The Gordian Knot

             

Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.

«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.

             

«Отец, отец…»

      

«Ты был рождён, чтобы умереть! Тихо сгинуть на ледяных скалах! Не прояви я жалость… никто и никогда не узнал бы о тебе.»

      

       Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь снежные облака, ласкающий сухие ветви спящих деревьев, рождал причудливую, мрачную в своих ломаных линиях, роспись на девственно белом снегу. Холод, собирающийся в мириады белоснежных крупинок, рассыпался перед Локи слепящими отсветами. Под холодным и пронизывающим ветром, что своим свистом создавал уникальную мелодию, поддерживаемую стонами и скрипом дрожащих ветвей и танцующими в вихре снежинок, Локи изумрудных одеждах, казался чем-то естественным — тени ветвей и вовсе будто бы тянулись к нему по белому полотну снега, связывая, напитывая силуэт дрожащими, неверными тенями, и стоило ему его коснуться, как они обращались первородной и стылой тьмой. Это было не так давно… а казалось, словно в другой жизни.              

«Брат, брат…»

      

«Ты искусный лжец, брат. Всегда им был.»

              Заснеженные горные хребты Йотунхейма, замерзшая гладь озер, застывший во времени поток рек. Снежные бури, тяжелый снег, пробирающий до самого нутра холод… Локи не питает особой любви к родным по крови землям, не может отрицать как здешняя действительность обращается в нечто непостижимое, бесконечно прекрасное, неповторимое. И ему самому уже не ступить в зимние сады, не ощутить, как под ногами хрустит снег, как мороз приятно колет щеки. Слишком поздно.        Казалось, еще вдох назад рядом был Тор. Они, как братья, могли пожать друг другу руки. Но мрак плена сомкнулся, подводя свою фатальную черту.         Тор скорбел. Он скорбел где-то там, заранее похоронив для себя Локи, даже не попытавшись его найти. Видениям не верить не получалось. В конце концов, именно они и не позволили опустить руки.              

«Это твоя ошибка. Ничья больше.»

      

«За неправильный выбор всегда нужно платить.» 

      

«Ты слишком слаб.»

              Локи знал, что сегодня умрет.              Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин, ведь Танос здесь и сейчас не собирался лишать его жизни. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда находил способ выжить. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока — слышал клацанье оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть.              Локи смог докопаться до сути, выяснить, что именно готовило для него будущее. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Локи предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Локи.              Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в этой камере.              Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тому же Тору, что до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность и пресловутый героизм. Словно все так и должно было быть с самого начала: «Злодеям всегда все возвращается, верно?». Хотя ещё до плена Локи бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил это глупое существо нечитаемым взглядом.              И когда Локи дорисовывает собственной кровью последний символ рунного круга, взывая к Гекате, той, что считается олицетворением самой магии, чтобы получить её силы для ритуала, ведь его собственные скованы, понимает, что ему не сбежать — круг вспыхивает чёрным пламенем и исчезает, будто его и не было, не позволяя другим узнать, что именно произошло в камере асгардца. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Его неостановимой силой затягивает туда, куда не нет хода живым. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете огнем.               Он умирает.              Жарко. Так невыносимо жарко.              Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Локи не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Локи знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох.              Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие, прямо как в одном из видений. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкого небытия, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.              На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.              Локи чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела.              Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Одежды принца окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Локи имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.              Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!..              Огонь был все ближе.                    

Кто он?..

            

Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.

              Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в этой камере. Но, несмотря на собственную смерть, проигрывать он не собирался. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку ритуала и стать той самой ценой, которую было необходимо уплатить. Локи выживет. Выживет и начнёт новую партию. Локи обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все…            

       

__________________________________________________

                                 Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Загробный мир, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Никто не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.              Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.                    

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

                    Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.                    

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

                    Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих богов, заскучавших в своих небесных чертогах.                    

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

                    О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, подпитанная гневом, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.              Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз на каждом к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.              А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.                    — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.               Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке.              Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?                     — Ну, здравствуй… Локи, сын Одина, сын Лафея, оставленный и забытый обоими… Ты получил благосклонность Гекаты, провёл ритуал, прошёл испытания, уплатил цену… — звучит шепот паука, под звук которого Локи наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?              Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?              Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог здешних земель. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья, остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.              Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.              И если раньше души смертных и бессмертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.                    

«Пока дышу… не опущу руки!»

                    Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.              Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..                    — Так хочешь жить… вернуться к своим истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев.                   — Так отчаянно жаждешь второй шанс… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать.               Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.                    

«Я хочу жить! Мне нужен этот шанс!»

                          — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон. — Что ж… ты получишь свой шанс! — не позволяя оголодавшему пауку заполучить эту душу в своё единоличное владение.               Один взмах исполинских крыльев. Всего один.              И…              Душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…                    

Локи. Сын Одина. Сын Лафея. Брат Тора. Наследник трона Асгарда. Последний ледяной великан. Правитель уничтоженного Йотунхейма. Бог обмана и хитрости. И пока дышит… он не склонит голову ни перед кем. Не будет служить… пока жив.

             

«Локи мёртв! Да здравствует Локи!»