Open your eyes

Мин вошел в здание, приятно удивляясь. Интерьер был небогатый, вещи старые, но опрятные, пол чистый, нигде нет пыли и грязи. Снаружи дом выглядит так, словно он заброшен и никем не обслуживается уже пару десятков лет, но внутренне пространство вполне походило на приятное помещение. Донхен прошел на кухню, где на кафельном полу лежала разбитая черная тарелка. Сын Донхена, Чимин, побелевший, словно труп, прятал глаза, тихо повторяя, что он не хотел и ему очень жаль. Лицо мужчины наполняется глупой яростью; желваки проявляются на лице, хозяин которого очень плохо справляется с маскировкой эмоций. Он уже хочет что-то прокричать, как его перебивает директор Мин. — Ты хотел удивить меня чем-то, Пак Донхен. Пака словно водой окатили. Он хмуро угукает, а после рычит своему сыну, чтобы тот немедленно шел в комнату. На это Чимин лишь бледнеет, начиная плакать, а Донхен звереет сильнее, отправляя сына в комнату. Директор внимательно наблюдает за сценой, анализируя поведение Чимина. Он ведет себя неестественно для своего возраста. Странно даже. Так, словно Чимин не просто опасается отца, а боится. Животным страхом прорывает его крохотное тельце, когда Донхен начинает злиться. Интересно. — Ну так… Что такого ты можешь мне предложить? — спросил Мин. Донхен кинул взгляд на осколки тарелки, а после на пару капелек красной крови, что остались рядом. Мужчина лишь хмыкнул, приглашая Юна сесть за стол в зале. Сам Юнги неприятно морщится, садясь на стул. Он очень твердый, с неудобной спинкой. Неужели Донхена устраивает? Сам мужчина прочистил горло, а после начал разговор. — Господин Мин, нас с вами обоих интересует этот земельный участок. Возможно, я был немного резок, когда грубил вашим сотрудникам, и за это прошу меня простить. Сами поймите, тяжелая работа, непосильный объем работы по дому, бестолковый сын, тяжелые финсовые… — Донхена останавливает рука директора, поднятая вверх. Он больше не намерен слушать жалобы рыбака. — Мне-то что с того? Ты думаешь, меня интересует твоя бедная и несчастная жизнь? Ближе к делу. Мужчина грозно вздыхает, а после поджимает губы и продолжает. — Я могу вам предложить вместо денег услуги, что может оказать вам мой сын. Он у меня мальчик послушный, выполнит все, что вы скажете. Мин впал в ступор. Он прикладывал все силы, чтобы не показать удивление на своем лице. Его голос стал грубым и низким, а лицо — безжизненным. Левая бровь взметнулась вверх, пока он собирался с мыслями. — Что вы сказали? Донхен улыбнулся, продолжая. — Мой сын, Чимин. Он послушный и милый мальчик. Я могу дать вам попользоваться на… Скажем, месяц. И мы забудем о нашем конфликте и маленькой проблемке. Вам так понравится мой малыш. У него вместо члена очаровательная киска. Такая тугая и нежная, вам она точно понравится! Мин сдержал порыв закрыть рукой рот, чтобы не ахнуть в голос. Пак Донхен — настоящая мразь в облике человека. Монстр с маской на лице. Юнги не был святым, спасателем или еще кем-то, но он точно знал, что Чимина нужно забрать из этого дома. Навсегда. Ни в коем случае нельзя это говорить вслух, ведь тогда мужчина не отдаст Чимина, поэтому надо соглашаться на условия. Благодаря выработанной выдержке Юнги остался хладнокровным и спокойным. Он должен был составить юридический договор — естественно, в свою сторону, чтобы у Донхена не было подозрений. Он сегодня же запросит своих юристов, чтобы те грамотно составили договор. Мужчина натянул на лицо похабную улыбку, понимая, что его тошнит только от имени Донхена. — Я понял тебя. Подготовь мальчика, я завтра заберу его и принесу договор. Просто подпишешь его и все. Пусть он соберет вещи. Я прибуду завтра в семь вечера. Пак улыбнулся, предлагая руку для рукопожатия, на что Мин внутренне морщит лицо, пожимая ее, а после выходит из дома, доставая платок и вытирая руку о него. Что-то заставляет его обернуться назад — чувство невидимое, но вполне сильное. В окне он видит плачущего мальчика, что смотрит на единственный шанс спасения. Чимин не говорит ничего, только плачет, но Юнги уже злится, что не может забрать мальчика сейчас. Он чувствует себя предателем, когда уходит

***

Пак Чимин мечется в агонии, но ему нельзя двигаться. Его отец наносит удар недлинным, но тонким стеком, попадая по уже больному месту. — Папочка, хватит! Пожалуйста! Чимми жаль, только не еще раз! Чимину больно! — малыш горько плачет, мечтая прижать к себе ручки и омыть их солеными каплями слез, чтобы облегчить свою боль. Но ему нельзя. Отец не закончил наказание. Он должен быть наказан еще больше. Когда разъяренный мужчина упивается болью сына, радостно подмечает, что маленькие ступни подозрительно целые. Так нельзя. Надо исправить. — Ты получил справедливое наказание, Пак Чимин. Я еще сжалился. Твои дряхлые руки настолько слабы и уродливы, что не смогли выдержать обычную тарелку. Я должен наказать тебя сорока ударами стеком по ступням, чтобы ты помнил, с какой аккуратностью надо обращаться с вещами, — Пак замахивается стеком. Безвольное тело лежит на кровати отца. На кровати, где раньше спала мама. Сейчас ее место занимает Чимин. Ему не нравится спать тут, но разве его спрашивали? Тем более одному ему страшно, особенно по ночам в грозу. Хотя что может быть страшнее, чем личный монстр под боком? Следы от стека неприятно жгут кожу. Их обрабатывать нельзя, ведь иначе Минни не усвоит наказание. Ему больно не то что ходить, ему двигать конечностями больно. Донхен же убирает плеть в шкаф, становясь возле кровати, придирчиво осматривая сына, а после цокая. — Прекрати играть в умирающего лебедя. Ты прекрасно знаешь, что мне не доставляет особого удовольствия наказывать тебя Ложь. Такая отвратительная ложь. Его нежелание показывает набор из стеков, прутьев, ремней, что всегда лежат в шкафу. Его нежелание показывает запрет медицинских препаратов в доме, синяки и царапины на теле Чимина от очередной шалости Пак Донхена, который просто «соскучился» по сыну. Его нежелание причинить Чимину боль кажется такой же выдумкой, как и мечты мальчика, в которой мама — единственный любящий человек — жива, где Чимин-а счастлив, где его любят по-настоящему, где его любимый заботится о нем, даря ощущение защиты, зная, что ребенок будет купаться в любви и ласке ежесекундно. А самое важное — где нет персонального кошмара Пак Чимина, его отца. — Ты вынуждаешь меня, Чимин. Ты был плохим мальчиком, я тебя наказал, — мужчина снимает футболку, подходя к кровати. — Завтра утром собираешь вещи. Ты уезжаешь на месяц из дома, будешь работать милой шлюшкой у одного очень влиятельного человека. Не опозорь меня, будь послушным мальчиком, как я тебя учил. А самое главное — узнай про его счета. Коды, сроки, названия, все. Ублажай Мин Юнги и не смей показывать ему свою грязную натуру. Иди сюда, я проголодался.

***

Мин приезжает к себе домой ближе к ночи. Он уже обговорил все нюансы и вопросы с юристами, зная, что те свою работу выполнят на отлично. В его поместье горит свет, по холу то и дело бегает прислуга, останавливаясь, чтобы поклониться и поприветствовать вернувшегося господина, а после снова бежать по своим делам. День почти заканчивается, и скоро их отпустят домой. Юнги встречает его главная горничная, в то же время его няня. Кан Мина — одна из самых добрых женщин, которую он только знает — работала с ним, когда была еще совсем молода. Сейчас она все так же прекрасна, как и тогда, только чуть старше и намного опытнее. — Господин Мин, — женщина кланяется в почтительном поклоне. — Вы наконец приехали. Ужин уже в зале. — Мина, ты же знаешь, что можешь называть меня просто Юнги. За ужин спасибо, я должен поговорить с тобой. Мужчина садится за стол, принимаясь за еду. Он берет в руку палочки, начиная поедать одно блюдо за другим. Он большой фанат корейской кухни, поэтому Мине и отданы приказы готовить ее так часто. Поднеся сырный токпокки ко рту, он устало выдыхает, начиная жевать. В зале слышится треск огня, что горит в камине, повсюду слышен запах мандаринов — любимого запаха Юнги — горят свечки. Идиллия и спокойствие. — Мина, к нам скоро должен переехать один… Мальчик. Приготовь ему хорошую комнату. Но есть одно «но». Мне кажется, он немного… Малыш?