Возвращение Реджинальда Дживса

      Оставив Дживса распаковывать вещи, я вышел прогуляться и задумчиво остановился у склона холма, откуда открывался красивый вид на деревню.       Как я уже говорил, Стэнвик-парк с виду вовсе не похож на обузу, которая невыносимой тяжестью ляжет на плечи Вустера. Если усадьба где-то и разваливается, то руины живописно увиты плющом, как будто так и надо. Есть фонтан со всякими там девицами и кувшинами. Повсюду колосятся тенистые дерева, тут и там — беседки и скамеечки, удобно окружённые кустами. Воздух — закачаешься. Любуясь пейзажем с вершины холма, я даже подумал, что, может, не так и плохо время от времени жить за городом, и, настроившись на лирический лад, попытался вспомнить стихи, которые однажды цитировал Дживс. Что-то там про типа, который собирался строить природе алтарь средь полей, чтобы влезть на него, учиться любви и хохотать над недоброжелателями. Но как только в моей черепушке начали всплывать стихотворные строчки, как в кустах что-то зашуршало, и пред вустеровские очи явился ребёнок мужского пола, оснащённый новенькой фотокамерой.       Дети, мой дорогой читатель, делятся на две категории: одни очень даже ничего, и Вустер готов дать им пенни и потрепать по кудрям, при условии, что кудри не очень сальные. Других стоило удушить подушкой ещё в колыбели. Представший предо мной мясистый экземпляр относился ко второй категории.       — Ты кто такой? — поинтересовался этот несимпатичный малец, вытирая нос рукавом, отчего ни нос, ни рукав чище не стали.       — А?! — поразился я.       — Мам, тут какой-то пучеглазый хлыщ! — подал юный нахал реплику куда-то в сторону. — Я его щёлкну! — и он нацелился в меня фотоаппаратом.       У меня не нашлось слов, чтобы ответить на это чудовищное хамство, и я молча воззрился на юнца, надеясь, что Люцифер хлопнет себя по лбу, скажет «а, так вот о чём я забыл!» и заберёт мальчишку обратно к себе, но ничего подобного не произошло. Щекастое недоразумение ослепило меня вспышкой и продолжило нагло пялиться.       Сзади послышалось трепетное аханье. Так могла бы от избытка чувств ахнуть нежная лань. Я ланей не боюсь, но от этого звука у меня по спине замаршировали мурашки, потому что я вспомнил, кто имел обыкновение так трепетно ахать, и содрогнулся.       За аханьем незамедлительно последовало восклицание:       — Берти! О, Берти!       Задрожав, как бланманже, которое несут к столу и вот-вот пронзят вилкой, я обернулся и увидел перед собой огромные голубые глаза. К северу располагались золотистые кудри и чёрная шляпка, к югу — стройная фигурка и прочие части тела, которые дали мне понять, что передо мной — вдовствующая леди Сидкап, известная некогда под именем Маделен Бассет.       — Маделен! — пискнул я. — Старушка! Э-э-э… Привет-привет-привет!       Она затрепетала и поникла, как маргаритка под солнцем.       — Ах, Берти… Сколько воспоминаний…       Мясистый юнец тем временем озлобленно шмыгнул носом и посмотрел на меня так, что я сразу понял: лучшими друзьями мы не станем.       — Когда ты меня пригласил в своё поместье, — продолжала тем временем леди Сидкап, — я почувствовала, будто сама Судьба шепчет мне на ухо: поезжай, Маделен… поезжай… И вот я вижу, что ты уже подружился с Ланселотом…       Я почувствовал себя, как человек, которому наутро после оживлённой вечеринки друзья рассказывают, как именно он опозорился, а он ни черта не помнит. Разумеется, никаких Маделен я не приглашал, а про Ланселота знаю только то, что он любил короля Артура, а его жена была против (или наоборот). Но preux chevalier не может сказать даме, что он бы скорее пригласил в поместье парочку симпатичных плотоядных гиен, чем её, поэтому я только проблеял:       — Ланселот?..       — Мой сынишка, — прошептала Маделен и сделала попытку возложить материнскую длань на мясистого отрока, однако тот нетерпеливо повёл плечом и не дался. Маделен подняла на меня глаза и снова затрепетала. Её рот приоткрылся, и я сделал логичный вывод, что сейчас последует лепетание. Решив, что с меня хватит и Маделен, и её отпрысков, я сказал:       — А! Совсем забыл! Прости, старушка, срочное дело!       После чего, не дожидаясь ответа, умчался в спальню и упал на грудь к Дживсу, своей единственной отраде.       Не в буквальном смысле, конечно. Я не падаю на грудь к тому, кто уже один раз намекнул, что не желает видеть на своей груди ничего, хотя бы отдаленно напоминающее Вустера.       — Дживс! — воскликнул я, падая в кресло. — Это троянский конь какой-то, а не тётушка! Я открываю врата для неё одной, а она натаскивает полный дом Маделен и юных Сидкапов! Да ещё утверждает, что это я их позвал!       — Прискорбно это слышать, милорд, — посочувствовал Дживс, нежным бризом вея по комнате.       Сидя в кресле, я вспоминал последнюю встречу с сэром Родериком. Вообразите: прилетаю я в ставку третьей дивизии с секретными документами, и первый, кого там вижу, это Родерик Спод без усов и в одних подштанниках.       — А, Спод! — обрадовался я. — Попались, а?       Он повернулся ко мне, медленно багровея.       — Вустер-р-р?! — зарычал он.       — Заигрывания с фашизмом никого до добра не доводит, — наставительно сказал я. — И вот теперь вы у нас в плену!       Спод стал похож на вспыльчивый помидор.       — Вустер!! — завопил он, добавив ещё несколько словечек, которые я не рискну здесь привести, а затем бросился за мной в погоню. Быстро рассмотрев свои варианты, я пустился наутёк. В боксёрском поединке он бы меня непременно одолел, а вот бегаю я гораздо быстрее. Через пять минут я уже сидел на крыше офицерской столовой, а Спод алкал и рыкал внизу, собираясь меня поглотить, но не рискуя лезть наверх. Из его отрывочных восклицаний я понял, что он вовсе не в плену, а командует Двенадцатой механизированной бригадой, а также собирается переломить мне хребет в восемнадцати местах.       Смеркалось. Вечером в столовой была вечеринка, на которую я намеревался попасть, но Спод выражал твёрдое намерение караулить меня хоть до утра. «Что бы посоветовал Дживс?» — подумал я, и тут же на меня снизошёл дух великого человека. Блеснул свет. Я всё понял.       — Спод! — закричал я с крыши. — А ваши ребята знают, что вы носили гадкие усишки, маршировали в чёрных шортах и возглавляли фашистскую организацию?       Спод на глазах растерял всю свою прыть, как лев, загнавший охотника на дерево и вдруг обнаруживший, что друзья охотника тем временем взяли в заложники львицу со львятами.       — Вы ведь никому не расскажете, Вустер? — взмолился он.       — Возьмите назад обещание переломать мне хребет! — потребовал я.       Он так и сделал, и ваш покорный слуга смог наконец-то слезть с крыши и без опаски приблизиться к укрощённому зверю. Оказалось, не такой плохой парень этот Родерик Спод, если узнать его поближе, и мы с ним почти подружились за тот вечер.       Всё это я рассказал Дживсу, и тот слушал меня самым внимательным образом. Никто не умеет слушать так, как Дживс. Не подумайте, что он таращит глаза и восклицает «не может быть!», «да что ты говоришь!» и всё в таком духе, но он весь обращается в слух, задаёт наводящие вопросы и не перебивает вас, чтобы поскорее рассказать анекдот про балерину и водопроводчика. Мы с ним вспомнили лорда Сидкапа и погрустили, что его с нами больше нет — в конце концов взбодрить он умел, как никто — а там уже и время обеда настало.       Даже шедевры великого Анатоля не сделали бы этот обед приятнее, а Анатолей в моём поместье не водилось. На обед было что-то вроде овощей с варёной говядиной, причём корова, судя по всему, скончалась от старости, в окружении любящих правнуков. Оставив попытки прожевать останки престарелого животного, я считал минуты до того момента, как можно будет выпрыгнуть из-за стола и умчаться на волю. Кому в здравом уме захочется обедать с тётушкой Агатой, Маделен Спод и юным Ланселотом?       Последний, к слову, предпринял попытку оживить атмосферу, жестом фокусника вытащив камеру и без предупреждения сфотографировав всех сидящих за столом. Находись на той стороне камеры юный Вустер в коротких штанишках, тётя Агата непременно бы гавкнула, но она, видимо, питала слабость к отрокам, которые могли бы взять не последнее место на конкурсе двойников Гитлера, поэтому только кисло улыбнулась и сказала:       — Ланселот, в следующий раз предупреди, прежде чем решишь сделать снимок.       — Не, — откликнулся малец, — мне для школьного проекта. Надо, чтоб естественно было.       — У него душа художника, — мечтательно вздохнула Маделен.       И разговор пошёл в этом духе, поэтому вы поймёте меня, если я скажу, что под конец обеда уже готов был выброситься в окно столовой, вызвав очередные подозрения в своем душевном нездоровье. Однако, когда обед закончился и Маделен с отпрыском очистили помещение, мои испытания только начались.       — Берти! Останься, — повелела тётушка и расправила плечи. Я знал этот взгляд: именно так она смотрела, прежде чем прочитать очередную лекцию на тему «Берти Вустер — позор благородного семейства». И чего я так ополчился на немецких лётчиков, когда на свете есть тётя Агата? Однако долг племянника есть долг племянника, поэтому я принял изящную позу в кресле.       — Сядь нормально, не сползай, как мокрый носок! — гаркнула тётушка, и я задумался, в каком она чине? Наверное, не ниже капитана! — Берти, я пришла к выводу, что ты не осознаёшь важность своего бремени.       — Бремени? Бремени белого человека? — догадался я, вспомнив стихотворение то ли Бёрнса, то ли Теннисона, то ли ещё кого из любимых Дживсом поэтов. — Как там? «Твой жребий — Бремя Белых…»       — Не неси чушь! — отрезала тётушка, и рука её подозрительно близко подобралась к серебряной пепельнице. — Я, разумеется, говорю о бремени твоего титула. Разве ты не осознаёшь, какую ответственность он накладывает?       Я не понимал, к чему она клонит, поэтому издал дружелюбное восклицание, поощряя её продолжать. Сам себе я при этом напомнил Святого Себастьяна, который с милой улыбкой предлагает воткнуть в себя ещё несколько стрел.       — Не гавкай, — поморщилась тётушка. — Берти, если раньше я говорила, что тебе нужна жена, чтобы сделать из тебя человека, то теперь всё куда серьёзнее. Тебе нужен наследник!       — О господи! — воскликнул я, поймав свои глаза где-то на уровне колен. — Какой ещё наследник, тётушка?!       — Наследник титула! — грозно припечатала чума рода Вустеров. — Слушай меня внимательно: леди Сидкап почему-то довольно высокого о тебе мнения, чего мне никогда не понять…       — Слушайте! — возмутился я и хотел было добавить, что вообще-то довольно много людей придерживаются о вашем покорном слуге высокого мнения, но тётушка так на меня зыркнула, что её взгляд пронзил меня насквозь и высунулся с другой стороны кресла.       — Не перебивай! О боже, — добавила тётя Агата вполголоса и поднесла к лицу руку в кольцах, будто не в силах на меня смотреть. — Так вот: ты сделаешь ей предложение… и если ты сейчас ещё раз гавкнешь, клянусь богом, я брошу в тебя вот этой пепельницей… Ты сделаешь предложение и женишься на ней. Всё ясно?       — Но…       — Не нокай, а отвечай на вопрос. Ты понял, что тебе нужно сделать?       — А…       — Берти!!       В голосе тёти зазвучали опасные нотки, и я вновь почувствовал себя десятилетним мальчиком в штанишках на помочах, который дрожит перед страшной тётей.       — Да, тётя Агата! — пискнул я. Но это был мужественный писк. Так мог бы пискнуть тигр, который знает, что у него в буфетной сидит секретное оружие, которое поможет отыграться.       — Вот сейчас и иди. Маделен пошла прогуляться к реке. Надеюсь, что когда ты вернёшься, вы будете уже помолвлены.       Я открыл было рот, чтобы с достоинством сказать что-то типа «до встречи, тётушка», но она подняла руку жестом регулировщика:       — Нет! Нет. От твоих глупостей у меня заболела голова. Иди.       И я вышел, поскольку за мной следили ястребиные глаза, однако чёрта с два бы я пошёл к реке, где засел отряд Маделен с хомутом наготове! Проявив хитрость, достойную Натти Бампо, я вышел с парадного входа, а потом прокрался к кухне и вошёл в буфетную, где и нашёл отраду своего сердца. Быстро оглядев его, я понял, что он в неплохой форме и может выдержать вустеровские излияния.       — Дживс! — возопил я, снова бросаясь к нему на грудь (разумеется, я снова выражаюсь фигурально). — Теперь меня хотят женить!       — В самом деле, милорд?       — Да! Тётя Агата хочет, чтобы я оставил вас и прилепился к жене своей… Но единственный человек, к которому я хочу прилепиться, это вы!       Тут я осёкся, потому что Кодекс Вустеров воспрещает двусмысленные фразы в отношении камердинеров, которые ни-ни, и с опаской глянул на Дживса, однако судя по его невозмутимому лицу, он воспринял мои слова исключительно в феодальном смысле.       — Вы очень добры, милорд. Мои желания не противоречат вашим, — прожурчал он.       — Вот и придумайте, как меня отсюда вытащить, — резюмировал я. — Есть предложения?       — Пока нет, милорд.       — А жаль! Тётя уже реет, — зловеще сказал я и содрогнулся, как герой готического романа.       — Приложу все усилия, милорд.       Тут в буфетную притрусил дворецкий — сухонький такой старичок, близкий друг короля Артура и Эдуарда Исповедника — и я откланялся.       Памятуя о зловещей участи, которая ждала у реки, я решил подальше держаться от больших водных пространств и вместо этого углубился в липовую аллею позади поместья. Листья тихо шуршали, закатное солнце светило через верхушки деревьев, в общем, царила красотища, наводящая на задумчивый лад и прочищающая мозги, и я подумал: а чего, собственно, я боюсь? Да, я не сторож тётке своей, она вертит мною, как хочет, но ведь языку своему я сторож! Попросту не буду делать предложение Маделен, вот и всё! А тётке навру, что отказала. Тут и к Дживсу обращаться не нужно! Я с благоговением отношусь к гениальному мозгу великого человека, но применять его в этой ситуации — всё равно, что фрахтовать авианосец для рыбалки.       Чувствуя, что с плеч у меня съехала гора, я выпрямился, вдохнул полной грудью и даже начал мурлыкать песенку, когда вдруг увидел на скамейке под липами Маделен. Бедняжка сидела, печально поникнув, и плакала.       Конечно, я растерялся, увидев вражеский отряд не там, где ему полагалось быть, и заподозрил, что разведка предоставила мне неверные сведения, а возможно — даже была подкуплена противником. Однако Кодекс Вустеров не позволяет задать стрекача при виде плачущей дамы. Поэтому я храбро подошёл и сел рядом.       — Маделен! Старушка! Что случилось? Неужто обед был настолько плох?       Я даже зашёл в своём рыцарстве настолько далеко, что решил отвезти её в деревню и накормить приличным обедом в местном пабе, если её и впрямь так огорчила несусветная говядина.       — Ах! — сказала Маделен, подняв на меня затуманенные слезами глаза. — Берти!       — Он самый во плоти, подруга, — дружелюбно откликнулся я. — Можешь поведать дядюшке Бертраму свои горести.       — Ах, Берти!       Признаться, этот однообразный репертуар начал меня утомлять. Попробовала бы для разнообразия что-то типа «Ох, Берти» или «О, Берти!»…       — Ах, Берти! — не свернула она с единожды избранного пути. — Это были слёзы счастья!       — А! — успокоился я. — Ну, слава богу. Я уж думал, что эта говядина…       — Ах, Берти! — она легонько шлёпнула меня перчатками по колену. — Ты всё такой же шутник. Что ж, видимо, от судьбы не убежишь. Я знаю, что всё это время ты любил меня. Я представляла, как ты хранишь мой портрет в своём медальоне и открываешь его, чтобы поцеловать перед каждым полётом…       Для справки: у меня нет ни портрета, ни медальона, и перед полётом я никого не целовал, даже своего механика, хотя вот его точно стоило расцеловать, несмотря на то, что он был вечно перемазан маслом и мазутом. Но не может же рыцарь сказать даме: «Ну и чушь ты несёшь! Какой ещё медальон? Я даже Дживса в медальоне не носил!», поэтому я издал только невнятное восклицание.       — …И теперь, когда Родерика нет… — она испустила легчайший вздох.       — …Ты наконец-то получишь заслуженную награду. О Берти, благороднейший из всех рыцарей! Да, да, да, я стану твоей женой!