем, ассоциируется с трудным характером, но на самом деле она душка. А Итэр будто вообще не ее родственник. От него веет теплотой и спокойствием, розовыми облаками, пастелью, есть в нем что-то такое темное, но, тем не менее, он сразу вызывает доверие у людей. Более творческого человека Тарталья в этой жизни еще не узнал. Может, и не узнает. — Как вы вообще сошлись? — вырвалось вслух. Переглянувшись со Скарамуччей, Чайльд понял, что не один задавался этим вопросом. Сяо сразу же перевел сонный взгляд на лицо Тартальи. Все же у них есть какая-то общая аура, но все еще не понятно одно: это где так тихому отталкивающему от себя Сяо надо было умудриться подцепить меланхоличного розового мальчика-отличника, увлеченного только рисуночками? Упасть на витрину в художественном магазине прямо перед ним? Носить вещи с принтом таблицы Менделеева? Украсть тубус на улице, как вырывают сумки у девушек? Что за возвышенный и ценящий искусство грабитель! — Ну, на школьном выезде в поход я играл на гитаре, — улыбнулся он, смотря на полу спящего Итэра. — А Итэр после отбоя несколько дней подряд просил научить играть «Кузнечика». Ясно. Художник и музыкант. — Вы тоже каждый год выезжаете куда-нибудь? Самым мучительным опытом была поездка в Рим. Шестнадцать часов в автобусе с потными… — он остановился, заметив на себе взгляд двух пар широко раскрытых глаз. Тишина затянулась, но все-таки Тарталья первым ее нарушил, поворачиваясь к Сяо. — Богатый бедных не поймет. Сяо завистливо качнул головой: — Эта поездка была чуть ли не первой за все года. Сейчас эта пропасть между Скарамуччей и остальными почему-то ощутилась максимально остро. Да. У него же там было все по-другому. Один раз он говорил, что здесь очень много учебы, причем бессмысленной, мол, зачем? Интересно, какой была его жизнь там, до переезда… Он слышал только обрывки рассказов. Скарамучча ссутулился, тени под его глазами темнели, такое чувство, с каждым часом. Итэр окончательно закрыл глаза, когда его поцеловали в макушку. Руки Сяо аккуратными и легкими движениями гладили по спине, так, будто Итэр — видение, которое может исчезнуть из-за одного неправильного действия. Тарталье пришлось ущипнуть Скарамуччу за ногу, чтобы он не морщился и не делал настолько говорящее выражение лица. Через пару минут, когда Итэра окончательно отрубило, Сяо хмыкнул, улыбнулся, закинул тело на спину, молча отсалютовал и ретировался, судя по всему туда, где заранее занял им места. Скарамучча провожал их взглядом до тех пор, пока дверь не закрылась, а потом вздохнул. — Интересные, конечно, кадры, — Тарталья с кружкой в руках устроился рядом, опираясь поясницей на столешницу. Они опять замолчали, утонув в своих мыслях. Молчать со Скарамуччей обычно совершенно комфортно –оказывается, многое можно говорить не только словами –только вот сейчас чувствовалась некая неловкость. — Чувствую себя так, будто играю в самую глупую версию «Семь минут в раю». –Что-о?.. Тарталья почувствовал, как его потянули за руку, заставляя развернуться к себе лицом и упереться руками в столешницу. Кружка грохнула, ударившись о твердую поверхность. Всего на мгновение их взгляды встретились, и Чайльд снова увидел вблизи голубые глаза, смотрящие прямо в душу. Его любимый оттенок, который он сейчас непонятливо разглядывал. Что-то случилось?.. Скарамучча выглядит странно. То ли день сегодня особенный, то ли сказалось влияние сладких парочек, может, они слишком долго бодрствовали и теперь сходят с ума, а природа очистилась настолько, что Скарамучча сделал удивительную вещь: положив ладонь на шею Тартальи, он притянул его ближе к себе, рассредоточено бегая взглядом по лицу, плечам, волосам, шее, то вверх, то вниз, но в конце концов остановился на глазах, будто спрашивая без слов. Да ну? Всех посторонних мыслей будто в голове будто никогда и не было. Стоило Тарталье неуверенно кивнуть, как ладонь надавливает на шею, а мягкие губы накрывают чужие, бережно сминая. Через пару секунд Скарамучча отстраняется: — Э-э-э… я не умею. Тарталья ошарашенно смотрит в ответ, не способный собрать буквы в слова, а слова в предложения. Сейчас, сидя на столешнице и свесив ноги, он выглядел настолько смущенно и невинно, что захотелось прижать его к себе, обнять и не отпускать. Вдруг он понимает, что тоже должен ответить. — Я тоже забыл, как. Голубые глаза как-то странно блеснули в полумраке. В них Тарталья увидел собственное отражение. — Не понравилось? — разочарованно спросил Чайльд. Скарамуча провел пальцами по его волосам, и в этом жесте было столько нежности, что Тарталья был готов упасть на пол и пищать, как маленькая девочка. — Non, — он мотнул головой, вздох застрял в глотке Тартальи. — пожалуй, я отдам его обратно. Он качнулся вперед и поцеловал снова. Неумело, размазано. Тарталья подался вперед и придержал его за талию, пытаясь перенять инициативу, чтобы спасти Скарамуччу от лишней умственной деятельности, чтобы он не откинулся назад и не ударился. Может, эти отношения разобьют его вдребезги, когда-нибудь закончатся и растопчут отчаянно стучащее сердце, но, в любом случае, он оказался в нужное время, в нужном месте и в нужном теле, чтобы встретиться и найти общий язык с грубым иностранцем, порой общаясь с ним чуть ли не на пальцах. Поэтому, неважно, что они когда-нибудь станут незнакомцами, главное, что сейчас, в эту секунду, Тарталья по уши влюблен в Скарамуччу и знает, что это взаимно. Ему нравится любить его и держать эту тонкую, почти прозрачную нить доверия в надежде, что она будет становиться только крепче.