Open your eyes

Юнги зачерпывает ложку грибного супа из тарелки, поднося к пухлым губкам, на что обладатель губок с удовольствием открывает рот, наслаждаясь вкусом. Он ест первый раз за весь день и ужасно голоден. Его мальчик так вымотал себя, что он снова в маленьком пространстве, и поэтому Юнги спокойно может называть себя папой при нем. — Чимин-ни, солнышко, скажи папочке, почему ты плакал? Мальчик замирает, поднимая глаза. Почему Чимин-а плакал? Потому что Чимин толстый, уродливый, никчемный, бездарный… Нет, так сказать он не может. Это может разозлить папу, а он этого не хочет. Соврать? Сказать правду? Соврать? Сказать правду? Он не знает! Он не хочет врать, его опекун просто не заслуживает этого. Он так добр к Чимину, а он ведет себя как дрянь! — Что, прости? — до парня доносится голос мужчины. Предельно напряженный голос мужчины. Чимин поднимает взгляд на Мина, замирая от страха. Брови мужчины сведены впереди, скулы напряжены, рот закрыт, желваки играют. Определенно плохо. Очень плохо. — Повтори, что ты только что сказал? Чимин произнес это в слух? Он всего лишь сказал, что является дрянью… О, нет! А если опекун подумал, что глупый Чимин говорит про него? Детскость никуда не исчезает, лишь внутренний ребенок забивается от страха в угол. — Чимин-и жаль! Чимин-и не хотел этого говорить, я не считаю вас таким, я говорил не о вас! — Пак теряет контроль над телом, давая волнению проникать в каждый сантиметр его тела. Все, он все понял и все увидел. Вот он собирает вещи, плачет, садиться в автомобиль и едет к отцу. Но Юнги лишь поднимает бровь, а после обеспокоено оглядывает парня. — Причем здесь я, когда речь идет о тебе? Чимин-и, ты помнишь, что ты сказал мне? Повтори, пожалуйста. Папа ругаться не будет, просто нам с тобой это нужно обговорить. Пак сжимает ладошки до покраснения. Ногти больно впиваются в ладони — так он наказывает себя, так правильно. Он должен говорить с Юнги, но ему чертовски стыдно. Он ненавидит себя. — Чиминни имел ввиду… Чим-Чим дрянь. Я сказал так. Слова выходят тяжело, потому что Чимину невыносимо стыдно и он хочет истерзать всего себя, только бы не знать о своем существовании и не помнить больше ни себя, ни свои слова, ни действия. Ничего. Он не хочет ничего. От размышления его отрывают пальцы Юнги, которые разжимают крохотный кулачок мальчика. Он так сильно впился в свои ладони, что ногти сильно впечатлись в кожу, вставляя глубокиие следы. Но Чимину не больно. Неприятный осадок есть, но уже не больно. Мужчина осторожно растирает ладонь, сгоняя боль с ладони. Движения аккуратны, а глаза полны нескрываемой печали. Ему жалко Минни, а Минни себя больше не жаль, ведь он меньше всех достоин жалости. Мин глубоко вдыхает, понимая, что с мальчиком будет много тем для разговоров и много испытаний, но они сделают это. Вместе. — Малыш, я хочу, чтобы ты сейчас слушал меня внимательно и понимал каждое слово. Я больше не хочу слышать ни от других что-то плохое о тебе, ни от тебя что-то плохое про себя. Никто не смеет обзывать тебя такими грязными словами, даже ты, договорились? — Мин заглядывает в глаза мальчику. Тот плачет. Слезы так и катятся по щеке, и как бы Минни сейчас ни пытался их сдержать, он не может. Мин тянется за салфеткой, когда происходит то, чего он не ожидал. Чимин шарахается к стене, судорожно закрывая лицо, как напуганный котенок, что жмется к стене в ожидании наказания или опасности, но тут лишь слезы и тихая мольба. Юнги не дышит уже тридцать секунд. Это так выбило из него дух, что тот и слóва сказать не в состоянии. Это так странно для него. На него никогда не поднимали руку. Никогда. А перед ним сидит сломанный мальчик, что побит не только родным отцом, но и жизнью. До слуха доносится «Мне так жаль, Минни так жаль! Он больше не будет.» — Чимин-и? — пробует Юнги, но это не работает. Чимин все еще трясется, пытаясь вдохнуть и одновременно шептать слова извинения. — Мальчик мой, давай к папе на ручки? Чимин плачет и, кажется, задыхается. Как же ему жаль. Как же сильно ему сейчас жаль. Гадкие мысли душат его, не давая вдохнуть. Хочется ударить себя, причинить боль, только бы не думать о всем этом. Шепот. Тихий шепот врывается в сознание. — Папа ругаться не будет. Иди ко мне, мальчик мой. Вот он — спусковой крючок. Он больше не будет себя сдерживать. Чимин больше не сможет сдерживаться. Он кидается на руки Юнги, разрешая себе больше не существовать. Распадается в сильных руках на атомы, не желая больше собираться. Все его нутро держалось на гнилых палках, которые наконец-то дали трещину. Он больше таким не будет. Он построит себя заново. Но теперь здесь будут не гнилые палки, а хорошие бетонные стены, которые продержат его в жизнь. Он будет уверенным в себе. Он больше не будет делать себе больно. Он не будет ненавидеть себя, будет любить себя! Но сейчас он хочет просто плакать, вжимаясь в грудь Юнги. Нет. В грудь папы.

***

Просыпаться под звук дождя — вот что приносит маленькое удовольствие Юнги. Ну, знаете, те самые маленькие удовольствия, о которых все знают, но не обращают на них внимание. Проснуться посреди ночи, понимая, что спать еще можно пару часов, иметь аппетит с утра, лечь в теплую кровать и поймать мурашки наслаждения. И одно из них — дождь. Дождь — вполне обычное явление для людей, но не для Юнги. Это что-то, что приносит удовольствие в чистом виде. Что-то похожее на внезапно услышанную любимую песню или горячий напиток в холодный вечер. Совершенно счастливая улыбка озарила лицо мужчины. Слышать, как капли падают на листву — настоящая музыка. Из-за туч за окном темно. Не день, а сказка. Но большее наслаждение вызывает теплое дыхание, что ощущается на шее. Чимин спит на нем уже десять часов, что не может не радовать Мина. Он, конечно, знает, что если люди много спят, то чаще всего хотят уйти от реальности, но он надеется, что его мальчик просто слишком эмоционально вымотан. Снова и снова, Юнги прогоняет всю ситуацию в голове, каждое свое слово, каждое свое действие. Все. Старается найти ошибку, и находит ее только в том, что у Чимина все еще нет психолога, а возможно, и психотерапевта. Юнги смотрит на мальчика и позволяет себе маленькую вольность — протягивает руку, прикасаясь к щеке Пака. Кожа совсем еще юношеская, нежная, мягкая, как бархат. Поцеловать ее хочется, но он не будет. Его Минни еще не готов. Взяв телефон, мужчина пишет Мине, домработнице, чтобы завтрак принесли сюда, прося, чтобы в омлет для Чимина добавили кроме помидор еще и кусочки мяса с сыром. Его мальчик любит сыр, он это знает. Так же отправляет водителя за цветами. Голубые и белые пионы, они так сильно подходят под характер парня, что Юнги не может их не подарить ему. Он оценит, уверен. И, конечно же, вишневый сок. Все, как любит Чимин. Со стороны доносится хриплый, дрожащий голосок. — Юнги?.. — Мальчик отрывает голову от подушки, замечая себя и мужчину в одной кровати. Одетыми, на что рад. Безумно рад. Мин им не воспользовался, хотя мог это сделать с легкостью, поэтому Чимин и рад. Про него подумали, подумали как о человеке, не воспользовались и не бросили на дорогу. О нем позаботились. Ему показали, что его состояние важно. Воспоминания об истерике находят на Пака, поэтому он добавляет. — Мне так жаль! Простите меня, такого точно не повторится. Вы ведь, наверное, так устали с вечера, а тут я. Не хотел вам мешать, и истерика моя была не уместной. Юнги улыбается на слова парня. Это очаровательно, что парень так беспокоится о нем, но это с одной стороны. С другой же, хочется плакать, ведь Пак извиняется перед ним за свою детскость, беззаботность, боль и слезы. А за слезы извиняться точно нельзя. Но они пройдут это. Им придется.