1. Узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. — Локи —
Хочу взлететь до небес,
Но не могу оторваться от земли.
Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?
<...>
Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...
Jason Walker, «Down»
Плен. Все началось именно с плена. Безопасность или же защищённость — одна из базовых потребностей любого живого существа: будь то животное, смертный, Бог, асгардец, ледяной великан или кто-либо другой. Локи исключением не являлся, несмотря на то, что он был магом, считался Богом, что в его жилах текла кровь ледяных великанов. Спокойное состояние духа, внутреннее равновесие, уверенность в собственной защищенности от угрозы или опасности… все это было у Локи. Он многое знал и продолжал изучать. Ему было известно огромное количество запретных знаний, магия ластилась к нему подобно ласковому котёнку, а лезвия ножей в его руках способны были создать смертоносной красоты мелодию, вспарывая воздух и плоть противников. Он умел хорошо держать удар. Ловкость, рефлексы, чутьё — все отточено бесконечными тренировками. Конечно, всегда было место для опасности и риска. Но чувство защищённости, уверенность в собственных силах никогда не оставляли его. Все это действительно было. Было. Но… Его лишили оружия. Это не могло ослабить Локи, готового сражаться за самого себя, казалось бы, до последнего вздоха, выгрызать глотки врагам зубами, если придётся, ведь даже без оружия, оставался опасным противником. Вот только на оружии никто останавливаться и не собирался. Его раздели, не оставив даже исподнего, словно в попытке сделать ещё более уязвимым, униженным. «Животные не заслуживают одежды» — вот, что он слышал. И не единожды. Первые четыре дня не было ни воды, ни еды — это истощало. Спать дольше не позволяли, изматывая. Но даже это… лишь верхушка айсберга, в который Локи врезался со всей силы, из-за одной ошибки, из-за собственной самоуверенности. Удары следовали за ударами: руки, ноги, оружие — в ход шло все. После ему, конечно, залечивали раны, чтобы не сдох раньше времени, но потом все начиналось заново. Каждые четыре дня ему давали скудный паек в миске, похожей на собачью. Это была отвратительная на вкус похлёбка — не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно. А потом снова, сводящий болезненными спазмами желудок, голод, иссушающая глотку, жажда. Сначала внутри тлела надежда, что его найдут, отыщут, за ним придут. Кому вообще был нужен отпрыск ледяных великанов? Кормили сказками о том, что сможет унаследовать трон лишь для того, чтобы был послушным, был под контролем — на деле же, всегда оставался не более, чем «военным трофеем». По нему, наверное, даже скорбели, воспринимая падение с моста и возможную смерть, как облегчение. Никто не станет его искать. Никто не придёт. И даже всевидящий Хеймдалль не обратит свой взор на него. Локи остался один. И в какой-то момент уже сам не хотел, чтобы его отыскали, чтобы увидели таким…голым, раздробленным, набрасывающимся на разящую вонью похлёбку с жадностью оголодавшего зверя. Больше не было никакой защиты. Разлетелась вдребезги на множество осколков, которые было уже не собрать воедино, не склеить, как было.
***
Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры, где его держали, заставил, провалившегося в спасительное короткое забытие, Локи вздрогнуть. — Время принимать своё лекарство, жалкое подобие на ледяного великана, — прозвучал знакомый скрипучий голос. Локи не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство». Вот и сейчас чужеродная гнилостная магия подняла под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как асгардец успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас. Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Локи сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце. А после, когда ноги переставали держать, а сознание становилось мутным, словно бы пьяным, его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвили запястья, блокируя собственную магию, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало. Чужие пальцы с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову. — Ну, давай же, великан. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже. Тут его не называли по имени. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным. Но было ли оно вообще? Это имя дали ему не те, кто подарил жизнь.«Если не будешь послушным, будет хуже.»
Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Локи, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать. Даже сейчас Локи пытался сопротивляться. Но проклятая слабость, соединенная с чужой магией, ядом проникая в тело, не позволяла бороться, искушающе шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал! Локи подчинился. С трудом, но раскрыл глаза, хотя веки казались неподъёмными. — Хороший мальчик. Послушный, — холодная ладонь небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри прямо. На мою руку. Локи сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за длинные, серые и по-старчески сморщенные пальцы, что почти музыкально перебирали воздух, ласкали его. Казалось, ещё мгновение… и они извлекут звук. Локи знал, что это, сталкивался с этим с первого дня своего пребывания здесь — сразу после укола в шею и до первого удара. Чужие чары. Они заставляли верить и делать практически все, что им говорят. Он мог этому противостоять. Мог. Его собственная магия была сильнее, но сейчас она заперта отчаянно клокоча внутри. Ещё… ещё нужны воля, чистый разум, концентрация. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Его лишили опорных точек. Не мог сопротивляться. — Ты все будешь осознавать, будешь понимать. Главное в этих чарах не только податливый разум и повторяющееся гипнотическое движение пальцами, но и голос. Ровный и спокойный. Он двигался на Локи монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что оставались внутри. — Но не сможешь сопротивляться. Маг, принадлежащий «Черному Ордену» продолжал говорить. Локи хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к перебирающим воздух пальцам. — После каждого удара ты будешь просить «ещё». Этот тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку. — Ведь ты плохо себя вёл. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание. Рваный вздох сорвался с губ Локи. Первый удар.
«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»
В этот раз это был кнут, вот только состоял из той магии… чёрной, как деготь. Он рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже. Первый удар всегда слабый. Больше жалящий, чем причиняющий реальную боль. Но легче от этого не становилось. — Ещё… — проговорил Локи, смотря в стену невидящим взглядом.
«Хороший мальчик. Послушный.»
Второй удар.
«Но не сможешь сопротивляться.»
Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины. — Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Третий удар.
«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»
Кнут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает бледную с выступающими позвонками спину. Локи сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но асгардец не издаёт ни звука, кроме… — Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Четвертый удар.
«Ведь ты плохо себя вёл.»
И снова ни звука, кроме того, единственного «ещё…». Локи терпит. Терпит несмотря на то, что раны становятся все глубже, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу. — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.
«Хороший мальчик. Послушный.»
Пятый удар.
«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»
Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает Локи не эта. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железом после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить никакой магией, никакими целительными зельями, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности. — Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после седьмого удара. Именно тогда Локи не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь. Чужая рука запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею. — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле. Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим асгардца до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало. — Ещё… — почти просяще. Оглушающе громкий смех, больше похожий на скрежет, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…***
Мерное капанье воды. Совсем тихое, но сейчас оно казалось чем-то оглушающе громким.
«Локи стоял спиной к отцу. Он мог обернуться. Но не хотел. Не хотел видеть глаза того, кто лгал ему каждое мгновение его проклятой жизни, зовя своим сыном, наследником, искусно и низко утаивая правду.
Смешно.
И после всего этого… именно его, Локи, называли Богом Обмана и Хитрости?…
— Кто я?
Такой простой вопрос легко слетел с его языка. Он звучал негромко — почти шепот, в котором таилась надежда на то, что ему позволят хоть раз услышать правду… ту самую правду, которую уже знал без всяких вопросов.
— Ты мой сын.
Ложь. И снова ложь.
Но сказанная так уверенно. В это можно было поверить — неудивительно, что его водили за нос столь долго.»
В камере кроме Локи уже никого не было. Собственный голос сорван от криков. Руки больше не скованы, но разодранные в кровь запястья беспрестанно саднили, становясь напоминаем, что все это не кошмар, не бред воспалённого сознания, а самая, что ни на есть, реальность. Сам же асгардец лежал на холодном полу, прижав колени к животу. Он дрожал. Зубы мелко стучали. И каждая рана на коже, казалось, пылала, буквально горела, разъедающим плоть, огнём. Локи будто бы лежал на ковре из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Действие чар спало, позволяя столкнуться с жестокой действительностью. И воспоминания вонзились в него с силой, что была способна раздробить в мелкое крошево все кости… до единой. От этого не отмахнуться, не забыть. Оставалось лишь лежать со всем тем, что осталось. Вот только… у него не осталось ничего.«Локи, наконец, обернулся, устремив свой взгляд на отца. Вот только теперь его кожа не была привычно бледной. Нет. Синяя. С древними узорами, похожими на диковинную роспись.
— А кто я ещё?
Этот вопрос прозвучал громче, требовательнее, давяще. Это был даже не вопрос в том смысле, в котором принято принимать подобное. Скорее, вызов. Он вспорол звенящий от сгустившегося напряжения воздух, словно кинжал, которые Локи так любил. А сопровождение шло эхо неозвученных резких слов: «Ну, давай же! Скажи это! Хоть раз… хоть раз скажи правду!».
Синева постепенно сходила с кожи.
Локи сделал шаг. Потом ещё один. И ещё.
— В тот день в Йотунхейме ты забрал не только ларец, не так ли? — спросил он, смотря прямо на отца, хотя знал ответ.
Ему было важно это услышать. Услышать то, что уже было известно, несмотря на искусную паутину лжи и притворства, которой его оплетали с самого детства.
Один молчал недолго, словно в попытке тщетно оттянуть момент, когда истина прозвучит, пропитывая своей подлинной уродливой сущностью все вокруг.
— Да, — все же ответил он. — Когда битва закончилась, я вошёл в храм и нашёл там ребёнка. Маленького, как для отпрыска великанов… покинутого, страдающего, брошенного умирать… — продолжил. — Это был сын Лафея.
— Сын Лафея?
— Да.
Наконец, правда.
Она давалась Одину нелегко, будто с трудом выдавливаясь наружу. Чтобы смягчить собственные слова, правитель Асгарда тут же себя оправдывал, обставляя все так, словно его поступок был продиктован добротой и состраданием. Может, и так. Но Локи знал, что было не только это. Никогда не идеализировал отца, как тот же Тор. И в итоге… не ошибся.
— Зачем? — только и спросил сын Лафея. — Ты был по колено в йотунской крови… Зачем ты меня забрал?
И ведь ответ на этот вопрос ему тоже был известен.
— Ты был невинным ребёнком…
Ложь. Снова ложь.
Руки Локи сжимаются в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а на ладонях остаются следы-полумесяцы.»
Где-то раздался жалобный писк — очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. И как он мог так подставиться? Глупая ошибка и от того… непростительная. Локи поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Едкий запах медности крови, влажность, почти лишающая дыхания, сплеталась с гнилью в толстый, невидимый жгут, стягивающий глотку. Локи казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить.«— Нет… Ты забрал меня с какой-то целью, — говорит он с непоколебимой уверенностью. — С какой?
Тишина. Она была густой, тяжелой, концентрированной, вязкой. Неприятно оседала на коже, словно бы окружая плотным и непроницаемым коконом. А ещё… еще тишина трещала — кажется, именно этот звук издавала ткань, если ее натянуть слишком сильно. И этот «треск» с каждым мгновением лишь набирал силу.
— Отвечай! — это Локи буквально прокричал в лицо Одину, который в его глазах уже потерял все свои царственность, недостижимость, становясь обычным стариком, запутавшимся в своих интригах.
И этот крик был переполнен бессилием, злостью и отчаянием — сочился ими. Своими острыми, кривыми краями впивался в Одина в порыве пустить кровь, стереть это отеческое выражение с его царственного лица.
— Я подумал, что мы сможем объединить наши царства, — наконец, заговорил вновь он. — Создать союз. Установить вечный мир. С твоей помощью…
— Что?… — задушено, на выдохе.
Локи знал. Без лишних слов и разъяснений… знал. Однако прозвучавшие слова все равно нанесли сокрушительный удар, выбивая воздух из легких, заставляя глаза против воли увлажниться.
Его использовали.
Всю жизнь растили, как сына, как наследника. Но истина в том, что ему никогда было не стать ни тем, ни другим, несмотря на все попытки заслужить «отцовское» одобрение, признание. Локи навсегда останется лишь вещью, средством для достижения цели. Не больше.
— Но эти планы не сбылись.
— Значит я… похищенный трофей… запертый здесь… до тех пор… пока я тебе не… не пригожусь? — слова давались неожиданно с трудом.
— Ты извращаешь мои слова…
— Ты мог с самого начала сказать, кто я такой! Почему не сказал?!
— Ты мой сын, — прозвучал ответ. — Я хотел всего-лишь уберечь тебя от правды.
— Потому… потому что я одно из чудовищ, которым родители пугают своих детей?!
— Перестань…
— Теперь все встало на свои места! — кричал Локи, не в силах сдержать ту бурю, что разрывала его в клочья изнутри. — Поэтому ты все годы благоволил Тору! Потому что сколько бы ни говорил, как ты меня любишь, ты бы никогда не допустил ледяного великана на трон Асгарда!»
Падение с Радужного моста виделось самым настоящим спасением. Он знал, что выживет — это главное. Чувство скорого освобождения от столь лживых семейных уз… даже дышать было легче. Он не знал, что его ждали. Схватили почти сразу, не дав сделать и вдоха. Глупо подставился. Слишком глупо.
Где он?
Локи лежал на холодном каменном полу и практически не шевелился, лишь чуть вздымающаяся грудь говорила о том, что ещё дышит, ещё жив. Хотя уместнее было бы ко всему добавить слово «пока». Пока ещё дышит. Пока ещё жив. Да, так точнее. Ближе к сути.Сколько он уже тут?
Асгардец не знал, сколько он уже здесь. Локи и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Локи»? Но эта мысль все крепла. Собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу по весне. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.
Зачем он здесь? Для чего?
Чужая магия напитанная зловонием гнили уже нашла своё место в его израненном, покрытом шрамами, теле. Ее шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Ему всего-лишь надо подчиниться. Дать согласие стать одним из детей Таноса. Зачем он все ещё сопротивляется? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не склонить голову? Почему не назвать Таноса своим отцом… своим хозяином?
Кто он?
Отец… У него уже были отцы. Двое. И оба использовали его в своих целях. Хотел убить обоих. Отомстить. До сих пор в памяти сохранился обрывок, осколок воспоминания, в котором его магия одним ударом оборвала жизнь его отца по плоти и крови. Ни жалости. Ни сожалений. Почему?… Так и должно было случиться. Слабый всегда падает на колени перед более сильным — этот урок усвоил ещё в детстве. Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Локи был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну. Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Локи не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Локи был уверен, что не слаб, никогда не был слабым… даже больше того, ненавидел слабость, презирал ее как в себе, так и в других. Кто он?«Ты искусный лжец, брат. Всегда им был.»
Голос кажется почти чужим, незнакомым. Но Локи узнает его. Не может не узнать даже тогда, когда собственное имя почти стёрлось из памяти. Кто он? Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… Первые трещины стали появляться. Был ли Локи? Асгардец попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол. Он был. И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой. Всегда был. Локи попытался снова. И снова… тщетно. Есть и будет. Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки. Локи развернулся к стене, прислоняясь к холодному бетону своим лбом. Вдох. Выдох. Он пытался успокоиться, взять себя в руки. Не получалось, не выходило.
Кто он?
Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.
Кулак все врезался и врезался в стену, пока на бетоне не появились следы крови. А потом, будто бы его ноги враз обессилели, он рухнул на пол. Коротко остриженные ногти беспомощно скребли бетон.***
«Локи получил свободу — временную, ограниченную, эфемерную. Но этого было достаточно. Было достаточно выйти из камеры — именно этого добивался. Именно по этой причине склонил голову. Нет, не проигрыш, не добровольная сдача. Временное отступление, тактический ход.
И ему пришлось сжать зубы и служить. От этого концентрированная ярость вставала комом в горле, который не проглотить. Но выбора не было. Необходимо было подарить ощущение власти над собой, чтобы выжить, чтобы заслужить доверие, чтобы узнать чужие планы. Все просто. Но мало кто знал, как тяжело Локи это давалось из раза в раз лишь с видимостью естественности и поразительной легкости. Внутри асгардец каждый такой раз задыхался в собственном бессилии, убеждая себя, что так или иначе все закончится, он заберёт то, что ему причитается, украдёт, убьёт, но сделает так, что каждый поклон, каждая унизительная реплика вернётся титану, когда он окажется в том же положении уже у его ног и… не-е-ет, он не будет милосердным, точно не будет.
— Читаури теряют терпение…
Локи против воли напрягся. Слишком знаком был голос, что звучал за мгновение до того, как на его теле появлялась новая рана, слишком свежи воспоминания… С ним говорил Эбеновый Зоб.
Нет, асгардец не вздрогнул, не сдвинулся с места, не отступил. Но все его тело будто закаменело, инстинктивно готовясь защититься или уклониться. Линия плеч натянулась подобного тетиве лука — стоит тронуть, зазвенит.
Неприятно. Этот голос будто стал лишним напоминанием того, что Локи виделся им животным, диким зверем, которому могли свернуть шею за одну единственную ошибку. Хотелось ухватить чужое горло, сжать его пальцами, пока не прозвучит хруст, отнимая дыхание у этого мага, как он того и заслуживал за содеянное…
Но…
— Пусть будут наготове, — и в голове Локи звучала покорность, готовность следовать указаниям. — Я поведу их в славную битву.
— Битва? — насмешливое в ответ. — С ничтожной сворой земных сил?
Видимо, Зоб откровенно плохо играл в шахматы или и вовсе не знал о существовании этой игры. Ведь иначе ему было бы известно, что даже слабая пешка могла изменить ход целого сражения в корне. А Локи уже расставил нужные «фигуры» на расчерченном клетками столе против своих недругов. Осталось лишь не совершить ошибку…
— Славная, но недолгая…
— Если твои силы окажутся столь непобедимы, как ты говоришь, — продолжил асгардец.
— Ты смеешь сомневаться?! Сомневаться в том, кто вручил тебе скипетр, кто дал тебе древнее знание и цель, когда ты был разгромлен и изгнан?!
Этот голос ему был тоже хорошо знаком. Ронан Обвинитель — еще один последователь безумного титана.
— Я был царем! — вырывается у Локи прежде, чем получается замолчать или обдумать услышанное.
— Твои амбиции жалки. И происходят из детских обид, — вновь заговорил Зоб. — Мы смотрим дальше Земли! На великие миры, куда тессеракт откроет путь…
— У вас нет пока тессеракта…
Эти слова его «хозяевам» явно не понравились.
— Я не угрожаю, — все же смягчил прозвучавший факт Локи. — Но пока я не отворю дверь, не стану повелителем вашей армии, ты его не получишь.
— Запомни… если проиграешь, асгардец, а тессеракт окажется потерян для нас, не найдется такого царства, такой ничтожной и жалкой планеты, пещеры, в которой ты сможешь укрыться, — голос Зоба, кажется, пробирался под кожу, обжигая нутро одним своим мерзким звучанием. — Думаешь, ты познал боль? В руках у нас… ты будешь мечтать… о той сладкой боли…»
Этого не было. Все ложь. Но сон слишком реальный, чтобы оставлять место для сомнений. Локи не знал, сколько прошло со дня заточения — здесь время текло иначе. Само ощущение времени будто бы истратило всякую ценность. Камера буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась сквозь решётку от границ непреодолимых магических барьеров, что окружали пленника со всех сторон и были гораздо прочнее любых клеток и решёток. И этот не слишком яркий свет дарил видимость лишь настила, что заменил кровать, на котором и лежал Локи. Его затылок буквально впечатался в чуть подвёрнутый с края настил, в то время как черные волосы разметались по нему. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал. Пускай тяжело, почти бесшумно. Но… дышал. Все-таки дышал.«Едва заслышав грозу, Локи знал, что последует за ней. А это значит, у него получилось привлечь внимание своей «семьи» — Тор явился, наконец.
Уже через мгновение рука брата сжимала горло, а в ушах свистел ветер. Впрочем, полёт долго не продлился. Хотя приземление вышло жёстким… прямо на спину, где были ещё не зажившие раны. Локи хрипло рассмеялся, лишь бы не позволить себе издать болезненный стон, не показать, насколько сейчас слаб и уязвим.
— Где тессеракт?
И это все, что Тор хотел знать? Это единственный вопрос, что у него был?
Локи насмехался над братом, старательно игнорируя саднящую в глубине боль. Не этот вопрос он надеялся услышать, хотя вряд ли признался бы в этом даже самому себе.
— И я по тебе скучал, — даже усмехнулся, но вставать не спешил, так и продолжив лежать на спине — сил было не так уж и много.
— Думаешь, я в игры играть пришёл?!
— Сказал бы «спасибо»… — спина, испещрённая шрамами, горела огнём. — Без радужного моста Всеотец потратил бы много энергии, чтобы переправить тебя сюда… — с трудом, но встать получилось. — …на твою любимую Землю.
Руки брата стискивают ворот плаща. Крупная ладонь, гораздо крупнее его собственной, оказывается на шее, прижимаясь к коже. Жест должен был подарить родное тепло, но на деле лишь ранит, ядовитым лезвием проникая под кожу, вспарывая.
Рваный выдох на грани слышимости.
Тор не замечает бледности щёк Локи, не слышит его сбитого, надсадного дыхания, не видит напряжённость и скованность истощенного тела, пронзённого, сведенного болезненной судорогой. Он никогда ничего не видел, не замечал, не слышал. Не стоило и надеяться на обратное.
А ведь Локи ждал… там… лежа на холодном полу, ждал… Зря. Не стоило. Не нужно было. Не имело смысла.
— Я думал, ты умер… — наконец, Тор сказал то, с чего и должен был начать.
Но Тессеракт… оказался важнее. Почти забавно. Почти иронично.
— Ты скорбел?
И в этом вопросе чувствовался вызов, перевитый отчаянием, отголосками страха и эхом тех самых глупых надежд, за которые так держался в той камере.
Да, он хотел задать вопросы, ответы на которые уже были известны. Но ему хотелось удостовериться в своей правоте, даже если после услышанного привычная боль затопит не только тело, но и то, что было гораздо глубже.
— Все скорбели, — отвечает брат.
Это был первый удар. А больше было и не нужно.
Локи дрогнул от этих слов. Воздух со свистящим едва слышным звуком на резком выдохе покинул легкие.
Они скорбели.
Они поверили, что Локи погиб, хотя тот и раньше проворачивал трюк с собственной смертью, который не всегда отличался достоверностью. Поверили, не допустив и мгновения сомнений, надежды, что тот мог быть жив, мог надеяться на них, мог ждать их.
Они скорбели. Скорбели, пока Локи обнаженным лежал на каменном полу своей камеры, подобно животному, пока кнут врезался в его тело, пуская кровь, пока умирал настолько часто, что стал сомневаться, что вообще еще жив. Даже собственное имя почти стерлось из памяти. Они скорбели. Не искали. Скорбели. Ведь так… было проще.
— Наш отец…
— Твой… отец, — оборвал его на полуслове Локи.
И… вырвался из хватки брата, отходя от него. Расстояние сейчас было необходимо… гораздо больше, чем воздух, который сейчас больше походил на битое стекло, забивающие легкие с каждым новых вздохом. Мелкие осколки… казалось, он состоял из них.
— Он сказал тебе, кто мои родители, верно?
— Мы выросли вместе! Вместе играли! Вместе шли в бой! Ты забыл все это? — речи Тора всегда отличались особой наивностью, вышколенной раздражающей до зубного скрежета идеальностью… слишком громко.
— Я помню себя тенью… отброшенной лучами твоего величия, — все же отозвался Локи. — Я помню, как ты швырнул меня на дно бездны… того, кто был достоин короны!
Как ни пытался сдержать боль, рвущуюся, казалось бы, из самого нутра, но ее отзвуки все равно пропитывали его слова. Не из-за трона, который никогда бы ему не принадлежал, ведь Локи не сын Одина по крови, а из-за того, что и так знал, но теперь услышал, убедился самолично.
— И ты решил погубить дорогой мне мир в отместку за своё унижение? Нет! Ты не посмеешь! — продолжал тем временем Тор. — Земля находится под моей защитой!
И эти слова оказались встречены смехом.
Защитник? Тор даже не подозревал о существовании Черного ордена и… тем более, не знал об их планах нападения на свою любимую Землю, не знал, где последние годы провел его собственный брат. Впрочем, наверное, эти смертные и заслужили подобного защитника, которому нельзя позволять защищать ничего и никого — все равно не справится.
— Да, и у тебя это немыслимо хорошо получается! — с ядовитой усмешкой проговорил Локи. — Люди стадами забивают друг друга, пока ты бросаешься звенящими пустотой речами о защите!
Но Тор… снова не услышал. Он слышал лишь себя. А его руки схватили «брата» за плечи, сжимая.
— Забудь о тессеракте! Забудь об отравляющей разум мечте! — прокричал ему в лицо громовержец, видимо, в попытке достучаться. — Вернись домой!
Был слух… что Локи не испытывал эмоций, чувств. Порой так и было. Даже он сам пытался себя в этом убедить. И получалось. Верил в это настолько, что этот слух почти стал правдой. Но… Именно что почти. Чувства от этого не канули в небытие.
И вот сейчас прозвучавшее «вернись домой!» скрутило все внутри него неразрывным жёстким узлом, наполняя его, перехватывая спасительный воздух, забивая глотку.
Кулаки непроизвольно сжались. Ногти впились в кожу ладоней. Честно? Хотелось закричать! Злость буквально сжигала его изнутри и не хватило бы всего этого чертового дождя, что лил с небес, чтобы затушить его. Локи горел. Внутри. Он сжал зубы до скрипа, но не позволил ни единому всполоху прорваться наружу.
— У меня… нет… дома…»
Этого не было. Никак не могло случиться. Но Локи будто по кусочкам проживал ещё неизвестную ему жизнь, сопротивляясь каждому новому подсмотренному осколку. Локи не часто снились сны, даже редко. Спокойная и непроницаемая тьма была его вечным спутником, что защищал его разум от ночных грёз. Но… не в этот раз. Не сейчас. Сон все же просочился, минуя все барьеры, подсвеченный тусклым светом. И было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Даже боги обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Локи внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал. Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы асгардец не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.«После поражения смертным, которым помогал Тор, Великий Один встретил Локи на троне и в блеске своих царских доспехов — подобного блеска в Асгарде было слишком много… он не грел, не радовал, не вдохновлял, лишь неприятно резал по глазам, силясь оставить шрамы, ослепить. Всеотец смотрел сверху вниз без капли отцовского радушия, как и… всегда.
— Ты был рождён, чтобы умереть! Тихо сгинуть на ледяных скалах! Не прояви я жалость… никто и никогда не узнал бы о тебе.
Именно это и стало приговором.
А Локи смотрел снизу вверх и вспоминал только слова Тора, сказанные ещё тогда в Мидгарде на скале. И сейчас по словам отца, что прозвучали приговором, было видно, что никакой скорби не было и впомине, как и радости от встречи с живым сыном.
Возможно, в детстве Локи бы ещё сорвался в мольбы о том, чтобы отец передумал, но что тогда, что сейчас… они столкнулись бы с глухой стеной безразличия, разлетаясь на тысячи осколков битого стекла, что оглушающим звоном отдавались бы в ушах, заостренными краями разрезая кожу. Отцовское сердце не дрогнуло сейчас. Не сжалилось. Не пощадило. Он смотрел на Локи сверху вниз, обжигая холодом. Сейчас перед ним не было отца, не было мужчины, что забрал его с ледяных скал. Лишь царь Асгарда… и никто более. А его слова: «Ты был рождён, чтобы умереть! Тихо сгинуть на ледяных скалах! Не прояви я жалость… никто и никогда не узнал бы о тебе.» прошлись по Локи каленным железом, оставляя клеймо, но не на плоти, а глубже. Впрочем, иного он и не ждал. Был готов к этому. Можно даже сказать, что это был его сознательный выбор. Поэтому не было ни просьб, ни мольбы. Локи со смирением принял свою участь.»
Рваный выдох сорвался с губ мужчины. Но сам Локи не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на настиле. И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению. Эти осколки бесчисленных сновидений впиваются в разум, рвут его безжалостнее чужой магии. Внутренне Локи понимает, что именно видит, вот только все ещё противиться, отчаянно не желая принимать то, что показалось из-за занавеса.«Удушающая усталость плотным коконом окутывала тело. Зловоние слабости и бессилия для Локи было чем-то недопустимым со времён плена, особенно сейчас, когда на карту оказалось поставлено слишком многое. И он не терпел слабость, особенно свою собственную. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным.
— Я приглашал тебя в свои ряды. Одарил тебя милостью, признав твои таланты. Но ты отверг мою милость, — сказал Танос. — Это твоя ошибка. Ничья больше, — продолжал он. — За неправильный выбор всегда нужно платить, — и в этих словах читался приговор. — Ты слишком слаб.
Слаб…
Он и правда был жалким. Жалким, слабым, грязным, ничтожным… Это убивало, душило, выворачивало наизнанку.
Голос Таноса словно бы метался в его голове, эхом отскакивая от стен черепной коробки, грозя пробить ее насквозь. Там, внутри… он менялся, искажался. То холодный, то насмешливый, а другой был тихий, а еще и слишком громкий. Голосов было слишком много. Титана было много. Один смешивался с другим, второй с третьим, а потом с четвертым, сливаясь в практически не различаемый шум, который оглушал. Хотелось зажать уши в надежде хоть как-то его заглушить. Но… Тщетно.
Рука титана тем временем сжимала горло с непостижимой силой, так, что не сбежать, не вырваться — холод проклятой перчатки обжигал кожу. Но Локи и не пытался. Даже если бы вдруг захотел, у него не было на это сил — их просто не осталось.
Что чувствует любое живое существо, бог это или человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.
— Больше не воскреснешь, — были последние слова, которые услышал Локи.
И последним приходит… холод.»
Он… умер?.. Где он? Место было совершенно незнакомым. Это даже не земля. Корабль. Это большой корабль. Как Локи оказался здесь? Мертвые тела были повсюду. Он не помнил, как все пришло к этому, не помнил, как оказался здесь. Но это и не важно. Перед глазами были лишь лица воинов, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, не одарят лаской жён — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодной земле, а их неподвижные взгляды остановились на том, кто был виноват в их смерти, на том, кто… совершил ошибку. И брат… брат тоже был здесь. Он стоял на коленях. Тор никогда не опускался на колени, но сейчас… Локи резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон. Нет, этого не было. Он… в заточении у «Чёрного Ордена». Не на корабле. Этого не было. Как не было и нападения на Мидград, поражения. Локи все ещё в заточении у «Чёрного Ордена». У «Чёрного Ордена». Все ещё в заточении.
«Локи тут не было. Он уже умер — это осознавалось особенно четко. После смерти наступает тьма? Да. Так и должно было быть. Но… асгардец все равно продолжал видеть все, даже несмотря на собственную смерть, как безмолвный свидетель, который не в силах ничего изменить.
«Это твоя ошибка. Ничья больше.»
Слова Таноса вгрызались в истощённый разум, пока перед взором все ещё стояли воспоминания с поля боя, воспоминания о неподвижных, поблекших глазах асгардцких воинов — именно их жизни и стали ценой за его ошибку.
«Ты слаб.»
Вокруг были незнакомцы. Локи не знал их, не встречал ни разу за всю за свою долгую жизнь. Единственное знакомое лицо — Старк, знакомый по другим фрагментам, осколкам раздробленных сновидений. Но его броня… она была другой, а на его лице монументальными трещинами зияли морщины.»
Сколько времени прошло с той встречи на площади, где смертные смиренно стояли на коленях? Где они? Место вновь оказалось совершенно незнакомым. Как они оказались здесь… на мертвой и безжизненности планете? Нет. Все не так. Все неправильно. Он Локи. Локи. Он… в заточении у «Чёрного Ордена». Не на мертвой планете. Нет Старка. Нет всех этих незнакомых смертных. Все не так. Все неправильно.«А смертные продолжали говорить. Они говорили о Таносе — Локи понадобилось немного времени, чтобы разобраться, о чем шла речь.
— Итак… излагаю план. Намётки в общих чертах. Все предельно просто, — взял слова Старк. — Заманить и навалять. Без церемоний и расшаркиваний забрать камни.
Все не так. Все неправильно. Это даже на план не было похоже. С Таносом не справиться так просто. Локи слишком хорошо это знал — до сих пор будто бы ощущал его хватку на своей шеи. А ещё… понимал, что Старк тоже это знал. Но других вариантов не было, смертный слишком устал. А рядом не было тех, кому без колебаний подставил бы свою спину. Бок о бок стояли незнакомцы, которые не слушали, не видели настоящей картины, те, кому нельзя было довериться, на кого невозможно положиться.
Локи словно бы призраком парил меж ними без возможности почувствовать хоть что-то. Мог лишь видеть и слушать. Большего ничего.
«Ты слаб.»
Локи вздохнул, позволяя себе прикрыть глаза на мгновение. Но голос Таноса в голове никак не хотел замолкать.
Тем временем чародей, что тоже был с ними, наконец, заговорил…
— Я ускорил время. Просмотрел все варианты будущего, чтобы оценить все вероятные исходы конфликта. Их было четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять. Но победный… один.»
Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, мужчина на кровати вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И тусклому свету от магических барьеров было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.
«Локи будто затягивало в самый настоящий водоворот, тянуло к самому дну. И как ни пытался вырваться, не получалось.
«Это твоя ошибка. Ничья больше.»
Лопатки обожгло болью от столкновения с землей. Но не той привычной. Эта земля была чёрной, с неестественным синим отливом, словно мертвая. Локи перевернулся набок, с трудом поднимаясь на ноги. Его взгляд видел все вокруг фрагментарно: цеплялся за разломанный щит, брошенный, разбитый молот брата и знакомую броню, в которой был смертный с остекленевшими глазами, а на руке поблескивали камни бесконечности… могущественные, но невыносимо жестокие.
«Ты слаб.»
Он не смог. Не смог… помешать, остановить, переиграть. Ничего не смог. Локи ошибся. И эта его ошибка дорого стоила.»
Локи проснулся с собственным хриплым стоном собственного бессилия, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди. И это был не единственный раз, далеко не единственный. Ночь за ночью… ночь за ночью все повторялось, менялось лишь увиденное, словно бы иссушая Локи изнутри, выпивая его глоток за глотком, подкрепляя те пытки, что продолжались и не имели конца. Каждую ночь Локи неизменно погружался в сны слишком глубоко, чтобы все это можно было назвать просто… снами. Каждую ночь его падение продолжалось: падал и падал в настолько тёмные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал. И неизменно просыпался с собственным хриплым стоном или криком, осевшим на потрескавшихся губах, резко распахивая глаза. Возможно, и вовсе бы потерял разум, но каждый раз с каким-то неосознанным отчаянием впивался в единственное знакомое лицо… в лицо Старка, смертного, которого в реальной жизни даже не встречал — только это помогло удержать, не заплутать в паутине, сотканной из золотистых нитей, и не потерять себя. Понадобилось время, чтобы понять, что это не просто сны. Что тогда? Стефан Стрэндж — за огромное количество «снов» с ним удалось узнать его имя — видел четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять вариантов будущего? Локи узрел больше, прожил больше. И в каждом из таких видений он так или иначе находил свою смерть, умирая раз за разом… прямо как тогда… на каменном полу. Ничего из того, что асгардец увидел, ещё не произошло. Но даже так, невозможно было все это назвать именно видениями, пророчествами. Нет, это были обломки и огрызки чего-то цельного, но разорванного, разломанного, запутанного и многослойного, что не понять и не разобрать. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум лишь твердил о своеобразной ошибке, ведь информации критически не хватало, как и опыта, ведь у Локи никогда не было пророческого дара… да, он умел видеть чужие души и истину, был способен с легкостью отличить правду от лжи, но это… это иное. Единственное, что ему оказалось известно совершенно точно: смертные столкнутся с Таносом, пусть и не в ближайшем будущем, но это произойдёт. Честно? Первым порывом Локи было сдаться Таносу, а после сбежать, оказаться подальше от всего, затаиться где-то и переждать бурю. Ведь он никогда не стремился к почетному званию героя на всех парах, в отличие от своего брата. Не просил этого. Не хотел. Никогда не хотел. Просто не подходил для этого. Поэтому не видел в желании спасти собственную жизнь что-то плохое и в корне неправильное. Вот только…«Запомни… не найдется такого царства, такой ничтожной и жалкой планеты, пещеры, в которой ты сможешь укрыться. Думаешь, ты познал боль? В руках у нас… ты будешь мечтать… о той сладкой боли…»
Голос Зоба все ещё эхом отдавался внутри, пробравшись под кожу вместе с его магией, обжигая нутро одним своим мерзким звучанием. «Укрыться и переждать» не выйдет. Бежать некуда — Локи осознавал это с болезненной чёткостью. Если сделает это… его найдут. Найдут по следу магии. Мысль о собственной кончине, которую не раз видел в собственных видениях тоже не давала покоя. И осознание, как удар поддых: раны еще не затянулись до конца, магия не восстановилась полностью — если захочет сбежать, не сможет уйти далеко, не только потому, что его найдут, а просто… не сможет. Локи не знал, сколько прошло времени. И сколько мысленных шахматных партий провёл с самим собой, ища хоть какой-нибудь выход, шанс для себя. Но в одной из таких партий его указательный и большой пальцы подцепили «ферзя». И именно в этот момент его пронзило догадкой… даже не так, скорее, это было практически самым настоящим озарением. Эта шахматная фигура буквально вонзилась в асгардца крюком. Ему необходим этот смертный. Да. Тот самый смертный. Именно он чаще других мелькал в его видениях, став своеобразным ключом ко всем возможным изменениям. В природе этого смертного, в самой его сути, буквально прописана возможность ломать чужие планы, перекраивать их под себя. А ещё нужны были камни. Слишком большой размах? Опасно? Героически? Может быть. Но асгардец был один из немногих, кто слышал камни. Он мог их найти. Способен был защитить себя и уйти из-под удара хотя бы на время поисков. И не было в этом ничего героического. Локи все еще хотел остаться в живых, все еще хотел комфорта, все еще хотел мести Таносу — не позволить ему победить… прекрасно удовлетворяло все пункты. Вот только… задуманное не было простым…***
Ждал ли он Фриггу? Нет. Её не могло здесь быть. Но её призрачная фигура сотканная из многослойных видений не стала чем-то удивительным, все больше походило на закономерность. Локи был даже рад. Ему необходимо было поговорить… именно с ней, хоть её и не могло здесь быть. — …мне нужно принять решение… Что говорят твои Боги? Локи, когда юность ярким огнём горела внутри, терзала необъятность вечности. И потому он задавался вопросом, услышат ли потомки о его деяниях, будут ли помнить его имя, когда он уйдет — наверное, подобное в голове было у каждого, грезившего славой от сражений, великих свершений. Но сейчас… сейчас ему хотелось жить, выжить — это желание было сильнее грёз о вечной славе, победах, великих свершений. Локи был опутан сомнениями — те осели на коже подобно паутине, сковывая по рукам и ногам, проникая глубже, оплетая рёбра, стягивая их. Нехватка воздуха — вот, что ощущал асгардец. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние никак нельзя было оправдать сторонними причинами. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. — Оставшись дома, ты сгинешь… — начала говорить та, кого он долгое время считал матерью, после пары минут затишья, отведя взгляд в сторону, смотря вдаль. — Ты не возьмёшь в жены юную деву, не будет детей, — повернулась к Локи и посмотрела прямо на него. — Твоё имя забудут… — подошла ближе. — Свершив же задуманное, ты обретёшь славу. Твоё имя останется в веках. Но… сделав это… — ее рука с неожиданной нежностью, почти теплом, прикоснулась к его щеке, призрачное касание было почти физически ощутимо. — …ты не вернёшься, — большой палец огладил холодную кожу Локи. — Мне не ведом конец твоего пути. Тебе тоже, хоть ты и узрел достаточно много. Плетение судеб ещё не окончено, каждый новый поворот зависит слишком от многого и лишь боги… Локи отвернулся — материнская рука невесомо соскользнула с его щеки. Он запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно асгардец оказался перед проблемой, которую так просто не решить. — Раз твои Боги не твердят во весь голос о моей скорой кончине на чужой земле, так пусть же мое имя останется в веках… Он не верил ее Богам. Верил в возможность и способность разума использовать ее, верил в собственные руки. Но не в Богов. Не в них. Хотя для смертных сам являлся Богом. — Пусть тебя хранят Боги, в которых ты не веришь, — донесся до него голос матери. — Прощай… — но последнего он так и не услышал.
