Double expresso

Приключения настигли их очень скоро. Ровно к периоду, когда окна домов, одно за другим, засверкали разноцветными огоньками гирлянд. Заразительным, оказывается, бывает не только дурной пример. Начало ноября. С самого раннего детства Тарталья задавался вопросом: зачем же доставать весь этот декор аж за два месяца до праздников, еще и в таком количестве? Его родители всегда скупали тысячу статуэток сразу, как только они появлялись в магазинах, а потом гордо ставили их на полку к компании таких же, ничем не отличающихся от новых. Списывая все на желание сделать импульсивную ненужную покупку, Чайльд каждый год сидел на корточках около тележки с братьями и сестрой по двадцать минут, пока мама выбирала самого пушистого оленя. Как назло, у одного глаза косили, у другого рога отвалились, а у третьего ножка ну вот совсем чуть-чуть скривилась, но он все равно забраковывался и не проходил ее строгую проверку. Делали они это так, будто не забудут об этом олене уже через неделю. Он был уверен, что зимние праздники не достойны такого внимания, лишней траты времени и сил. Только с возрастом пришло осознание: делают это совсем не из уважения к праздникам. Люди невероятны – они украшают свою жизнь сразу, как только природа становится не в силах это сделать. Гирлянды с елочными игрушками и прочими блестящими уродцами на скрепочках и ниточках нужны лишь для того, чтобы осветить день, теряющий свой последний солнечный луч в когда-то в обед. А все это время он был просто маленьким занудой. «Вырастешь – поймешь» действительно сработало, как бы он ни скрипел зубами. Теперь-то он понял, почему папа «не любит» вкусные конфеты, почему нельзя пропускать школу каждый день, а родителей никто не учил быть родителями. Взросление все же очень неприятная вещь, да, определенно. Но зиму он любил до учащенного пульса. Губы сами невольно растягивались в улыбке, когда погода была настроена на снегопад: он открывал окно, ловил руками хрупкие кристаллы, а потом крал у Тони какао, чтобы согреться. Она громко кричала, но всегда проигрывала споры. Хотя, их перепалки трудно назвать полноценными конфликтами. Нужно было всего лишь поднять руку с кружкой достаточно высоко, чтобы малявка не достала и не захотела толкаться, ведь кому нужно отмывать пол? Иногда она была слишком уставшей для истерик, а он – слишком плохим братом. Чайльд выдохнул слишком рано. Выходные вроде бы прошли ровно, без особых приключений. Он сжимал руками теплое тело Скарамуччи, лежавшее на нем в то утро, так, будто в любую секунду он мог пропасть. Не писать. Не звонить. Не ловить глазами его взгляд. Больше не ходить хвостиком, оборвав общение. Француз что-то хрипло бормотал на своем языке, сонный и ужасно помятый после всего произошедшего, закутанный в кофту Люмин. В пьяной голове лениво ворочались мысли, перебиваемые сожалением, что Тарталья не понимает ни слова. Волосы Скарамуччи как всегда были очень сухими, оттого и колючими, пахли табаком и, засыпая под монотонный шепот, ему думалось, что нужно предложить заменить антисептик хоть чем-нибудь. Он не знал, что спать с кем-то так жарко. Еще один месяц до зимы, дальше недолго – и весна. Станет теплее и легче, но, наверное, все равно на душе не будет так горячо, как сейчас. Что-то давило на ребра, и это вовсе не чужой вес. Вязкое и тяжелое чувство. Предчувствие, которое сбылось. Скарамучча коротким сообщением отменил все их занятия на неделе по неизвестной причине. В целом, он не обязан отчитываться, все это понимают и принимают. Однако и не односложно отвечать на сообщения он тоже не старался. А потом вовсе перестал. Ти-ши-на… Оглушающая и колючая. – Ты меня слушаешь? – Тарталья вздрогнул и поднял глаза, выныривая из мыслей. Люмин укоризненно смотрела ему в душу и нервно перемешивала трубочкой молочный коктейль. Нет, не слушает. Что-то он последнее время зачастил не слушать ее. Следующая неделя почти подошла к концу. Четверг, вечер, шум переполненного фудкорта, где они грелись, снова ударил по ушам. – Все хорошо? Почему они со Скарамуччей просто не могут поговорить? – Да, просто голова болит. Она скептическим взглядом обвела фигуру друга, задерживаясь на лице. Зимой веснушки перестали быть яркими. Она усмехнулась. – А вот курить нужно меньше. – Кто бы говорил, – он со вздохом потер глаза правой рукой. Да потому, что уже пытались. Люмин пожала плечами и придвинула бумажный стаканчик к Тарталье, мол, пей и веселей. Каким образом они вообще выбрались куда-то в метель – загадка. Она просто предложила, а он просто согласился. Когда-то они просто сели за одну парту и просто подружились. Почему со всеми не может быть этого “просто”? Да, его определенно раздражали отношения людей, которые сразу же начинают переплетаться между собой, становиться одной личностью, перемешивать общих знакомых, такие обычно разговаривают только о своих партнерах и все время долбятся друг с другом в десны, хотя, наверное, внутри их воображаемого пузыря это выглядит не так глупо. Но это не значит, что он согласен на такое дерьмо, которое сейчас глотает. В этот раз Скарамучча должен сделать шаг навстречу самостоятельно. Тарталья обещает себе, что, если это произойдет, он его словит и проведет дальше со всем вниманием. Но это не означает, что он будет тащить человека на своем горбу. Тарталья может легко словить его в понедельник на учебе, но не будет. Его гордость не настолько критично атрофирована. Ай. Как-то больновато стало, что-ли… Он терпеливо ждал день. Два. Пять. Конец, так конец. Затянувшаяся неопределенность – это не озвученное «нет». Он начинает злиться. Значит, они – два глупых вруна. Интересно, а если он вырастет – поймет?.. — Ты точно в порядке? В ответ Тарталья лишь опустил голову, нервно потянув медного цвета волосы на затылке, пропуская их сквозь пальцы. Больше она ничего не спрашивала, просто показывала скриншоты каких-то переписок. Начиная флиртовать с девушкой по переписке, между вами автоматически подписывается договор, что ваши сообщения перестают быть конфиденциальными. — ...он реально изменяет своей девушке. Тарталья сделал глоток из стаканчика и в который раз навис над треснувшим экраном, придирчивым взглядом бегая по рядам сообщений. — «Смущаешься? Интересно, насколько розовые твои щечки сейчас», — зачитал он вслух с крайне кислой гримасой, затем медленно отодвинулся и присвистнул. — Ужас. У меня травма. С очень довольным видом она по-кошачьи прищурилась, получив нужную реакцию. — А знаешь, к чему это? Потому, что я послала его на хуй с запросом на фотографии. Люмин без любовных драм с полнейшими идиотами не может быть собой. Она отвечает всем подряд для того, чтобы пополнять коллекцию мерзких историй, можно сказать, это ее маленькое хобби. Правда, последнее время Тарталья слушает, как она всех отшивает. Из бедных мальчиков под своим каблуком она может собрать клуб по интересам (разумеется, самой собой же), и все это, не включая арабов из запросов на переписку в директе.  — И его бывшая —твоя подруга? — уточнил Тарталья. Он заинтересованно наблюдал, как она стучала по клавиатуре длиннющими ногтями. Иногда Тарталья думал, что не смог бы быть женщиной. По-крайней мере, такой, как Люмин, точно. Все время делать маникюр, клеить ресницы на, мать его, клей, ухаживать за волосами, каждый день мыть челку, подбирать одежду, вкусно пахнуть и разбираться во всей этой чертовщине, чтобы потом к тебе лепились какие-то подзаборные, глупые, но очень уверенные в себе дворняги, словно жвачки на подошву, ни больше.  — Да. — У него мозг в заднице? — Тарталья поднял брови и улыбнулся. Сегодня не было сил собираться и подбирать цвета одежды, поэтому, даже имея обычный спортивный стиль, он сегодня был одет совсем уж по-простому: белые зимние кроссовки, серые штаны с тремя полосками по бокам и синяя куртка — единственная в своем роде в его не богатом гардеробе. По правде говоря, сил на это не было всю эту неделю. — Возможно, немного в другом месте, — она вытянула правую руку, держа телефон со включенной фронтальной камерой, и показала в кадр средний палец с длинным темным маникюром. – Мне жаль всех людей, которые с тобой знакомы, пидрила. Она опустила телефон и мило улыбнулась, пересматривая видео. Тарталья прыснул со смеху и снова положил голову на руку. Смешная она. Все, что он сделал за пять дней — надумал кучу третьесортных мыслей и купил абонемент в спортзал, чтобы отвлечься, хоть денег у него настолько не много, что пришлось вспоминать долги братьев и Тони. Потому что это локация открывается каждому экстравертному подростку, достигшего гордо звучащего титула «Старшеклассник». В любой непонятной ситуации нужно идти туда. Там лечат. Хорошо, что Люмин его вытащила хоть куда-то, иначе он бы сгнил у себя в комнате. – Как думаешь, сколько парней рассказывает о тебе своим психологам? – Не думаю, что им хватит интеллекта даже найти дорогу к кабинету. Вдруг телефон в кармане завибрировал. Тарталья моментально достал его и посмотрел на экран блокировки. Тоня в весьма агрессивной манере спрашивает, где ее шапка. Кажется, дома его ждут средневековые пытки в наказание, ой. Ведь вещь сестры сейчас случайно оказалась на столе прямо перед ним. Вспомнишь солнце – вот и лучик.

~~~

День за днем каникулы подходили к концу достаточно быстро, но тоскливо. Он спал, ел, листал ленты социальных сетей, без остановки думал о ерунде и снова спал. Ждал, когда Скарамучча подаст признаки жизни. Думать о расставании Тарталья пока не хотел, все же ему ясно дали понять, что такие загоны бывают. Правда он не знает, как их лечить. Всего лишь куда-то тыкнул, исходя из своей логики, засел на дне, и не знает, как менять тактику, потому что продвижения, кажется, ожидать не нужно. А по его логике, если любишь, то обязательно переступишь через себя даже через силу, насколько ни было бы сложно. Он писал. Он пытался. Возможно, нужно отправить еще одно сообщение о том, что им нужно поговорить, но гордость – штука непробиваемая, к счастью. Сил вставать с дивана не было. Тарталья повернул голову и прижался щекой к холодному матрасу дивана. В воскресенье их отношения еще не испортились. Тогда, утром, Тарталья с грохотом распахнул входную дверь в собственную квартиру – давать себе ложные надежды, что дома у Мико осталось хоть что-нибудь съедобное после такой пьянки нет смысла. Родители должны были вернуться к обеду, братья заперлись у себя в комнате, а Тоня планировала спать до вечера, поэтому никто не смел им мешать. Скарамучча сидел сонным птенчиком на кухне, катал пальцем по столу катышек из салфетки, и все им было нипочем, совершенно не ясно, как все случилось так резко и непредсказуемо. Вот эта ниточка вьется в руках, завязывается в крепкий узелок, как резко начинает утекать серебристым ручейком из кулака, настолько тонкая и режущая до крови, как леска, что приходится отпустить. Какой момент стал причиной? Поцелуй? Значит, сделал и убежал? В таком случае, Скарамучча не учел того, что у него достаточно власти над Тартальей, как минимум для того, чтобы Чайльд начал крутиться на одном месте, как потерявший хозяина пес, стоило ему только скрыться из виду. Тарталья тяжело вздохнул. Он должен встать и приготовить ужин – первый прием пищи за сегодняшний день – возможно, потом вынести мусор и заодно покурить. В этот раз на счет «три» он точно слезет с дивана, да, нужен всего один рывок. Уже даже родители вернулись с работы, а он к шести вечера еще не позавтракал. В конце концов доползти до кухни ему удалось. Тарталья потянул дверцу на себя и, почти поскользнувшись на мокром полу, открыл холодильник. Нож застучал по дощечке, на сковороде угрожающе зашипело масло и, не справляясь с температурой, обессиленно растеклось по черному покрытию. Утопая в мыслях, он делал все на автопилоте. Неприятно подташнивало от запахов. Нудятина. Сплошная. Противный писк дверного звонка разрезал атмосферу уюта и безмятежности. – Тася, милый, посмотри, кто там! – громко поручила мама и снова закрылась у себя в комнате. Шанс отмазаться от удовольствия ниже плинтуса. Тарталья сегодня выглядит так, будто его переехали фурой и выкинули на помойку, еще и волосы безнадежно грязные. И кому только посчастливится ужаснуться?.. Он нахмурился. Тяжелыми шагами, шаркая тапочками по полу и ленясь даже поднимать ноги, Чайльд подошел к двери и взглянул в глазок, рукой поднимая челку. Мужчина с той стороны мялся, смотрел в маленькую линзу, засунув руки в карманы красных спортивных штанов. Вздох, поворот замка – дверь открылась, разгоняя воздух. – Извините, у вас не найдется двух яиц? Готовим торт дочке на день рождения, а о них, так вышло, забыли… – пробубнил сосед. Грозный огромный мужчина лет пятидесяти, а от неловкости сжался так, что стал вдвое меньше. – Мы отдадим потом новые, отдадим! Тарталья натянуто улыбнулся и кивнул, через секунду аккуратно отдавая ему целых три штуки. – Ой, придумаете еще, – и почему только тогда, когда разговаривает со взрослыми, он начинает строить предложения в стиле деревенских доярок? – Забирайте, мы без трех яиц не умрем. – Ну, не хочется же вас объедать, – он показал кривозубую добрую улыбку. – Дочку вашу тоже поздравляю! И вас тоже! Чайльд потупил глаза. Знает он эту девочку. Они ходят в одну школу, можно сказать, росли в одной компании, гуляя во дворе, только вот младше она его на лет пять точно. Маленькая костлявая блондинка в черном сарафане и грязных туфельках. Она всегда сидела на стойке для выбивания ковров и смотрела на играющих в футбол мальчиков, а как только приходил Тарталья, сразу начинала тереться возле него. Девочку никто не хотел пускать пинать мячик со всеми и она, грустно смотря, просила Тарталью сказать им пару ласковых. Сосед кивнул и громко затопал по лестнице вниз. Только спустя пару секунд Тарталья тихо выдохнул и решил закрыть дверь, только вот в самый последний момент она не захлопнулась: кто-то засунул ботинок в щелку, и древесина глухо стукнула по коже, зажав ее. Тарталья как-то рефлекторно, чтобы не навредить человеку, открывает обратно и чуть не ударяет по лбу непрошенного гостя. Ему нужна секунда, чтобы сосредоточить взгляд и увидеть на пороге никого иного как Скарамуччу. Тот робко, но резко протягивает цветок в прозрачной обертке и стыдливо отводит глаза. Белая роза, на которой еще не успели высохнуть капли от дождя на улице. – Прости меня, я не прав, – протараторил Скарамучча. Тарталья завис. Причем, конкретно завис, к такой ситуации жизнь его точно не готовила. Он сейчас все еще выглядит хуже бездомного. – Чего? – только и смог он спросить. – Excusez-moi. Я снова доставил кучу неприятностей, а ты пытался исправить ситуацию. В моей голове иногда слишком много мыслей, чтобы реагировать на внешний мир, – он опустил голову ниже, и сердце Тартальи сжалось, сейчас он был готов простить ему хоть убийство. Чайльд по-прежнему неподвижно стоял на пороге и растерянным взглядом смотрел то на несчастного француза, то на не менее несчастную розу. – Извини, – снова повторил он. Тарталья слабо улыбнулся, пихая рукой дверь, чтобы она открылась шире. – Входи. Ну как можно не простить? Он не сильно-то и злился. – Кто там? – мама приоткрыла дверь в свою комнату. Только Скарамучча скинул мокрую куртку и берцы, как Тарталья толкнул его в спину и, полностью потерянного, с цветком в руке, потащил на кухню. Нельзя, не дай Бог, чтобы она пришла знакомиться. Он умрет со стыда на месте и не успеет придумать ложь. – Друг заскочил на секунду! Родители спокойно относились к гостям. Здесь и так детский сад, одним больше, одним меньше – да какая уже разница? Только когда Скарамучча сел на диван и уставился на то, как Тарталья бегал со всеми ингредиентами, они немного пришли в себя и собрали мысли в кучу. – Ты пришел поговорить? – Да, – в любой другой ситуации Скарамучча лениво ответил бы на французском, чтобы не напрягаться, сейчас же посчитал это, наверное, грубым. – Будешь есть? – Тарталья не заметил, как Скарамучча оказался рядом и выглянул из-за его плеча. – А что это? – Курица с картошкой и грибами. И все жареное в перспективе. Вдруг Скарамучча улыбнулся, и это было принято за согласие. Спустя полминуты тишины Тарталья спросил. – Эи, – он впервые распробовал эту фамилию. – Скажи мне вот что, – Тарталья прикрыл глаза, взгляд сфокусировался жадно забирающей всю влагу сковородке, по которой лопаткой перемешивались кусочки мяса. Наверное, он понял. Он думал об этом варианте достаточно долго, чтобы какое-то чувство начинало крошиться под ребрами, – Ты заставил себя поцеловать меня? – Он повернул голову к гостю. Скарамучча широко раскрыл глаза, с секунду безмолвно шевелил губами, а потом все же подобрал слова. – Что? Нет-нет! Не думай так, ни за что! – он схватил рукав Чайльда, но тут же отпустил. Тарталья заметил это. – Правда? – говоря елейным голосом, Тарталья любезно улыбнулся. Скарамучча бы не врал? Или врал? Может, врет сам себе? – Я… я хотел. И хочу. Просто это все так триггерно и страшно, что… я просто не разобрался с управлением, получается? – в тот момент он выглядел как котенок. – Что он делал? – Тарталья, я… – Где он трогал? Скарамучча набрал воздуха в легкие и отступил на шаг. Напряженность повисла в воздухе, можно было почувствовать, как замыкается в себе Скарамучча. Тарталья повел руками в разные стороны и с улыбкой «что-и-требовалось-доказать» посмотрел на француза. Молчит о проблемах в тряпку, а сам их почти не решает. Великолепно! Скарамучча сгорбился. – Я тебе расскажу! Расскажу все с начала и до конца, только не у тебя дома. И не сейчас. А потом спрашивай все, что хочешь. Просто мне нужно подготовиться. Так и быть. Тарталья верит всему: он не до конца знает, о чем речь, что происходит, и с чем это едят. – Сейчас мне остается только довериться тебе и посмотреть, что из этого выйдет. Ты не подведешь? Все тело дрогнуло, когда его талию обнял Скарамучча, так чувственно и крепко прижавшись грудью к боку, что Тарталья чуть не уронил эту треклятую лопатку. Его сердце оттаяло целиком и полностью, мир резко перестал раздражать, на лицо упал ангельский свет, а врата в Рай тотчас распахнулись, но он все еще надеялся, что не умрет от тахикардии или от того, что чувствует биение сердца Скарамуччи. Тарталья медленным трепетным движением положил руку ему на спину, кончиками пальцев провел вдоль позвоночника и поцеловал в макушку. Несмотря на все, он счастлив. – Не подведу. Ты свободен в субботу? – После спортзала – да. Скарамучча вопросительно покосился, но спрашивать не стал. Возможно, Тарталья купил абонемент совсем немножко из-за этого маленького чудовища. Когда влюбляешься, хочешь ты того или нет, но что-то, да обязательно сделаешь для этого человека. Можно считать это подарком, но не материальным. – Я тебя встречу, а потом мы пойдем ко мне домой. Я уже придумал кое-что для того, чтобы заодно и поговорить. Я видел, что некоторые устраивают свидание и лепят из воздушного пластилина или рисуют, меняясь холстами каждые десять минут. Скарамучча отошел, чтобы поставить розу в воду. Он из того типа людей, что боится хоть воздух тронуть в гостях, но сейчас, раз ему посчастливилось найти вазу самому, нужно перестать мучить цветок. – Мне кажется, я леплю лучше, чем рисую. – Тогда мы определились, – Скарамучча улыбнулся сам себе. – Удивительно, ты впервые не огрызаешься и не хамишь мне больше пяти минут подряд, – заметил Тарталья, поднимая брови. Вкус еды давно наполнил кухню, наверное, к авантюре скоро привлекутся и другие обитатели квартиры. Жаль, ведь эта идиллия – все, что нужно было Тарталье. Атмосфера мягкая и ленивая. – Я бы радовался на твоем месте, – мягко сказал Скарамучча, звякнув тарелками и подставляя свою под наклоненную сковороду. Накаркал. – О, а это что? – послышался третий голос. Двое мгновенно повернули головы, вытаращились и отошли на шаг друг от друга, будто до этого делали что-то запрещенное. Тоня, заплетая рыжие волосы на ходу и поправляя челку, стриженную ровно, как под линейку, показала пальцем на розу посреди стола. Как только Скарамучча, замерший истуканом, открыл рот, Тарталья выдал первое, что пришло на ум, не позволяя опередить себя: – Это тебе. – От кого? – она непонятливо прищурилась и обошла стул, постукивая ногтями по дереву. Иногда женщины жуткие даже без причины. – От него, – Тарталья морально ударил себя. – Я не мог прийти ни с чем, – он как-то неловко пожал плечами в попытках исправить ситуацию. Тоня придирчиво обвела его фигуру глубокими зелеными глазами, Тарталья мог поклясться, что слышит, как она вычисляет внешние плюсы, минусы и делает выводы. – Это традиция вашего, э-э-э, народа? – она вдруг мило улыбнулась и включила кокетку, аккуратно садясь на стул рядом и закидывая ногу за ногу. – Можно и так сказать, – он мило улыбнулся ей, и Тарталье захотелось мысленно ударить и Скарамуччу. Знал бы он, какой ведьмой бывает его сестра! Вроде всего тринадцать лет, а наглости умещается столько, что удивительно, как она еще не лопнула. Тарталья поставил перед Тоне полную тарелку еды и хлопнул полотенцем по лбу, чтобы меньше выделывалась. Она тотчас тряханула головой и грозно засопела, словно разъяренный шпиц. – Давай, малая, еду получила и вали отсюда. Дай взрослым поговорить. – Тарталья закатил глаза, видимо, нахватался от Скарамуччи. – Нет! А ты мне… – начала кричать она, но снова покосилась на француза и, громко фыркнув от обиды, демонстративно ушла вместе с тарелкой. Напоследок лишь хлопнула ящиком, из которого взяла вилку. Удивительно, что ее удалось так легко выпроводить, видимо, не хотела устраивать драмы перед красивым мальчиком. Скарамучча лишь безучастно проводил ее фигуру взглядом и ухмыльнулся. – Завтра во сколько? – Я тебе напишу.