Wires

The only thing keeping me out of the grave is you

***

Минхо был уверен, что с Хенджином у них обоюдная договоренность не только по рабочим делам, но и по личным. Отправлять правую руку присматривать и следить за ним — достаточный намек для правильных выводов. Внимания даже больше, чем Минхо надеялся. Глава клана, очевидно, занятой человек, а его главный помощник вряд ли отстает по количеству забитых окошек в расписании. Поэтому Минхо был уверен, что с Хенджином они обоюдно не хотят пересекаться. Из головы до сих пор не выходит впечатление от первой встречи, повторять которую не хотелось. Это было всего два дня назад. Два дня. А он снова видит Хенджина. В этот раз, правда, глава клана производит иное впечатление. И оно нравится Минхо еще меньше, хотя казалось бы, куда еще. Вместо непроницаемости и спокойствия на его лице плохо скрываемое раздражение, граничащее со злостью. Минхо хочет скрестить руки или закинуть ногу на ногу, подчиняясь естественной защитной реакции, но сдерживает себя, чтобы не проявлять свой страх и неуважение — можно сделать еще хуже. Застать господина клана в дурном настроении — быть беде. И она, чует Минхо, свалится прямо ему на голову. Неужели он уже что-то сделал не так? Дело точно в наркотиках или Сатуре. А скорее всего и в одном, и в другом одновременно — коктейль, от которого будет болеть голова, и никакие таблетки не помогут. Чана в этот раз рядом нет, и от этого еще более неуютно. Даже Сонхуна или Джейка, которые ему помогают и везде сопровождают, тоже нет. Вместо них какой-то суровый побритый налысо мужик в костюме, который напугал громким стуком в шесть утра, привез к уже знакомой высотке, но сопроводил не в кабинет Хенджина, а в гостиную, которая, как оказалось, расположена на этаж выше. А затем охранял его как пес, пока Минхо ждал, сидя на диване. Стоило главе клана и, если судить по белому халату, какому-то доктору спуститься вниз, ожидание не прекратилось. Молодой мужчина ушел, поклонившись, а Хенджин сел на диван напротив и сразу закурил, даже не посмотрев в сторону Минхо. Их разделяет стеклянный журнальный столик — жаль, что не кирпичная стена. Такое чувство, что у Хенджина скоро дым еще и из носа повалит. И не от сигареты во рту, а от нарастающего негодования. Резина его густого молчания все растягивается и растягивается. Минхо хочет верить, что Хенджин вряд ли специально — взгляд хоть и злой, но задумчивый, а точнее, что-то планирующий. О чем он думает? Что случилось? Минхо не успел еще даже первый прототип синтезировать, а его уже вызвали на ковер к начальству. Начало — прелесть. Тоже уставившись невидящим взглядом в окно, которое размыто отражает освещенную комнату на фоне еще темно-синего неба, Минхо все пытается придумать, как можно сократить сроки, которые, вроде как, устраивали всех еще вчера. Но это было вчера, а значит, все могло поменяться. Лишь бы на Хенджина не смотреть — сердце и так не может успокоиться. А затем его и вовсе пронзает игла, когда тишину нарушает тихий, но твердый голос: — Знаешь, что я делаю перед тем, как зайти куда-либо? — Хенджин обращает взор на него, и Минхо старается не съежится или округлить глаза от страха. Он точно влип. Никакой приятный разговор не начинается с риторических вопросов, которые заданы обманчиво ровным тоном. Ни один ответ Хенджина не устроит, поэтому Минхо только коротко мотает головой в отрицании. Хенджин продолжает: — Придумываю, как я потом выйду. Минимум два способа. Отец учил, что заходить, не подумав о том, как ты потом выйдешь — верх глупости. Говорил он не только о помещениях, конечно. Ты согласен с этим? — Это… разумно, — отвечает Минхо, изучая лицо Хенджина, чтобы понять, что от него хотят. Кроме угольков злости в его глазах больше ничего нет. На языке кисло от дурного предчувствия. — Разумно, — фыркает Хенджин, делая затяжку и отводя еще более раздраженный взгляд в сторону, куда-то за стену позади Минхо. — Я давно заметил, что у таких, как ты, — верхняя губа приподнимается в брезгливости, — изобретателей, мысль только в одну сторону. Сначала сделать, а потом всем миром думать, как избавиться от последствий, — у Хенджина в голосе ядовитое осуждение, а у Минхо к горлу подкатывает тошнота. Что ему сказать? Или лучше дальше молчать? Не похоже, что глава клана ждёт от него ответ. И как будто, что бы ни сказал Минхо, на это снова фыркнут. Или еще хуже. Пока Минхо сидит в напряжении, Хенджин какое-то время молчит, продолжая курить, а затем вдруг тянет с меньшей злостью: — Чан говорил, что ты хотел встретиться с Чонином, — его взгляд снова ловит Минхо в капкан. — Да, он рассказал, что случилось, и мы дого… — Он рассказал не все, — обрывает Хенджин, туша сигарету о дно стеклянной пепельницы, которая стоит посередине стола. Значит, что-то случилось с Йенни? Поэтому его вызвали так срочно? Но зачем, если уже был врач? В груди все сдавливает от предположения, и Минхо кажется, что он сейчас лопнет от напряжения, будто воздушный шарик, который все надувают и надувают, не понимая, что у всего есть свой предел. Этого же не может быть, верно? — Что случи… — Чонин как раз тут, готов с тобой встретиться, — Хенджин встает. Минхо сразу подрывается, словно в диване была какая-то встроенная пружина. По той же лестнице, откуда совсем недавно спускался Хенджин, они вместе поднимаются. Далеко идти не надо, хотя и коридор небольшой, — первая дверь справа открывается легким нажатием руки. Хенджин, развернувшись в пол оборота, наклоняет голову в сторону прохода, жестом предлагая пройти первым. Озадаченный и встревоженный, Минхо успевает сделать только один шаг внутрь комнаты. Какого цвета стены или что вокруг он не замечает. Всем вниманием завладевает только кровать посередине комнаты, прислоненная к стене изголовьем. А на ней… — Йенни! — Тихо, он спит, — негромко одергивает Хенджин. Минхо и сам видит, не без глаз. Но не воскликнуть не мог: сердце так сжалось, что само слетело с губ. Мягкий теплый свет прикроватной лампы не дает глазам обмануться — лицо бумажное. Просторная постель будто поглотила, окрасив в свой белоснежный цвет кожу. Капельница у кровати, темные синяки не только под глазами, но и на лице, а еще… на руке, в которую вставлена игла. Минхо ни с чем это не спутает, но мыслям своим сейчас не верит. Точнее, не хочет верить, хотя в голове теперь легко выстраивается цепь его внезапного вызова, Сатура и злого мрака в глазах Хенджина. Может, поэтому сделать хотя бы еще один шаг не удается. Несмотря на то, что до кровати еще шагов пять, в целом, все и так прекрасно видно. Удается только спросить: — Что случилось? — шепотом и все еще рассматривая парня с какой-то отчаянной жадностью. Глаза парня закрыты, но вряд ли в них будет то же сочувствие и стойкость, стоит им открыться — Минхо видел достаточно наркоманов, где-то даже чересчур. Смотреть уже через несколько секунд становится больно. Минхо переводит взгляд на Хенджина, который прислонился плечом к дверному проему, сложив руки на груди, и отвечает: — Попробовал твое изобретение, а затем шлифанул героином, — для яда в его голосе уже можно доставать склянку, а взгляд использовать вместо ножа. Минхо отворачивается, чтобы не выдать внезапно накрывшие чувства и невидяще смотрит в темноту окна. — Нет, — хриплым голосом и часто моргая, чтобы сбить жар в глазах. — Переходи побыстрее к стадии принятия. От одного идиота отрицаний я уже достаточно наслушался. А ты вроде не идиот, — при этом звучит как оскорбление. — Почему ты так уверен, что он пробовал именно лимбо? — отодвигая всю вину и стыд на потом, когда он останется один, Минхо поворачивается к Хенджину, который сразу переводит взгляд с кровати на него. — Включил мозги. Твой бывший господин, хоть и псих, но предсказать его действия где-то возможно. Минхо даже не думает снова поправить Хенджина. Никакой не господин ему Сатур. Но… да, Минхо его знает. И с той секунды, как Чан ушел, оставив после себя только звон в ушах, который повторял слова о похищении, Минхо вдоволь прокрутил все варианты — особенно тот, который накрыл его, когда он пришел в лабораторию. К своему стыду, он надеялся на лучшее. Да, глупо, и может, он правда идиот, которым кого-то другого считает Хенджин. Но невыносимо было вспоминать о том, как первые его прототипы провалились, как партия одного из таких была изготовлена по приказу Сатура для целей, которых он не скрывал… Кажется, мозг расщепился. Одна часть, собранная и холодно рациональная, пришла к неутешительным выводам еще вчера. А вторая, которая помнит о всех ужасах и погибших из-за него людях, попросту не смогла вынести этой мысли. Вот и получается: Минхо все знает, но отчаянно хочет забыть, притвориться дураком. Жаль только, что таким образом проблемы не уйдут. Не бывает такого, что ты отвернулся от них, и они исчезли, обидевшись на обделенность вниманием. — Еще результаты теста пришли, — добавляет Хенджин. — Взяли сразу после того, как его освободили. И, вот так удивительно, ничего схожего с уже известными наркотиками не выявлено. А опиаты в крови присутствуют, и немало. — Скорее всего… на нем использовали не ту версию, что сейчас на рынке, — стоит словам выйти наружу, он сразу же о них жалеет. Хенджин мрачнее неба перед грозой. Минхо глубоко заблуждался, когда раньше думал, что его взглядом можно убить — ничто в сравнении с тем, как на него смотрят сейчас. — Это не смертельно! — сразу же пытается исправиться, но не помогает. Хенджин как будто знает, что Минхо врет. Как будто сам читал отчеты о сгнивших заживо людях. — Но, — либо Минхо кажется, либо в этих двух буквах его смертный приговор. Спешно подходя к кровати, Минхо склоняется над рукой парня — не ту, в которую вставлена капельница, которая, скорее всего, уже очищает организм, а другую. Света хватает, чтобы увидеть две ровные бордовые точки и одну неаккуратную алую. Чонин без опыта и не смог бы ввести все правильно с первого раза — на руке расцветает синева. Минхо выдыхает, когда не видит характерных язв, от которых они долго пытались избавиться. Но после первых доз они и не появлялись. А вот устойчивая психологическая зависимость — да. Зубы впиваются во внутреннюю сторону нижней губы. Тест не может показать конкретную дозировку, даже если взяли его довольно скоро, но Джефф бы не мелочился. У него были целые сутки — этого мало, чтобы внутренние органы стали отказывать, но вдоволь, чтобы Чонин довел себя сам. Он же в итоге сорвался на героин, хотя за ним должны были хорошо приглядывать… Минхо не удивлен. Сильная ломка проявлялась у бедных подопытных уже через шесть часов после первого употребления. Две дозы не самого лучшего прототипа лимбо и одна доза героина. Запущенность ситуации можно будет определить только когда Чонин проснется и после более полного медицинского обследования, чем тест на наркотики, но… — Но иммунитет сильно ослабнет, — поворачивается Минхо к подошедшему Хенджину, который не сводит с него испытующего взора. — Любую болезнь он легко подхватит, и она может закончиться летальным исходом, — тихие слова замораживают ему все внутренности, но соврать здесь Минхо не может. Организм начинал сдаваться очень быстро, будто внутри запустили кнопку самоуничтожения. — Я не знаю, есть ли у него склонность к депрессии… — Есть. — …даже с хорошей помощью, он сильно провалится после детоксикации и когда пройдет острый период ломки. Симптомы будут сходить дольше. Вылечиться даже от трех доз будет… непросто, — насколько, Минхо добавлять не будет. Он и сам не может дать точный ответ, хотя представление имеет. Вот только размытые предположения Хенджина могут довести до крайней точки — той, где пребывание Минхо в новом клане заканчивается прахом, скормленным его кошкам. — Вылечиться? — Хенджин выгибает бровь. — Ты хотел сказать, выйти в ремиссию. — Минхо кивает, чуть опустив голову. Он пока даже не может утверждать, будет это полная ремиссия или Чонину нужна пожизненная поддерживающая терапия. — И ты забыл упомянуть еще одно «но». Никакой рехаб не поможет ему от этой хуйни, потому что ее придумал ты. Свое дерьмо за собой и уберешь. Минхо хочется, чтобы его кожу спалило солнце дотла, а оставшиеся потом кости забрала земля. У себя он не замечал склонность к депрессии, но, наверное, играет нестабильное состояние последних месяцев. — Я не… — Очень хорошо подумай, прежде чем продолжить, — обманчиво спокойным голосом обрывает Хенджин. Минхо хотел сказать, что он не нарколог. Что создать наркотик — не то же самое, что вылечить от него. Древо медицины не зря ветвится так сильно, что даже для волосяного покрова есть специалист. Ученые, которые получили медицинское образование, все равно не врачи, ведь дело в практике, а не теории. Но после небольшой паузы Минхо не говорит пламенную речь в свою защиту по нескольким причинам. И давление от Хенджина — важная, но не ключевая. Чонин нуждается в помощи. Даже когда проснется, он не поймет, насколько, ведь наркоманы не просят помощи, а ее необходимость, если и признают, то на запущенной стадии. Но главное, что понимает Минхо. И желание откреститься, убежать от чего-то страшного и непонятного — секундная человеческая слабость. Разве можно бросить человека, который помог тебе там, где не было даже солнечного света? Который серьезно рисковал, и риск этот его догнал? Даже если бы Минхо был другим, более черствым и равнодушным, камень его сердца все равно бы пошел трещиной. Но он не такой, и поэтому сердце его будто не качает кровь в эти секунды, а само кровоточит — если сплюнет в раковину, появятся ли на ней алые сгустки? Свинцовый привкус во рту говорит, что да. — Я сделаю все возможное, — твердо говорит он, хотя земля в последние дни только уходит из-под ног. — Но мне нужен доступ в интернет. — И только? Облегчение или удовлетворение в глазах Хенджина не мелькнуло — вряд ли он ожидал других слов. У Минхо не было выбора, как нет его уже больше года. Может, менять одну клетку на другую, более комфортную и просторную — все, что ждет его до самого конца. — Пока что да, — кивает он. Хенджин кивает: — Будут нужны подопытные — говори, не проблема, — у Минхо желчь поднимается к горлу. — Если умрет — твои близкие пойдут за ним. Только сейчас до нейронов мозга понемногу доходит, что происходит. А главное — почему. Чонин не врал, когда уверял, что может договориться с главой клана. Минхо, памятуя с своем опыте более близких отношений с преступниками, не ожидал, что под «могу договориться» скрываются не только деловые отношения. Заметил еще в первую встречу с Хенджином, мимика которого странно откликалась на имя парня, но не придал большого значения, да и были тогда дела поважнее. Находиться в этой комнате вдруг стало неловко. И взгляд Хенджина, устремленный на кровать, кажется теперь совсем иным — хочется выйти, чувствуешь себя лишним. Минхо понимает, что сейчас он дорисовывает, потому что пока лишь строит догадки о глубине их связи и чувствах, и все же… дела говорят сами за себя. А в случае таких людей, как Хенджин — только на них смотреть и надо. Слова или мимика ничего не расскажут. И в свете этой новой информации, хочется уточнить: — А что насчет… остальных моих задач? Хенджин переводит взгляд на него и кивком указывает на дверь. Минхо бросает на Чонина прощальный взгляд — печаль и сожаление оплетают сердце. Избегал смотреть на парня все это время, но какая разница? Минхо и так знает, что картинка будет преследовать его, на долгие дни залегла под веками. Стоит им покинуть комнату, Хенджин молчит вплоть до тех же диванов и столика. И до первой затяжки, конечно: — Ты утверждал, что единственный знаешь верную формулу, — говорит он, закинув ногу на ногу. Темные клубы дыма из-за злости Минхо больше не видятся: Хенджин менее раздражен. — Все верно. Технически, Минхо больше не единственный. Формула теперь и в руках Хенджина — гарант верности и необходимость для спасения, и в этот раз она действительно верная. Сатура получилось провести только потому, что Минхо забрали еще на стадии экспериментов, которых было множество. Один недочет в кипе отчетов легко затеряется — человеческий фактор работает и у преступников. Решение, мотивы которого одновременно и благородство души, и слабоумие с отвагой — качества, которые давно должны было покинуть Минхо. Даже в свои двадцать он был более осторожным. Может, каждого накрывает в свое время и при своих условиях. И героем, как оказалось, быть хочется. А может, это тщетная попытка контролировать или, на худой конец, оставить себе возможность все исправить. Повезло, что производство в других лабораториях еще не начиналось — но если бы и да, первое время курировал бы их Минхо. И тогда, как известно, герои живут недолго. Хенджин тонкой струйкой выдыхает дым, прежде чем сказать: — На сколько им хватит той партии, которую ты успел сделать? Минхо закусывает нижнюю губу. Это вопрос без однозначного ответа. — Она была рассчитана на неделю минимум, даже если расходиться будет по плану, то есть, хорошо. Думаю, погрешность в два-три дня в обе стороны. Хенджин кивает — одобрительно. В голове Минхо короткое замыкание. За утро, которое уже плавно перетекло из раннего в самое обычное, если судить по занимающемуся рассвету, глава клана впервые показывает что-то, кроме злости. — Должно хватить, — тянет Хенджин тихо, для себя, а затем пристально смотрит на Минхо. — Забудь о предыдущих задачах, в них больше нет нужды. У меня есть другой план.

***

— Ты не встанешь из-за стола, пока тарелка не будет пустой. Чонин, уже привставший со стула, замирает. Такое он мог услышать только от одного человека — мамы. То, что Хенджин встанет с ней рядом хоть в каком-либо ментальном списке — какая-то издевательская галлюцинация. Но это вряд ли. Видения его больше не посещают, а жаль. Хотелось бы снова увидеть маму. Чонин помнит это размыто, но главное, что помнит, в отличие от всего того, что было до или после. Кроме снега, который падал с неба, обрамляя слегка размытое лицо Хенджина. Минхо сказал, что доза любого наркотика, даже ЛСД — не гарантия, что они снова встретятся. А потом, подумав пару секунд, добавил, что вероятность этого нулевая в принципе. Но почему, так и не объяснил. Чонин не спрашивал, потому что Минхо вообще много чего неприятного говорил в последние дни. «Нет, дозу снижать нельзя, надо сразу прекращать употребление. Исключение — пожилые и люди с тяжелыми болезнями вроде ишемической болезни сердца. Если у них отобрать сразу, то возможен летальный исход. А ты молодой парень. Ты проживешь без этого» Рациональные слова знающего человека, а значит, им стоит доверять. Но Чонин, который жил в аду, не мог не то что довериться, а хотя бы согласиться. Нельзя так резко, просто нельзя. Минхо говорил, что понимает. Но нет, он думал, что понимает, и это большая разница. Никто не способен понять — не у них по венам ток несколько суток подряд. Чонин был готов упрашивать Минхо, который точно знал, как сделать то, в чем нуждается каждая клеточка тела. Не просто нуждается — вопит в предсмертной агонии, на который отдала последние силы. Путнику посреди пустыни без капли воды и то легче. Сколько раз Чонин пожалел, что не может прямо на этом месте все закончить навсегда? Цифра неплохая, но точно не перевалит за ту, сколько раз он бил самого себя по ноге, животу, руке, закусывал щеки — делал что угодно, чтобы внешней болью отвлечь себя от той, что внутри. И это не фигура речи. Говорят, в аду на самом деле холодно — Чонин готов подтвердить. Вечная мерзлота, лед, который достигает его внутренностей, замораживая даже кости. Приходилось накрываться тремя одеялами или лежать в теплых ваннах — Минхо отказывался сделать их горячими, вместо этого вливая в него такую же тошнотворно теплую воду. Чонин надеется, что звук его стучащих друг об друга зубов будет преследовать этого всезнайку в кошмарах. И это благодарность за помощь? За спасение и ту цену, которую ему в итоге пришлось заплатить? Чонин выплюнул эти слова прямо в лицо Минхо, когда тот в очередной раз сказал, что нужно перетерпеть первые дни: «постарайся всегда помнить, что когда тебе хуже всего — это значит, что ты выздоравливаешь». Какое нахрен выздоровление? Он и так здоров. Какое терпение? Это попросту не может закончиться. Точно не чем-то хорошим. Когда тебе хорошо, то кажется, что так будет всегда. Но когда тебе плохо… кажется, что так было и будет всегда. И нет света надежды в конце этого бесконечного темного туннеля. Чонин никогда бы не подумал, что понадобится два человека, чтобы он не набросился на того, к кому прикипел еще до первой встречи. В добрые намерения которого поверил, даже не увидев лично. Хорошо, что эти парни были рядом — так он думал уже после, когда стыд сжирал все то, что не смогла нужда. Честно говоря, он даже не помнит, что конкретно говорил, переходя то на всхлипы, то на повышенные тона, но отчетливая картинка остолбеневшего Минхо со взглядом, заполненным ужасом, теперь засела где-то в черепной коробке. Та же ситуация, что и с Джисоном: Чонин не может точно вспомнить свои слова в адрес друга. Знает только, что будет чудом, если Джисон снова захочет с ним поговорить. Жгучий стыд накрывал часто, но мельком. Эмоции редко задерживались, спонтанно сменяя друг друга: будто какой-то ребенок игрался с пультом, быстро переключая то на один канал эмоции, то на другой. Забывал только нажать на те, которые могли принести хоть какое-то удовольствие в этом нескончаемом кошмаре. Чонин плакал от боли в одну минуту, ненавидел всех во вторую, раскаивался в третью, пытался в очередной раз сбежать в четвертую и клялся исправиться в пятую. Он бы готов на все ради даже небольшого укольчика, но Минхо укалывал его только для того, чтобы поставить очередную гребаную капельницу. Последний раз в него столько непонятных таблеток запихивала только мама, когда он в очередной раз проигрывал в битве с болезнью. И причина по иронии все та же: — У тебя ослаблен иммунитет. Это не шутки, ты можешь умереть даже если подхватишь небольшой холодок на улице. В какой-то момент Чонин был готов и умереть уже. Организм же протянет до его последней эйфории? Тогда ладно. Цена справедливая. Иногда Чонин был готов на то, чтобы умер кто-то другой. Он был готов убить за повторную дозу — все равно руки уже замарал. Да, потом к уже имеющимся двум лицам в кошмарах присоединится еще одно, но не то чтобы в последнее время удавалось поспать больше пары часов. А умер ли тот второй? Мысль о том, что и ребенок стал свидетелем, настолько невыносимая, что Чонин даже не пытался узнать, что произошло. А если умер? Сил на это нет, еще немного — и последняя ниточка внутри может оборваться. Как он мог так поступить? Он? В одну секунду Чонин не понимает, а в другую — ломка скручивает так, что огнестрельная рана у кого-то другого кажется благодатью, которую хочется забрать себе. А взамен отдать эту засасывающую дыру внутри, которая хочет только одного. Все эти мысли о том, что он мог бы сделать, а в следующую секунду становилось так плохо, что было тяжело уже от того, что нужно встать с кровати. Усталость била под дых и вырубала нокаутом. Когда Минхо был рядом в такие минуты, его глаза блестели сочувствием. Но словами он то ли утешал, то ли добивал: — Пойми, после того, что тебе ввели, ни один наркотик больше тебе не поможет. Да, героин подействовал, но эффект сошел так быстро, как если бы ты принимал уже не один месяц. Маниакальная фаза, где ты был полон энергии, длилась не часы, а минуты, а потом тебе стало очень плохо, хотя отходняк должен быть более плавным и медленным. Проблема в том, что у тебя уже выработалась устойчивость. Ни от одной дозы ты больше не почувствуешь того же, что чувствовал тогда. Неужели надо к Сатуру? В те минуты отчаяния Чонин уже был готов пойти. Может, поговорить с Хенджином, может, обмануть, а может, выдать что-то на деле бесполезное… но телефон, который ему дали, так и остался у Джисона, а своего не было, чтобы попросить привезти. Хенджин связаться с кем-то не позволял — его собаки были везде, ни минуты в одиночестве. Даже в туалет стучались через три минуты. Как будто Чонин в тюрьме строго режима, отделанной под пентхаус. Затем с разума сходила густая пелена, и он хотел сам приковать себя наручниками к кровати. Когда не можешь доверять себе, а голова яснеет только в редкие минуты дня, то хочется закрыться от всего мира. Исчезнуть, чтобы переждать бурю, потому что нельзя так. Нельзя быть таким слабым, зависимым, безвольным. Не стоит кому-то его таким видеть, даже Минхо. Который, как иногда казалось, залезал ему в голову, хотя Чонин был уверен, что не проболтался: — Если бы ты пошел к Сатуру за новой дозой, то быстро бы умер. Йенни, ты бы сгнил изнутри, и это не фигура речи, понимаешь? Если бы ты начал принимать другие наркотики — эйфория была бы ничтожно короткой, а ломка становилась жестче и дольше. Ты подумал бы, что дело в том, что это не те наркотики, и все равно пошел бы к нему. Если нет, любая дурь убила бы тебя позже, потому что ты бы принимал очень много. Все пути заканчивались бы одинаково. Сатур знал, что сделал: не убил сразу, заразив отложенной смертью. Раздражающие нотации Минхо, который постоянно был где-то рядом, даже ночью. Его строгий и при этом пронизывающе трогательный взгляд, который мерещился везде. Куча таблеток, от которых не становилось сильно лучше, только лишь внутренности выкручивались чуть медленнее — все это было проблемой. Большой проблемой на пути к обретению безграничного счастья. Но была проблема еще больше — Хенджин. Во-первых, это он отдавал приказы Минхо. Во-вторых, методы его… поддержки были не такими же ласковыми. Точнее, совсем не ласковыми. Когда с каждой новой рвотой, рвущим кожу ознобом и титаническим усилием, чтобы перемещаться между комнатами, желание выйти уже не на улицу, а вскрыть как-нибудь все заблокированные окна или дверь на террасу по капле падало прямо на макушку, Хенджин, знавший его дольше и лучше Минхо, не церемонился: — Я знаю, о чем ты думаешь. Захочешь прыгнуть с крыши еще раз — твои друзья полетят с нее следом. — Ты этого не сделаешь. — Иронично, но ты не узнаешь, если спрыгнешь, поэтому просто поверь. Раз все равно на себя, то подумай о других, тех, кому ты важен. Им будет несладко, если ты сорвешься. К своему удивлению и стыду, Чонин впервые задумался: то, что для него конец, не будет таковым для других. Испортить всю жизнь друзьям, разбить их сердца? И как он понял это только тогда, когда кто-то заметил со стороны? Хенджин, как всегда, до исступленного раздражения легко проникал под кожу. «Подумай о других». Эти другие… в самые темные минуты Чонин был абсолютно убежден, что друзья знать его больше не хотят. Он потерял их навсегда. Отсутствие средств связи — оправдание, ведь можно было бы как-то договориться с Хенджином, если бы действительно хотелось. Чонин признавался себе, что не хочет видеть Сынмина и Джисона. Точнее, не хочет, чтобы они видели его таким. Лучше бы никто его не видел. Чонин избегал смотреть в зеркала. Одного раза хватило — пустые глаза и кожа с каким-то пепельным оттенком отпечатались в памяти надолго. От себя было невыносимо противно, и при этом справиться с причинами не получалось, даже когда возникали проблески искреннего желания. Однако под наблюдением глаз Минхо, его врача-напарника и каких-то еще неизвестных мужчин все же приходилось быть большую часть дня. Первое время — почти беспрерывно. Сводило с ума, но выбора не было. Роскошь одиночества, о которой Чонин мечтал, больше не была ему доступна. Минхо — единственный, кто не отворачивается и после злых слов в его адрес, и тогда, когда Чонину было невыносимо от самого себя. Он и… Хенджин. И хотя условно они проводили вдвоем меньше времени, потому что Хенджин у себя же дома обычно только ночевал и завтракал, близости было… больше. И это хорошо и плохо одновременно. Детоксикация завершилась на четвертый день. С тех пор по ночам Чонин в своей комнате не обитал, не измерял расстояние от стены до стены, не нащупывал слабое место в оконной раме, не пытался уговорить свое тело и мозг заснуть не урывками по пол часа несколько раз за ночь. Наверное, без таблеток и этого бы не смог. Чонин до сих пор не понял, как это произошло, но в этот четвертый день нетипично для себя молчаливый до этого Хенджин пришел к нему в комнату. И без объяснений, взяв за запястье, отвел в другую на том же этаже. Короткое: «занимай любую сторону» и после недоуменного: «зачем?» непринужденное: «обычно люди спят ночью, и я не исключение». Съязвить что-то про вампиров желания не было, поэтому Чонин выбрал сторону подальше от окна — все равно кровать только изголовьем прижимается к стене — и привычно лег на бок. Через несколько секунд к его спине прижались, а рука не столько обвилась вокруг талии, сколько давила на диафрагму, мешая дышать. Хенджин не сильно сбавил хватку, стоило пробурчать жалобу. Заснул он быстрее Чонина и тогда дышать стало еще труднее. Варианта ворочаться не было, только пытаться расслабиться — получалось даже лучше, когда выбора не было. Голова пустела, когда был с кем-то почти кожа к коже, если не считать тонкую ткань его футболки (а если бы вместо Хенджина был Минхо, вышло бы так же?). Когда накрывала очередная волна тошноты, препятствием Хенджин не был — спал чутко. А затем следил за тем, чтобы Чонин, опустошив и так пустой желудок, умылся и вернулся обратно в постель. Обычно своих сил у Чонина на это не было — встречи с белым другом забирали последние остатки. Наверное, кто-то другой бы ликовал, если бы его донесли прямо до постели, аккуратно на нее положив, но Чонин хотел лишь посильнее съежиться и притвориться, что ничего не было. Ведь важно не что, а как и почему. Причины ему совсем не нравились. Неужели Хенджину все это так же не надоело? Только под защитой темноты, на третий день такой совместной ночи, когда Чонин ни себе, ни Хенджину спать не давал, он решился об этом спросить. Непонятно, в глубине души он надеялся на то, что Хенджин подтвердит его опасения или опровергнет. В каком случае станет легче? Но, конечно, ответ был ни первым, ни вторым: — Ты болен. Но болезни лечатся, и люди снова становятся здоровыми. На это нужно время и терпение — их у меня достаточно. Спрашивать, зачем Хенджину терпеть и ждать, Чонин уже не решился. Вряд ли он ему скажет честно и прямо. Это все было позавчера. Четыре дня они спят вместе. И теперь, видимо, Хенджин решил устроить им еще и совместные трапезы. Если раньше Чонин вспыхивал злостью по сто раз на дню, то спустя неделю это число свелось практически к нулю. Свободное место, освобожденное от этого чувства, ничем не заполнилось, так и оставшись пустовать. Безразличие притягивает его к кровати все чаще, повесив на ноги и руки тяжелые гири. Как раз к этому времени курс капельниц закончился — никакие витамины, которые каждую процедуру хотелось заменить на наркоту, больше не поступают в организм внутривенно. И надо заниматься этим самому. Так, как делают все обычные люди, и как он сам делал каждый день по два-три раза: есть. От мысли о пище возникает чувство прямо противоположное аппетиту. И Хенджин, скорее всего, еще и с подачки Минхо, решил, что он должен и здесь применить свои особые методы помощи. Поэтому на свое: «Я не хочу» Чонин получает: «Не встанешь из-за стола, пока тарелка не будет пустой». Да, злость почти отсутствует, но у Хенджина, как всегда, получается возродить ее, хоть и на короткий срок. Чонин подавляет желание встать и выкинуть приготовленное в мусорную корзину. Так тарелка точно станет пустой, а кому-то надо быть поточнее с формулировками. Хенджин сказал, что не отпустит его и не уйдет сам, пока Чонин все не съест. Физическая и психологическая пытка, как и каждая минута последних дней: сон, еда, передвижение даются с большим трудом. Чонин не первый раз думает, насколько легко жилось раньше. И это раньше как будто уже из прошлой жизни. Перед ним пибимбап: рис, овощи, мясо и яйцо. Всего по чуть-чуть, да и тарелка небольшого размера. С такой раньше расправился бы за три минуты, не наевшись. Теперь же… это даже не отвращение. Просто не хочется настолько, что сложно заставить руку подняться. У Хенджина сложностей как раз не возникает. Несмотря на порцию в три раза больше, палочки орудуют в руке так, будто у него и крошки во рту не было уже сутки. Или подгоняет спешка. — Давай, палочки в руку и ешь, — прожевав мясо, в своей типичной манере приказывает Хенджин. — Мне надо уходить через… — взгляд на часы, — тринадцать минут. Значит, спешка. Это хорошо. — Можешь идти, я как-нибудь справлюсь, — не моргнув, сразу же врет Чонин. Мечта сейчас — встать из-за стола, и сразу же вернуться в кровать. В свою, а не ту, которую по ночам делит с Хенджином. Хотя не то чтобы одна лучше или хуже, обе просторные, мягкие и при этом в меру твердые, чтобы не вставать с болью в спине. Жаловаться на плохие условия проживания не приходится. — Минхо мне рассказал, как ты справляешься, — тянет Хенджин, приподняв брови. — И вот где мы теперь. Конечно, это все подстроил Минхо. Чонин не удивлен. Как бы теперь его личный врач ни пытался, отнекиваться от него было легче. Минхо не только мягче, в его глазах Чонин не раз замечал грусть и тягость вины — чувства, которые так ему знакомы, что узнать их в другом легко. Тем более, на его месте Чонин бы чувствовал себя так же. Так что уговорить его было легче. А Хенджину и чувство вины вряд ли знакомо, и уговорить — из разряда фантастики. — И что, если я не притронусь к палочкам? — надеясь оттянуть все разговором, интересуется Чонин. — Запихаешь еду в глотку? Начнешь угрожать? Как растянулись кончики этих губ в ухмылке, Чонину совсем не нравится. — Во-первых, я не собираюсь с тобой плохо обращаться. Если сам не попросишь, конечно, — хватает наглости не только намекнуть, но и подмигнуть. — Во-вторых, за какого варвара ты меня держишь? Я очень гостеприимный хозяин. Гостю не нравится еда, значит, надо уволить повара. Жаль только, — наигранно печально цокает он, — что выход из клана, даже для поваров, только один… — Не смешно. — Я не шучу. Просто предупреждаю, — он мягко улыбается, опускает подбородок вниз, смотря исподлобья. Строит из себя невинность. Слишком наигранно. Выдержать этот взгляд в упор — то еще испытание, но Чонин уже наловчился. Секунда, две, три. Чонин в который раз проклинает несправедливость этого мира: почему у этого говнюка такое красивое лицо? Хенджин об этом прекрасно осведомлен и при этом уверен в себе — хуже комбинации для преступника не придумаешь. Хуже, правда, лишь Чонину. Но стоит признать, что Хенджин, каким бы ни был, безрассудством или страстным желанием крови не обладает — какое-то облегчение. Однако Чонин верит, что слово свое глава клана сдержит: что-то неприятное придумать не составит труда. Бедному невиновному человеку достанется из-за него, а Хенджин сделает все, чтобы Чонин об этом узнал. — Я не смогу столько съесть, меня стошнит, — тонким голосом говорит Чонин, нахмурив брови. Конечно, его попытки разжалобить не работают: — Ничего страшного, ешь, сколько можешь, — мягко отвечает Хенджин, но взгляд его при этом искрит тем же коварным весельем. — Минхо рассчитывал порцию, так что, если стошнит, спрошу потом с него. Легкий звон металла проходится по столу. Взгляд Чонина только на еде — на блеск победы в глазах Хенджина смотреть не хочется. Чонин делал это всегда, ел даже тогда, когда аппетита не было. Но то отсутствие аппетита и нынешнее как-то различаются. Так, что даже механически запихивать в себя не хочется. Совсем. Прикрыв глаза и выдохнув, Чонин медленно подносит овощи ко рту. Пережевывает гладкую бумагу. Побыстрее проглатывая этого слизняка, берет вторую порцию. Чем быстрее съест, тем быстрее все закончится. Запала хватает еще на три подхода палочек ко рту — тарелка опустела всего на четверть. Оптическая иллюзия, потому что по ощущениям съел он столько же, сколько Хенджин, у которого она уже полностью пуста. — Все, больше не могу, — тяжело выдыхает Чонин, опуская палочки. Хенджин бросает взгляд на его еду: — Не вижу, чтобы что-то изменилось. Как была полной, так и осталась. Тебе не понравилась? Так и скажи. — Мне все понравилось, — давит голосом Чонин. — Очень вкусно и сытно, поэтому так быстро наелся. И снова эта раздражающая улыбка: — Доедай. И поживее. Поживее разве что Хенджин успеет доесть. У него, помимо мяса с рисом, еще и огромный сэндвич на тарелке. Светлое мясо, наверное; курица, нарезанный помидор, расплавленный сыр, листья салата и все между двумя треугольниками хлеба с золотисто-коричневой корочкой. Обычно Чонин мог такой съесть за два укуса. В рот всегда много помещалось, даже кусок пиццы полностью залезал. Не теперь. Чонин зло выдыхает и берет палочки под пристальным наблюдением со стороны. Хенджин, как ни в чем не бывало, берет в руки сэндвич. Рот Чонина уже открывается — не чтобы положить еду, а чтобы высказаться, раз отвлекающий маневр сработал. Но уже в следующую секунду столовый прибор с громким звоном падает на стол. И вместо гневной тирады получается: — Хенджин? — обеспокоенно зовет Чонин. — Что с тобой?! Все исчезает так быстро, будто было лишь плодом воображения. «Тебе плохо?» — замирает на языке. Чонин, конечно, не в лучшей форме, но это была не галлюцинация — ей не с чего взяться. Медленно положив сэндвич обратно на тарелку, Хенджин переводит уже не такой забавляющийся взгляд на Чонина, приподнимая брови в немом вопросе. — Твое лицо… — Чонин хмурится, сомневаясь в собственных мыслях. — Ты выглядел так, будто сейчас заплачешь. Вживую это звучит как еще больший бред, чем когда мысль была в голове. Хенджин плачет из-за еды? Что? Но Чонин видел своими глазами: лицо нахмурилось, глаза зажмурились на секунду, а брови, опустившись, свелись к переносице. Грустная картина. Минхо не говорил, что на отходняке может подводить зрение, значит, дело вряд ли в этом. Тем более, сидят они не по разные концы стола, а рядом друг с другом. — Тебе показалось. Если бы показалось, Хенджин ответил бы иначе. И не так якобы равнодушно. — Нет, — настаивает Чонин. В ответ ему лишь тяжелый взгляд и молчание. Нарушать которое первым Чонин не намерен, а все эти признаки недовольства его не пугают. Тешить себя тем, что это личная устойчивость и сила характера, он не будет. Не первый раз мелькает мысль, что Хенджин с ним сдерживается. Честно говоря, хотелось бы хоть раз посмотреть на него действительно злого. Со стороны. Но может, если привыкший к беспрекословно выполненным приказам, глава клана сейчас не получит то, что хочет, наблюдать он будет от первого лица. Или нет. Взгляд Хенджина немного оттаивает, а на лице появляется легкая ухмылка — и вот это Чонину снова не нравится. — Если съешь все за оставшиеся восемь минут, то я расскажу, что это было, — обманчиво миролюбивыми, любезным голосом предлагает Хенджин. — Если нет — никогда не узнаешь. А оно может повториться. Сраный манипулятор. Чонин за него перепугался, а он перевернул все так, что жалеть теперь нужно только себя. И повторится это… чем бы оно ни было, точно специально. Чонин снова зажимает палочки между пальцев. Побеждает не только любопытство, но и то, что Хенджин в любом случае что-то придумает. А фантазия у него безграничная и безжалостная. Так что пока можно отделаться не просто малой кровью, а совсем без нее, еще и получив хоть что-то взамен… Чонин ест, а Хенджин смотрит, не притрагиваясь к оставшемуся сэндвичу на тарелке. Наверное, что-то схожее чувствуют люди, которые съедают огромное количество еды на время ради какого-то глупого приза вроде почетной грамоты и сертификата в кафе, которое все это и устроило. Чонин надеется, что его награда хотя бы не будет враньем. Впихивая в себя все яйцо разом, он старается жевать тщательно и не слишком быстро, чтобы все удержалось в желудке. Сглатывая, он поднимает взгляд с по-честному чистой тарелки на Хенджина. — Это рефлекс, оставшийся с детства, — сразу начинает тот. — Из-за твердой пищи дети жмурятся, потому что еще не привыкли. Когда привыкают, это естественным образом проходит, но… не у всех. — Подожди, но ты же не всегда так ешь, — слегка хмурится Чонин. — Научился контролировать. Рядом с людьми слежу за лицом, но если я один, спешу, сильно устал, если это большая порция… неизбежно прорывается, — он поджимает уголки губ. Только сейчас Хенджин не один, значит, это произошло… из-за спешки и попытки откусить большой кусок? Он не думал, что Чонин посмотрит? Непонятно. Единственное, что Чонину понятно — он погорячился, когда подумал, что Хенджину трапезы даются легче. Контролировать себя даже во время еды? Да, не каждый раз, но сам факт, а если учесть его положение… Так и не надкусанный сэндвич притягивает взгляд. Чонин мог бы сказать: можешь есть, не стараться держать лицо, я не буду смотреть. Только Хенджин вряд ли это оценит. Как и то, что Чонин странно тронут и опечален его признанием. Сочувствие надо спрятать глубоко подальше — посчитает за жалость. Поэтому Чонин отвечает иначе: — Почему он у тебя остался? — Видимо, в детстве что-то пошло не так. Чонин кивает. Не потому, что ответ его устроил, а потому что согласен с тем, что у Хенджина в детстве наверняка много что пошло не так. — Но у меня еще один рефлекс остался, — вдруг добавляет тот. — Какой? — сразу же спрашивает Чонин. Хенджин даже не скрывает самодовольства в улыбке: — Узнаешь завтра. Условия те же. Так все и началось. Господин манипулятор понял, что Чонин не может противостоять своему любопытству. Особенно, когда дело касалось его самого. Второй оставшийся рефлекс — немного высовывать язык во время разговора. Быстро и незаметно для всех, кроме самого Хенджина. Сколько Чонин потом неприлично ни засматривался на его рот, увидеть действительно не получалось. Может, это снова обман ради его непонятных, но точно неприличных целей. Не то чтобы Чонин не мог прожить без всей этой информации, которую узнавал. Вставать с кровати каждый следующий день без знания о том, что Хенджин впервые убил человека в тринадцать, он мог вполне спокойно. Но с каждый днем жизнь казалась все более бессмысленной, Чонин все больше ощущал себя неудачником, и выжечь какую-то искру чувств было нелегко. Хенджину и правда немного удавалось. Его обмен еды на информацию — скорее милость, чем что-либо еще, и Чонин это прекрасно понимал. К завтракам уже через пару дней прибавились поздние ужины, и после каждого Хенджин умудрялся не только что-то рассказать, но и оставить недосказанность для следующего приема пищи. Аппетит к Чонину не вернулся, но зеркал он больше не шугался. Если не заглядывать себе же в глаза, то вид был… сносным. Немного лучше, чем пару недель назад, но настроение становилось все хуже. Да и еда — не лекарство, когда часть ее все же не можешь удержать или просыпаешься несколько раз за ночь с мыслями о том, что больше не выдержишь и надо найти способ получить хотя бы пару миллиграммов героина. Но проскочить мимо Хенджина не удалось бы. Не только потому, что иногда он просыпался посреди ночи от «ты слишком громко думаешь, я все слышу», но и потому, что уговорить его хотя бы встать с кровати, если это не что-то срочное, было почти невозможно. — Куда собрался? — и совсем не сонно. Чонин, не выдерживая, делает рывок, но получается только выдохнуть от сжавшейся руки вокруг живота. Непонятно, как Хенджину удается различать экстренные ситуации вроде рвоты и более обыденные, вроде той, что иногда ты встаешь посреди ночи чтобы справить нужду. — Дай мне встать. — Чтобы ты снова за дозой побежал? — теплое дыхание прямо в затылок. Чонин бы никогда не поверил, что у Хенджина будет какая-то нездоровая привязанность к его шее, если бы сам не убедился за эти дни. И… немного ранее, одним конкретным днем, точнее, ночью. Об этом лучше не вспоминать. — Какой дозой? — все эти шутки Чонину не нравятся. — Ты в своем уме? Мне в туалет надо. После этого дальнейшего разговора быть не должно. Все очевидно. Чонин снова подается вперед. И снова в пустую. — Терпи. Так коротко, легко и бесстрастно, что реакция может быть только одна: — Терпи?! — Хенджин молчит, утыкаясь носом еще больше, прямо в волосы. Чонин бы их совсем не мыл, не столько на зло, сколько потому, что стало лень, но Минхо с ним нянчился как с годовалым ребенком. Так что здорово, что Хенджин получает удовольствие от жизни, но Чонин совсем не рад и пытается отклонить голову, прижимая подбородок к груди. — Как я по-твоему отсюда убегу? — немного сипло. Хенджин отдаляется совсем немного, чтобы сказать: — С Джисоном справился, значит, и здесь что-нибудь придумаешь. С тобой все возможно. — Ты же вроде Джисона за дурака держишь. Не сравнивай себя и его. Это, конечно, подло по отношению к другу, но Чонину правда нужно встать. И вообще непонятно, почему он должен за это право бороться. Может, сымитировать рвоту? Она не посещала его уже два дня, и это до сих пор странно, хотя раньше было нормой жизни. Минхо, узнав об этом, количество таблеток только увеличил. Наверное, если Чонин после этого вдруг чихнет, тот сойдет с ума и будет выдергивать волосы на голове, бегая по комнате, став поистине безумным ученым. Но одолевает с каждым днем только усталость, несмотря на все старания. А темные мысли будто затягивают в болото, из которого выбраться подчас не под силу. Хенджин шепотом прерывает небольшую паузу: — С тобой я еще больший дурак, чем Джисон. Его тон невозмутим и слова звучат как факт, а не ласковое признание. Чонина пробивает небольшой озноб, который идет мурашками по рукам. Это… что вообще было? Хотелось бы сейчас повернуться и посмотреть на Хенджина, потому что тон его голоса не звучал саркастично. Был бы Чонин другим человеком, он бы продолжил, зацепился бы за эти слова, но… — Мне правда нужно в туалет. Зачем мне врать об этом? Всего две минуты. — Долго, — тянет Хенджин. Может, укусить руку, которой он удерживает? — Я скажу Минхо о том, что ты мешаешь моему восстановлению. — Жалуйся, сколько влезет, — хмыкает Хенджин. — Завтра. Нарочито громкий выдох вырывается сам собой. Наверняка от этого улыбка на лице Хенджина стала еще шире. За столько дней, кажется, Чонин научился чувствовать его настроение спиной, а мимику считывать, не глядя на лицо. — Минута. — Ладно, — Чонин уже подается вперед, но рано. Хенджин наклоняется еще ближе, прямо к уху. Его слова проходятся горячим дыханием: — Не вернешься через шестьдесят секунд — я пойду искать, — и резко отпускает. — Ты совсем… — Раз, два… Чонин подорвался, решив, что поспорить он сможет и позже. Следующие два часа до рассвета были первыми за долгое время, когда он проклинал не себя, а Хенджина. И думал о его словах. Это уже вошло в привычку. Каждый их разговор Чонин переваривал еще дольше, чем еду, которую ел во время него. Например, то, что Хенджин вырос в бедности и из-за этого ненавидит снег, все еще ощущается обманом. Может, потому что добавляет ему слишком много человечности, которая Чонину совсем не нравится. А может, потому, что захотелось добавлять что-то от себя. Что теперь скрывать? Хенджин уже видел его в самые темные моменты: от первого убийства до страшной ломки. То, о чем Чонин даже друзьям не рассказал, и вряд ли захочет в будущем. Похвастаться каким-то невероятным прошлым он не мог, но парочка рассказов о первых клиентах или первом обмане от них прорвалась сама. О том, как сломался его моральный компас настолько, чтобы Чонин решился на воровство, Хенджин спросил сам. И кусок сразу встал поперек горла. Когда говоришь о прошлом, приходится быстро себя останавливать — рассказ будет неполным без человека, который всегда был рядом. Сказать имя Сынмина было сложно, а говорить о нем — все равно что вернуться в те первые дни, когда было адски холодно. Из сердца слово торчал стальной провод. Чонин старался не то что не говорить, даже не думать, но как это возможно, когда человек был с тобой всегда? Когда ты видел его каждый день, а теперь нет? Думать о нем — каждодневная привычка многих лет. А теперь даже не знаешь, что с ним происходит, кроме того, что жизни ничего не угрожает. Чонин поговорит с другом. С друзьями. Позже. Сначала хотя бы с собой разобраться. Вдруг снова скажет то, о чем пожалеет? Доверия к себе — ноль, а никого больше ранить не хочется. Забавно, но даже Хенджину он доверял больше. И проводить время с ним стало легче, чем с кем-либо еще. Не то чтобы у Чонина был большой выбор, но… другого и не хотелось. Можно было не притворяться и не бояться задеть его чувства. Честность освобождала. Так, думая о друзьях и о Хенджине одновременно, вспоминая слова, которые не покидали мысли, Чонин решается спросить. Ведь поздний вечер, плавно движущийся к ночи, — лучшее время, чтобы слова, сказанные уже неделями ранее, вдруг приобрели иной смысл и дополнительный оттенок. — Про какую крышу ты говорил? — Не помнишь? — Хенджин, отвлекаясь от еды, поднимает на него взгляд, изучает лицо. — Я нашел тебя обдолбанного прямо на краю. Помнить бы хоть что-то с того дня, кроме объятий мамы и снега. Он залез на крышу? На самый край? Ну, не умер же. — Это… другое, — хмурится Чонин, опуская взгляд на темную столешницу, и теребит мочку уха. — Я не собирался… прыгать или что-то в этом роде. — И что же ты тогда там делал? Все же есть одна тема, о которой говорить даже с Хенджином не хочется. Тем более, с ним. Чонин все еще помнит, сколько от него скрывали с самого начала, и при этом не может заставить себя ненавидеть Хенджина за это так, как раньше, когда обо всем узнал. А точнее, уже вообще не может. Его сердце вообще понимает, что существует чувство собственного достоинства? К сожалению, Хенджин насчет мамы оказался прав, а Чонин до сих пор не понимает, как уложить это в голове. Как стереть и переписать все заново, начиная от детства и заканчивая принципами жизни? Подавлять мысли о маме в последнее время было легче всего. Насколько все плохо, если Чонин верит в те слова, которые она на самом деле ему не говорила? Это даже… поддерживало. И раз она была такой же, как он… Все еще с опущенной головой Чонин сглатывает, чтобы выдавить, не позволяя голосу дрогнуть: — С мамой… разговаривал. Хенджин не усмехается, не фыркает — ничего не говорит. И теперь это Чонин чувствует, как громко он думает. Стоит поднять на него взгляд исподлобья, как Хенджин спрашивает: — Тебе все еще интересно узнать, почему она присоединилась к клану? Интересно — это не то слово, которым можно выразить всю степень его желания. Чонин мог спросить все эти дни, все эти разговоры, но не хотел. Или боялся. Правда о маме — самая тяжелая пища для ума. Он точно сможет ее переварить? — Конечно, — при этом сразу же слетает с губ. Хенджин кивает: — Продержишься еще неделю, и я расскажу.

***

Сынмин и не подозревал, что жить одному может обернуться такой пыткой. Привычка ассоциировать себя с самостоятельностью и автономностью укоренилась еще в детские годы и с тех пор никуда не уходила. Да, в действительности он никогда не жил совсем один. Сначала нелюбимые родители, которые, сторчавшись, не оставили не то что наследство (все ушло на обслуживание зависимости), а хотя бы родственников. Затем маленькая комната на четверых в детском доме, который все же был опекуном получше — не в последнюю очередь потому, что подарил друга, с которым жил бок о бок до недавнего времени, ни разу не жалуясь, исключая бытовые притирки. За последние годы Сынмин и не думал жить один, хотя в детстве это было его главной мечтой — после большой пачки денег, чтобы сбежать от родителей. И вот. Светлые пустые стены, тишина просторных комнат и коридора, запах новой древесной мебели. И Сынмин. Который совсем не понимал, что со всем этим делать. Без работы, без друга, который уже стал частью всей жизни, без желания выйти наружу… оставалось только сходить с ума в четырех стенах. С этим он справлялся на отлично. Оказалось, тишина, когда проводишь время наедине с собой, может быть гораздо хуже шума и балагана общей комнаты мальчишек — этот звук хотя бы более приветливый, чем все те мысли, которые проникают в разум, стоит тебе по-настоящему остаться один на один с собой. И даже видео-играми их не отпугнуть до конца. В этот раз не очень-то и хотелось: побег от проблем навевал неприятные ассоциации с некоторыми людьми. Чонин не звонил, а Сынмин не знал, как теперь с ним связаться напрямую. Главу клана вряд ли стоило беспокоить, учитывая то, как скривился Джисон, объясняя, почему друг теперь будет у него жить. Так что поговорить за все эти… почти две недели не получилось. Оправдание, в котором Сынмин готов себе признаться. Ведь говорить правду, даже про себя, гораздо тяжелее. Паника в голосе Джисона, когда он позвонил ему посреди ночи, резвый поиск по камерам, который они начали слишком поздно, и общее виноватое, но не высказанное: «мы не справились», — все то, что преследовало днем. Воспоминания из детства, которые за эти годы так и не смогли умереть, — ночью. Ощущение собственной никчемности, независимо от положения солнца на небе, словно вызывало изжогу, разъедая кишечник. И все это вместе… По крайней мере, Сынмин помнил о том, как дышать и что делать, когда эмоции затапливали разум. Знание, которое передала ему одна из воспитательниц и которое он сам позже передал Чонину — другу даже больше пригодилось. Возможно, Сынмин в первые дни своего одиночества мог составить ему конкуренцию. В один из таких, кажется, третий, когда дыхание почти стабилизировалось, а слезы уже прекратились, ему позвонили в дверь. Не ответить Сынмин не мог — вдруг неожиданно нагрянули коллеги по работе. Они бы, конечно, не звонили, но отдали бы это дело невинной соседке, которая бы дрожала в страхе, пока они стояли с ружьем рядом. Коллега за дверью и правда был — Джисон. Лицо его выглядело так, словно это его кто-то взял на мушку, спрятавшись в слепой зоне дверного глазка. Сынмин, не думая в тот момент об опухших и покрасневших глазах, торопливо открыл дверь. Джисон, увидев его, выпустил весь воздух из легких: — Фу-ух, какое счастье, — его плечи расслабились. — Уже подумал, с тобой что-то случилось. Вообще-то, так подумал Сынмин. Нахмурившись, он спросил: — Почему? — голос хриплый. — Ты не отвечал на звонки, я пытался раз пять, — Сынмин мог лишь недоуменно хлопать раздраженными сухими глазами. — Испугался, что и с тобой может быть что-то, поэтому… поэтому я тут, — Джисон приподнял уголки губ в кривой улыбке, а его глаза бегали по лицу Сынмина, до затуманенного разума которого только начала доходить суть ситуации. — Ты в порядке? Потупив взгляд, Сынмин сдержался, чтобы не протереть глаза. Слез уже нет, от красноты это не избавит, да и Джисон уже заметил. Отвечать не хотелось, поэтому Сынмин обошелся коротким кивком и, прочистив горло, перевел тему: — Зачем звонил? Что-то срочное? К счастью, Джисон был не из тех, кто собирался лезть с неудобными расспросами: — Нет, ничего такого, не переживай, — заверил он, активно помотав головой. — Просто хотел… — теперь была его очередь уводить взгляд в сторону, но всего на секунду, — хотел… На самом деле, я и так хотел встретиться, — более твердо сказал Джисон. — Но обычно предупреждаю, конечно, — неловкий смешок. — У меня в машине есть пиво и… если ты не сильно занят, может, я зайду на часик? Удивление одновременно и было, и нет. Джисон не озвучил, ради чего захотел встретиться, однако причина угадывалась просто — общих тем у них немного, по сути, всего одна. А в последние дни… они разбирались с ней исключительно вместе. Сынмин до сих пор не представляет, что было бы, если бы тогда не переступил через себя и не написал бы парню, который так скоро приехал и помог. Разве можно отказать ему в ответной просьбе, которая в разы проще и легче? Сынмин гостей ни разу принимал. Этот пробел стал заметен, как только Джисон зашел на кухню: второй кружки не было, надо лезть в коробку. Не то чтобы она критически важна, можно выпить и из горла бутылки, но сам факт. У Сынмина даже еды, кроме оставшихся яиц и какой-то зелени, не было. Спасибо, что хотя бы второй стул в наличии — их было аж четыре. — Без соседа решил ничего не трогать? — полушутливо спросил Джисон, осматривая пустые поверхности вокруг, три картонные коробки на столе и мусорный пакет в углу кухни. Сынмин как раз достал вторую стеклянную кружку, благо коробка подписана и открыта: — Да как-то… руки пока не дошли. И вряд ли дойдут. Заняться бытом, чтобы сделать хоть что-то полезное, — неплохая идея, но заставить себя не получалось. Без Чонина рядом… имело ли это смысл? Новая квартира не равняется автоматически новому дому. Пока Сынмин не понимал, что будет дальше и сколько друг проживет у Хенджина, стараться смысла не было. Вдвоем они бы распределили полки, где каждый разложил бы свои вещи, а так… хватит минимума. И еще одной кружки, но не для Чонина. Стоило Джисону осушить ее во второй раз, после скромного обмена любезностями и не самого неловкого молчания он осторожно сказал: — Я не говорил тебе тогда, потому что сам узнал только на следующий день, но… Йенни подстрелил человека. И этим человеком был Сынмин. Если стрелять из прошлого в будущее возможно, то это точно оно — боль в груди подтверждает. Как и любой, в кого попала пуля, Сынмин сначала ничего не понял, а затем резко попытался втянуть воздух, чувствуя, как истерика, которая еще не успела далеко уйти, может вернуться. — Не смертельно! — спохватился Джисон. — Это взрослый мужчина, и с ним все будет в порядке, — но внутри Сынмина все равно застряло что-то инородное, несмотря на попытки успокоить. — Я и приехал, потому что только-только все замял и убедился в том, что никто не будет искать виновного. Осушить кружку до дна так же, как это сделал Джисон — теперь понятно, почему — Сынмину не помогло. Ресницы и руки подрагивали, а внутри, наоборот, безмолвный штиль. Джисон смотрел в какую-то точку на стене и продолжал: — Но знаешь… — Сынмин знать не хотел, — дело не в том, что он в кого-то выстрелил или обокрал, это нормально. Дело в том, что он сделал это с невинным человеком ради денег на наркоту… — дыхание сперло в груди, а голова будто отделилась от тела: странное ощущение невесомости. — Последний на кого бы я подумал, то на Йенни, но он украл у меня пистолет и балаклаву, а камеры… — все еще не обращая ни на что внимания, Джисон вздохнул, пока Сынмин вдруг утерял эту возможность. — Они всегда становятся другими, совсем на себя непохожими, но как же это… я знал, а толку. Легче не стало. Только хуже. Сынмин бы не позволил себе роскошь такой честности. И с самим собой, и с другими. Джисон вытащил все самое отвергаемое наружу, будто до этого покопался у него в голове. Терпеть было невозможно — ноги уже несли в ванную. Бессмысленное действие, как и его торопливое «мне надо отлить». Джисон и так все понял. — Сынмин, прости. Прости, пожалуйста, я дурак, — лепетал он, вскочив с пола, когда Сынмин открыл дверь, выходя из ванной. Удалось успокоиться быстро, но это только потому, что в доме он не один, а значит, расклеиваться можно будет потом. — Больше не буду об этом, — заверил Джисон, и Сынмину казалось, что его глаза блестят совсем не из-за света ванной комнаты. — Нет, я хотел бы услышать как раз все, — чтобы не мучать себя, додумывая слишком много деталей и вариантов по ночам. — Уверен? — Сынмин кивнул. — Хорошо… я буду аккуратнее впредь, обещаю, — от этого глаза чуть защипали. Оставшись тогда гораздо дольше, чем на обещанный час, после Джисон стал появляться у порога чуть ли не каждый день. Обычно ближе к ночи, со следами усталости после долгого рабочего дня — жалобы на подрядчиков и их косяки начинали их долгие разговоры. Распределение для Сынмина было самым комфортным: девяносто процентов болтовни — Джисону, который сплетал одну тему с другой так искусно, что шов перехода отследить не получалось, а оставшиеся десять — ему. Сынмин привык быть в роли слушателя, но иногда молчишь из нужды, потому что нечего добавить, но кивая Джисону, не было чувства, что он это делает из великодушного терпения. Разговор, активная мимика и быстрая смена интонаций делали свою работу, увлекая и отрезая от клубка темных и беспокойных мыслей. Иногда разговоры начинались с другого типа жалоб — на Хенджина. И не столько потому, что тот оставался теперь единственным связующим звеном между ними и другом, сколько потому, что глава клана, как убежденно возмущался Джисон, попросту любил действовать ему на нервы: — Знаешь, мне стоило сразу догадаться! Еще тогда, когда я говорил, что буду ему должен. Конечно, ничего удивительного в том, что господин Хван, — с максимальным неуважением, — попросит худшее. Догадаться он не мог, вряд ли это специально, но зачем тогда ему понадобилось выйти на отца? Еще и через меня? — брови Джисона возмущенно взлетели. — Неужели сам не может? Полный маразм. Может, Сынмину не стоило спрашивать, почему отец так нелюбим. Плохие родители не то чтобы новость, а тактичность при личных темах никто не отменял даже с такими экстравертами, как Джисон. И все же, он спросил. Пожалел ли о том часе, когда тема съехала на семью и родственников? Нисколько. Наконец-то можно было послушать нормального человека, у которого мать не причислена к лику святых. Сынмин никогда не говорил Чонину, но святыми могут быть только мертвые. И он так же не говорил ему, что… — Мои сторчались. Смерть от передозировки. Судя по округлившимся глазам и рту, Джисон на свое любопытное: «А с твоими что?» ожидал другого. Но Сынмин, пристально наблюдая и анализируя парня уже неделю, понимал, что удивлен он только откровенностью, уместившейся в пять слов — немыслимая краткость для Джисона. Сынмин и сам от себя не ожидал, но в другом ключе. За столько лет он ни разу не говорил об этом вслух — только слышал со стороны от полицейских, соседей, взрослых в детдоме. Тогда хотелось прикрыться, но от взгляда Джисона кровь к щекам не приливала, а душу не сжирал стыд. — Мне… очень жаль. Банально, но мне правда очень жаль. Верить искренности его слов было легко — она ведь не в них таится, а в голосе, которыми они произнесены. И в глазах, до краев наполненных сочувствием. Очевидно, замолчавший на какое-то время Джисон сложил два и два, но не озвучил то, какой отпечаток прошлое Сынмина накладывает на его будущее. Хотя, конечно, не говорить про Чонина они не могли: — Детоксикация у Йенни прошла нормально, — тяжело опустив кружку, начал рассказывать Джисон, который был единственным источником новостей о друге. — «За неделю никаких побегов за дозами не было» — это я тебе Хенджина цитирую. Клянусь, он будет так каждую неделю оповещать, до конца моих дней! — от резкой смена громкости, когда дело касалось главы клана, Сынмин уже не подпрыгивал так, как впервые. — Как будто я его, блять, специально отпустил! Губы сжались в тонкую линию. Злоба распирала, тыкала прямо в ребра, чтобы прорваться наружу. Джисон — последний человек, который должен терпеть подобные упреки. Если и выбирать из них двоих, то обвинения должен брать на себя Сынмин. — Ты справился так хорошо, как только мог, — сказал он, аккуратно дотянувшись ладонью до плеча Джисона, чтобы ободряюще сжать. — Со мной он сбежал бы еще в первые часы. Утешение все еще не было сильной стороной Сынмина, но это не тот случай, когда получилось бы промолчать. Все равно главное он бы сказать не решился — на месте Джисона, он вряд ли бы смог в скором времени говорить и о Чонине, и с ним самим. Если бы друг выпустил весь яд во время ломки на него, Сынмин бы сбежал первым. — Ты тоже чувствуешь себя плохим другом? — как-то спросил Джисон. Сынмин сразу кивнул. Он и чувствовал, и думал об этом каждый день еще дольше, чем Джисон, который поссорился хотя бы с неадекватным Чонином. В случае Сынмина говорили не наркотики, а искренние чувства. — Но как будто сейчас это мой единственный вариант, — признался он, даже не скрывая удрученности. С Джисоном он как будто только и делал, что вытаскивал наружу то, что обычно оставалось лишь внутри. — Я пока не готов встретиться, посмотреть в глаза, поговорить. И как-то поддерживать на пути… даже не представляю. Детоксикация — это только начало, а что его ждет дальше? Я бы… хотел подождать, когда ему станет легче. Поступаю как трус, но… — Это не трусость, — отрезал Джисон. — Уверен, Чонин потом все поймет, — тон такой, будто у друга не оставалось выбора. — Нет, — Сынмин закусил щеку. — Он не знает о родителях. А если бы знал? Вопрос этот не раз посещал его. Друг, наверное, догадывался по реакциям на разговоры о веществах, тем более, учитывая их последнее дело, и все же… Может, Чонин все равно не понял бы. Если ты не рядом со своим другом в его темные времена, не протягиваешь ему руку помощи, друг ли ты после этого? Но чем Сынмин помог бы? Сбежал бы только. В этом деле доверия Минхо и Хенджину больше, учитывая хотя бы какой-то первый результат. Или это все еще жалкое оправдание? Где эта грань? Правило в кодексе дружбы? — Но знаю я, — ответил Джисон, не спуская с него уверенного взгляда. — И говорю тебе, что на твоем месте поступил бы ровно так же. Сынмин верил. Никто не понял бы его в этой ситуации так же, как Джисон. Люди со стороны могли бы обозвать как угодно, предложить варианты, как можно было бы все исправить, но, к счастью, чужое мнение на Сынмина всегда влияло так же, как на бетонную стену брошенные камешки — не оставалось даже следа. — У меня ситуация полегче, и при этом… — Джисон осекся всего на секунду, и только поэтому Сынмин не успел возразить, что ситуация у него совсем не легче. Да и не придумали еще весов, которые бы замеряли, кто страдает больше. — Конечно, я понимаю, что любая гадость, которую он скажет — это не он, — вслух размышлял Джисон. — И обвинять будет либо бессердечно, потому что состояние слишком хрупкое, либо бессмысленно, потому что пройдет уже слишком много времени. И все же… — он прервался на усталый вздох. — Забыть не получается. Хочу, но не могу, оно само в голове прокручивается, слово за словом. Даже работа не помогает. А Чонин, возможно, даже не помнит их разговор. Сынмин и не хотел бы, чтобы друг помнил. Джисону его терзания ни к чему, только усугубят. Это не значит, что лучше пусть страдает один Джисон — друг, если… когда придет в себя, извинится и без этого. Странная повисшая ситуация: рана кровоточит, виновный одновременно есть и нет, а доктором для себя можешь стать только ты и, наверное, время. Сынмин, к своему великому удивлению, за дни общения с Джисоном, готов добавить в список лечения и их разговоры на кухне. Может, это чувство взаимно — гость с каждым разом оставался чуть дольше, а один раз они разошлись только потому, что уже совсем клевали носом из-за раннего утра и выпивки. Сынмин догадался уже давно, что Джисон не хочет возвращаться туда, где его ждет комната, окрашенная в тяжелые воспоминания. В тот единственный раз вдруг настойчивость Чонина в поисках трешки якобы для гостиной, оправдала себя. Стоило найти комнату для гостей, как они впервые стали появляться на пороге дома. Джисон больше так не задерживался, и Сынмину не то чтобы есть до этого дело, но… засыпать, зная, что рядом есть кто-то еще, легче. Может, стоило уже исправить оплошность того, что градуса больше пива или соджу они не распивали, но Джисон, как чувствовал и опередил: — Такие разговоры должны быть уже под что-то покрепче и поинтереснее, — протянул он, со звоном опустив пустую зеленую бутылку на стол. — В следующий раз… или… Йенни говорил, что ты не любишь шумные и людные места, но… насколько сильно? Сынмин уже знает это лицо. Джисон пытается включить милашку: смотрит исподлобья, приподнял брови и состроил умоляющие глаза. Чонин тоже так делал, но у него получалось еще лучше, а значит, хуже для Сынмина. Что с одним, что с другим — не сработает, могут даже не пытаться. — В душный бар я не пойду, — Сынмин отпивает из своей бутылки еще соджу. Им хорошо сидится и на кухне, не надо ничего менять. — Не-ет, никаких душных баров, — елейным голосом, которым обычно продавцы пытаются что-то втюхать. — За кого ты меня принимаешь? Как я могу с тобой так поступить? — Сынмин сдерживает уголки губ, чтобы Джисон совсем не разошелся, подумав, что согласие у него в кармане. — Я предлагаю тебе элитное заведение, отделанное со вкусом. Огражденную от толпы зону, с невысокими мягкими стенами, чтобы даже соседи не беспокоили своими разговорами, охлаждающие или, как захочешь, согревающие напитки за счет заведения и… — Ты открываешься?! Стоило догадаться раньше: Джисон последние два дня мало говорил о делах в клубе. Сынмин вдруг радуется как за себя. В какой-то степени, учитывая количество выслушанных рассказов о ремонте, он тоже принимал участие. И не заметил, как начал ждать открытия — что-то хорошее наконец-то было на горизонте. А теперь — на расстоянии вытянутой руки. — В эту пятницу первая вечеринка, — улыбка Джисона сияет ярче полярной звезды. Это заразительно — не улыбнуться в ответ невозможно. — Поздравляю! Так быстро? Прошло же всего лишь… две недели. Джисон кивает: — Двойная ставка — двойная скорость работы, а я заплатил тройную, — слишком довольно говорит он для человека, который наверняка отвалил кучу денег. — Да и мне больше заняться нечем было, только у тебя вечер скрасить. Все я, да я заглядываю к тебе в гости, так что теперь за мной должок. Джисон — последний человек, который что-то ему должен. Сынмин наоборот рад, что получилось хоть как-то отблагодарить за всю его помощь. Не только за ту, что была до побега Чонина, а еще и после: новости о друге, конечно, главное, но Джисон хоть как-то заполнил пустоту. И внутри — накал эмоций стих и получалось полноценно поспать, и снаружи — вся квартира преобразилась. В какой-то момент пьяный Джисон, который с первого дня неодобрительно косился на коробки, не выдержал и уговорил Сынмина разобрать их: «Не понимаю, как ты это терпишь, меня уже тошнит от намека на пыль, коробки и ремонт». Не то чтобы Сынмину и самому сильно нравилось, в собственном доме чувствовал себя чужаком, который не должен что-либо делать. Согласился только потому, что Джисон каким-то волшебным образом умеет легко заразить своей идеей. Стоило кухне принять человеческий вид, навести порядок в гостиной и своей комнате — уже внутренняя необходимость продолжить начатое. Сынмин занялся этим сам на следующее утро. Оставшиеся коробки теперь лишь в комнате Чонина. Стоит выйти из своей комнаты и мельком взглянуть на дверь в его комнату, сразу же какая-то пустота засасывает и словно липнет к коже. Неуютно. — Этих полу приватных кабинок, кстати, до этого не было, новинка, — продолжает рекламу Джисон. — Да и в целом… стало даже лучше, чем было раньше. — Тогда мне точно стоит увидеть, — и это не вежливость, а искреннее желание. Джисон столько говорил, всегда отзывался о своем детище с любовью, как тут устоять? В клубах Сынмин был только мимоходом, пару раз по делам, но в этом хотел бы остаться хотя бы на часик. — Правда? — изумляется Джисон, приподняв брови. — Да… — Сынмин! — детский восторг. — …только — Джисон сразу замолкает, задерживая дыхание, — не прям в день открытия? — под конец тон становится неловким. Расстраивать Джисона совсем не хочется. — Согласен, так будет лучше, — почти запинаясь об слова из-за торопливого ответа. — Мы сегодня запустили продажу билетов, и, как оказалось, черный пиар работает слишком хорошо. Вечеринки на три дня подряд, а все почти раскуплено… будет людно. Давай тогда в понедельник. Если придешь пораньше, до открытия, то спокойно покажу все. А в первые часы людей обычно не так много. Что-то Сынмину подсказывает, что даже тогда, когда клуб перейдет на обычный режим работы, людей будет много. И это здорово — пусть он лопается от наплыва людей, а Джисон будет счастлив. Но идея с тем, чтобы прийти до открытия и оценить все, нравится Сынмину больше. — Ладно, уговорил, — мягко улыбается он. И совсем не думает о том, сколько раз Чонин предлагал ему пойти с ним, чтобы посидеть втроем. Хочется надеяться, что это теперь лишь вопрос будущего, а не навсегда упущенная возможность прошлого.

***

Удивительно, как он еще не поседел. Новый день — совсем не новое отражение в зеркале, и серости в волосах не наблюдается. Минхо каждый раз проверяет, но результат один и тот же. На его радость, конечно, потому что не хватало еще до скорых тридцати обзавестись сединой. В последние годы столько стресса, что это чуть ли не чудо. И эти две недели не стали исключением. Да, наивно, но Минхо надеялся, что теперь, пусть и в другом клане, к которому надо адаптироваться, жизнь станет чуть легче. Он знает, что и как делать, знает свою ценность, да еще и сумел выгодно ее обменять. А моральные вопросы пусть терзают, когда он расслабится достаточно, чтобы хватило сил на их обработку. Все просто: уставай от работы так, чтобы мало думать, и радуйся, что смерть не дышит в спину близким. Запросы на жизнь у Минхо давно опустились на уровень выживания, словно мир под крахом апокалипсиса. И все равно все пошло наперекосяк. По крайней мере, такая волна отчаяния накрыла Минхо в самом начале. Голос Чана забирает его из лабиринта мыслей: — Как у твоего четвертого кота продвигается… лечение? Точнее, не сильно-то он его и забирает. Как будто Минхо в последнее время может думать хоть о чем-то другом, кроме смутных прогнозов по реабилитации и неприятных выводов о том, что в жизни он свернул куда-то не туда. Надо было идти на ветеринара. Но Чан редко напрямую спрашивает, как дела у Чонина, да еще и сам. Обычно Минхо рассказывает, а значит, реальный вопрос в чем-то другом. — Тебе правда интересно? — Чан кивает, и Минхо сводит брови на переносице. — Почему? — Интересно, когда Хенджин станет менее раздражительным. И мрачным. Вот оно что. Не первый раз Минхо думает, как этому юному господину повезло. Правая рука не просто ответственный и хороший человек, но еще и друг, который о нем искренне заботится. У Сатура, из того что видел Минхо, в наличии только прихвостни, хоть и преданные. Но у всего есть свой срок. — Разве он не всегда такой? Звук смеха присоединяется к легкому звуку движущегося автомобиля: — Нет. Он кажется таким, особенно, когда плохо его знаешь, — с улыбкой поясняет он, переводя взгляд с унылого пейзажа (стоит немного выехать за город, взгляду радоваться не приходится, тем более, когда на дворе коричневая зима) на Минхо. — А сейчас он… немного другой. Могу его понять, столько всего навалилось. И все же, хотелось бы, чтобы он поскорее вернулся к себе прежнему. Может, Хенджин уже не вернется. Потому что Чонин — точно нет. И это то, что Минхо больше всего ненавидит в наркотиках: зайти легко, а выйти — практически невозможно. И даже если получится, их тень всегда будет где-то рядом. Он называет процесс «лечением», хотя прекрасно знает, что на деле это — долгосрочная ремиссия. Настолько долгая, чтобы на всю жизнь. И все же, ремиссия. Чонин пока об этом не знает. Но Хенджин, Минхо уверен, все понял еще в тот день, когда вызвал его рано утром. Наверняка часть его мрачности и раздражения произрастает из этого неутешительного знания. Именно поэтому Чонину нужно сказать позже — пока других поводов хватает, чтобы уныние заполняло до краев. Минхо много о чем не говорил парню заранее. Может, будь он опытнее в лечении зависимых, вел бы себя строже. Припугнул бы, но… смотря в пустые и при этом горящие болью глаза, скорее бы оторвал себе язык, нежели добавил бы сверху. И хотя в основном он старался молчать о чем-то неприятном, говоря только важное — пациента нельзя держать в неведении — Чонин явно не оценил его жест. Это Хенджин мрачный и раздражительный? Чану бы на кое-кого другого в его первые дни отходняка посмотреть. Не то чтобы он совсем не видел — последствия, которые отражались на Минхо, Чан наблюдал с первого ряда. Со сменой планов изменилось и место жительства Минхо, хотя прошлая комната нравилась больше новой. Не потому что нравится, когда жилье победнее, а потому что оно было подальше от главы клана, который теперь был соседом даже не по лестничной клетке, но при этом на этаж выше, как бы странно это ни было. Единственная радость — Суни, Дуни и Дори нравилась новая комната, более просторная и солнечная. Первую неделю, пока шел самый острый период, оставлять Чонина было нельзя. На искреннюю радость Минхо эту ношу он разделял с седым мужчиной, врачом, который в тот день, когда вызвали на ковер, как раз поставил капельницу и, как выяснилось, взял необходимые анализы, чтобы потом было понятнее, какие препараты можно вводить, а каких стоит избегать. Хорошо, что противопоказаний для налоксона не было, иначе бы страдания затянулись. Разделение в итоге превалировало в сторону Минхо, но лучше, чем остаться одному. У ломки не бывает перерывов на обед или хотя бы полноценный ночной сон, а так получалось какое-то время урвать благодаря вторым рукам и, что важнее, голове. Эту свободу Минхо обычно разменивал на сигаретный дым. Лицемерно, но либо так, либо сойти с ума. Тем более, у Хенджина была отличная терраса с видом на город и море, а на стеклянном столике всегда лежали зажигалка и минимум две пачки сигарет. Спрашивать разрешения Минхо, который тогда впервые вышел, чтобы перевести дух, не стал. Подходить слишком близко к перилам — тоже. Если боязнь находиться на минус первом этаже у него появилась недавно, то боязнь высоты — с детства. А Хенджин живет слишком высоко, хотя вид и правда захватывающий. Одного раза на пять секунд хватило, чтобы он был оценен по достоинству. После этого — только стоять рядом со стеклянной стеной, отделяющей террасу и помещение. Такое физическое разделение немного помогало отделиться от происходящего на какое-то время. Но уже на второй день с одиночеством пришлось попрощаться. Чан, как оказалось, часто здесь, но на первом этаже, где кабинет его господина. Что неудивительно, а вот то, что он потом еще поднимается на второй этаж, чтобы покурить с видом на море, — да. Не терраса, а общая курилка. Минхо тогда сделал себе ментальную пометку: если Хенджин заходит, то он сразу же уходит. К счастью, эта пометка понадобилась ему ноль раз. И вряд ли это случайно. А может, молодому господину отлично курится у себя в кабинете. Чан, конечно, был гостем поприятнее. И, как это обычно бывает, курилка не может обойтись без разговоров. Минхо не ошибется, если скажет, что половину своих лучших знакомств он завел благодаря ей. Социальный фактор — чуть ли не самый важный, чтобы укрепить или побороть зависимость. — Думал, ты не куришь, — вместо приветствия после первой затяжки выдает Чан. Ну, или не настолько он гость приятнее. В глаза не смотрит, только на пасмурное небо. Раздражает, хотя к перилам Чан не подошел, а встал рядом. Два шага в сторону — все, что нужно, чтобы сократить расстояние до неприличной отметки. — Потому что я теперь лечу от наркотиков? — Чан переводит на него взгляд. Наконец-то. Минхо демонстративно прикладывает сигарету к губам и затягивается, выдыхая. — Учитывая, что лечу я от того, что сам и создал, курение как раз прекрасно вписывается в мой портрет. Да, Минхо теперь из той категории врачей, которые советуют побольше двигаться и есть много овощей, хотя у самих шаги только по маршруту дом-машина-работа и обратно, а обед из забегаловки или полуфабрикатов. И что? Не самый большой грех из совершенных. — Нет, — отвечает Чан. — Потому что ты… — в ожидании ответа рука с сигаретой застывает. — Когда я прочитал твое интервью, то почему-то так подумал, — легко пожимает плечами он, снова затягиваясь. — Ты же не хотел создавать очередную дурь. Минхо тихо цокает, закатывая глаза: — Хотел и сделал — разные вещи. И важно только второе. Самому себе он никогда поблажек не даст. Судить надо не по словам, а по поступкам. И все же, уйти в противоположную от желаемой сторону — приятного выходит не то что ноль, а даже минус. Переводя взгляд на свинцово-серое небо, Минхо не ожидает, что Чан после медленной затяжки с ним вдруг не согласится: — Неправда, — спокойно, но твердо говорит он. — Мотив тоже важен. Сколько людей клянутся в верности клану, но движут ими разные помыслы. И я всегда стараюсь узнать истинные, прежде чем человек заберется чересчур высоко или подберется слишком близко. Такая серьезность и странная попытка обелить его (да еще и высказанная человеком не самых высоких моралей) вызывает только смех сквозь сигаретный дым: — Потому что на вершине могут оказаться лишь благородные самураи, которые готовы сделать харакири во имя господина? — Такие редко хотят сидеть высоко, — коротко мотает головой из стороны в сторону Чан. — И почему-то я думаю, что ты как раз один из них, — впервые взгляд прямо на него. Минхо в одежде, но теперь безумно захотел прикрыться. Отшутиться больше не получится. Как и нормально вдохнуть — в груди все сперло. Резко отводя взгляд в сторону, Минхо сглатывает, опуская руку с сигаретой: — Ошибаешься, Чан. Я не благородный самурай. Я просто идиот. Признаться кому-то вслух и освобождает, и открывает ящик Пандоры. Когда молчаливый ответ затягивается, а левая щека не перестает жечь, не столько Минхо решает продолжить, сколько его несет нужда сказать кому-то вслух все, о чем он не переставал думать уже больше года: — Я правда идиот. Только он мог верить, что изобретет безопасный аналог морфина. Учитывая, сколько людей до меня не смогли, это же насколько мозги должны быть атрофированы? — речь становится быстрее, брови хмурятся сильнее. — Может, я хотел побыть героем? Неужели не мог догадаться, что герои бывают только двух видов: мертвые и несчастные? Даже не знаю, к какой команде хотел бы примкнуть больше… Сейчас я понимаю, какой бред это был, — вместо дыма от сигарет из Минхо выходит злоба, и сигарета забыта. — Но что было в моей голове тогда? Наверное, слабоумие, отвага и юношеский максимализм — вот что. — Думаю, в твоей голове было искреннее желание помочь людям. А для этого, помимо перечисленного, надо еще иметь доброе сердце. Оно руководило тобой. Может, сигареты у Хенджина не обычные, а с какой-то примесью, посильнее никотина? Кроме как глюками, больше Минхо никак не мог объяснить, почему он слышит сказки про доброе сердце от самого приближенного к главе синдиката человека. И все же, в этом якобы добром сердце что-то болезненно екает. — И куда оно меня привело? — фыркает Минхо, обращая этот вопрос уже напрямую к Чану, который был все еще слишком спокоен. — Как я в итоге помог хоть кому-то? Даже… — резкий выдох, — даже своим близким… — и судорожный вздох, — не смог. Они погибли из-за меня, а теперь еще и… Челюсть сводит слишком сильно, чтобы он смог продолжить. Вдыхая и выдыхая, Минхо старается сдержать подступившие слезы. Откуда они берутся так быстро, стоит ему подумать о… Наспех вытирая глаза рукой, дрожащим голосом он заканчивает: — Время вспять не вернуть, а сожалеть я не перестаю. — Почему ты берешь всю вину на себя? — заводясь, Чан бросает сигарету, тушит ее носком ботинка, и полностью поворачивается к нему, делая шаг вперед. Его лицо наконец-то не подает признаки спокойствия, и Минхо это радует. — Не ты вколол наркотик Чонину, не ты решил запустить лабораторию… — Какая разница! — Минхо так же бросает тлеющую сигарету, тушит ее и поворачивается в ответ. — Я все это начал! Я! Не будь моей долбанной уверенности, всего этого бы не было! Чан делает еще один шаг вперед и хватает Минхо за плечи: — Но ты не виноват, — так близко, что понять посыл можно было бы лишь по глазам, если бы Минхо вдруг лишился слуха. В ответ он лишь качает головой, опуская взгляд на темные деревянные дощечки, черные туфли и белые кроссовки. Часть кожи, там, где ее сжимают чужие руки, даже через плотную ткань свитера, теплыми искрами расходится от плеч к кистям. — Ты винишь Чонина за то, что он подсел? — голос все такой же твердый, но теперь он как гром посреди ясного неба. Минхо резко дергается, сразу же поднимая голову: — Что?! Нет! Конечно же, нет! В ответ Чан смотрит еще строже: — Тогда почему ты не видишь, что тебя точно так же жестоко использовали? Ты не злодей, а его жертва. — Передай это всем тем, кто из-за меня умер, — сузив глаза, цедит Минхо, делает шаг назад и тем самым убирает от себя чужие руки. — И еще умрет. Жертва не может быть убийцей. — И это ты их убил? — жестче, приподнимая брови и складывая руки на груди. — Выстрелил, заставил обколоться до смерти? — Нет, но… — Никаких но. Что-то в финальности этого тона заставляет Минхо наполовину согласиться. Может, часть него, и далеко не маленькая, хочет верить Чану: — Хорошо, — он тоже складывает руки на груди. — Напрямую, своими руками я никого не убивал, но быть причастным косвенно — все равно быть причастным. Непонятно, почему он вообще это должен объяснять. И еще кому? Чану! В споре обычно пытаются отстоять свою честь, сохранить лицо, а Минхо, не щадя, макает себя только глубже. Чан выдыхает. Напряжение покидает его плечи, и отчего-то Минхо тоже расслабляется. Взгляд внезапно привлекает брошенные ими прямо на паркет сигареты. Для таких дел есть пепельница на том же месте, где лежали пачки. Не хватало еще, чтобы Хенджин потом отчитал за порчу имущества и вычел из несуществующего жалованья. — Тогда ты делишь все на черное и белое, а в жизни так не бывает, — стоит Чану прервать короткую паузу, Минхо сразу же поднимает глаза на него, встречаясь с твердостью и спокойствием во взгляде напротив. — Послушай, я не отрицаю, что ты… принимал некоторое участие. Но у тебя не было выбора. Да как он может так думать? Как может еще и верить в свои слова? Кто-кто, а Чан-то должен понимать, что… — Выбор есть всегда. В ответ какая-то то ли печальная, то ли саркастичная кривая усмешка: — И какой же был у тебя? На это Минхо ответить нечего. — Ты был заложником, людей угрожали убить, если ты не сделаешь то, что убьет потом и других. Не вижу здесь никаких мук выбора, все пути ведут к одному. Тебе надо признать, что бывают безвыходные ситуации. Уверенность в собственном всемогуществе над жизнью — как раз-таки юношеский максимализм и слабоумие. Растерянный и тронутый до глубины души, Минхо вновь не находит слов для ответа. Все они резко его покинули — еще бы, под таким-то натиском. Только слезы вновь собираются в уголках глаз, затапливая нижнее веко. Одна скатывается по щеке, а за ней — вторая, по другой щеке. Шмыгая носом, Минхо грубо вытирает их сжатым кулаком и прислоняется спиной к стеклу, поднимая голову вверх. Кажется, последним человеком, когда он перед кем-то позволял себе уже не один раз пролить слезы, была бабушка. С ней это было так же просто, как дышать. Сначала ты ее внук, а затем вроде и взрослый, но все еще внук. И горе разделять на двоих гораздо легче. Со своими подопечными Минхо уже так не мог — когда ты за кого-то в ответе, то слабость показывать не стоит. Впрочем, Суни, Дуни и Дори всегда были рядом, в любых ситуациях. Но это другое, как бы Минхо их ни любил. Не хуже и не лучше, просто другое. Перерыв затянулся. Чан никуда не уходит, но и взглядом не сверлит — щека не горит, а жаль, на свежем воздухе немного холодно. Одно его присутствие успокаивает, что странно, ведь знакомы они всего ничего. Но с ним легче, чем с другими, хотя из объяснений этому сгодится только то, что за Чана ответственность нести не надо. Может, начать знакомство с возмущенного крика, а не дружелюбной беседы, не такая плохая идея — быстро ослабляет границы. И вся эта речь про безвыходность и отсутствие власти над собственной жизнью… Ложью будет сказать, что это не накладывает швы на раны сердца. — Забавно, — Минхо тянет уголок губы в сторону. — То же самое в скором времени мне надо будет как-то донести до Чонина. Хотя ситуации у них разные. Чонин действительно больше не управляет не то что собственной жизнью — самим собой. И в этом вины парня нет. — Вот и начни с себя, — предлагает Чан, поднимая сигарету, чтобы бросить в пепельницу — Минхо повторяет за ним. — Люди лучше всего учатся и понимают на примере. Если говоришь то, чему не соответствуешь, то выйдет все криво, если вообще выйдет. А ты же хочешь помочь Чонину? — пронизывающий взгляд в глаза. Его и не сказать, что поставили на место, потому что высокомерия или грубости в голосе не было. Скорее, поиграли на чувстве вины и ответственности, но вроде как на благо. В любом случае, Минхо снова не нашелся с ответом и потом еще долго крутил разговор в голове — позже это вошло в привычку. В привычку еще вошла злость. Точнее, вернулась. Минхо никогда не жаловался на то, что не может ее выразить или пытается подавить в угоду другому, но жизнь под землей оттенялась больше бессилием от безвыходности положения, нежели праведным гневом. Минхо был уверен, что так будет тянуться и дальше, с перерывом на плачущие истерики наедине с собой. И не то чтобы они совсем ушли, особенно по ночам, но при этом снова пришло то разгоряченное чувство, которое давало ему гораздо больше энергии. Как быстро появлялась, так быстро и исчезала, но лучше, чем ничего. И злость возрождалась, наконец находя себе место тогда, когда Минхо был рядом с Чаном. С ним обычно тихий язык постепенно развязался. Так же постепенно, как увеличилось время их разговоров, которые, по сути, сводились к монологам Минхо, который до этого считал себя больше слушателем. Помогала уверенность в том, что Чан точно принял бы любые его всплески. Минхо, благодаря их первой встрече, уверен в этом так же, как и в том, что Чонин бы испугался — с ним, как и со многими другими, свои естественные порывы нужно сдерживать. Тем более, Чонин как раз и попадал под обстрел больше всего: — Он все твердит: «всего лишь три дозы». Да какая разница! Хоть одна! Можно подсесть и с первого раза, вообще-то. Все сильно зависит от вещества, количества и характера человека. А у Йенни он такой, что это благодатная почва для прорастания любой из зависимостей. Самокритичный, обвиняющий себя во всем, со склонностями к саморазрушению… — Кого-то мне напоминает. На такие вставки Минхо мог лишь зыркнуть в моменте, а задуматься уже лежа в кровати — все равно сон плохо к нему шел. Несмотря на спящих или ластящихся или наступающих прямо на лицо Суни, Дуни и Дори, слова Чана будто заполняли все пространство. Как и он сам — заполнял все гребаное пространство в голове. Эти губы, грудь, руки не покидали Минхо перед сном. Особенно — перед сном. Сделать первый шаг при свете дня, совершить то, о чем думал ночью, Минхо не решался. В себе сомневаться не привык, но за последний год самооценка все же сильно подкосилась. Поэтому оставалось только говорить об одном и том же: — Он меня вообще не слушает, — и Минхо был действительно благодарен, что Чан слушал, не пытаясь сменить тему или закрыть разговор. — Совсем! Я для него шут какой-то или что? Может, попугай? — заводясь, Минхо часто забывал о сигарете в руке, не желая прерываться. — И при этом с ним надо бережно, как с ребенком. Если ругать, отчитывать, поучать или пугать, то эффект будет противоположен желаемому. Клянусь, если бы не этика и это понимание, я бы применил совсем другие методы, — сузив глаза, он сменил громкость на шепот. — Отвел бы в притон, чтобы показать, как вся эта херня выглядит со стороны. Познакомил бы с парочкой нариков со стажем, специально нашел бы с почерневшими зубами и язвами на коже. Мозги бы сразу на место встали… — Как же мне нравится, когда ты злишься, — внезапно и без шутливой улыбки. С таким огнем в глазах, что не только лицо, а сразу все тело начало покалывать. «А мне нравишься ты» скатилось прямо на кончик языка, оставшись неозвученным. Но стало последней каплей. — Странные у тебя вкусы, — прошептал Минхо, бросил сигарету в пепельницу (Чан уже на второй день передвинул столик поближе) и сократил расстояние между ними. Настолько, что фокусироваться можно было лишь на глазах Чана. Или на его губах. — Не жалуюсь, — тем же шепотом, но доносился он до ушей громко и отчетливо. Расстояния между губами оставалось мало. А затем не осталось и вовсе. Минхо уже давно не школьник, которого можно удивить глубоким поцелуем. И все же, у Чана как-то получилось. Не столько удивить, сколько забрать весь воздух из легких и жалеть, что он тебе вообще нужен — для этого ведь нужно на секунду прерваться. Рука Чана плавно прошла от скулы Минхо до груди, дойдя до ягодицы, чтобы ее сжать. Своей же Минхо прошелся по его волосам, оттянув их. В ответ Чан оттянул его нижнюю губу, чуть прикусив. — Шипишь, как кот, — с легкой улыбкой поддразнил он. — Осторожнее, могу и укусить, — Минхо надавил рукой на затылок, но Чан не поддавался. — Кусай, — и сам наконец-то сократил оставшееся расстояние между губами. В тот день Минхо укусить не успел — какая-то дверь на этаже открылась, сразу же перепугав. Стеклянная стена теперь совсем не нравилась. С тех пор в общем времени появилось место не только для жалоб, но еще и для поцелуев. Первые дни детоксикации были пройдены, и Минхо мог выходить «покурить» почаще. По непонятной причине, через пару дней после первой встречи с Чаном на террасе, Хенджин перестал держать дверь открытой и начал закрывать на ключ. Дубликатом с Минхо поделился Чан, а на вопрос в глазах только помотал головой. Еще одна причина не выходить на террасу без Чана. Первой был холод — мерзли руки и нос, так что Минхо ждал на диване в гостинице, на который его усадили еще в тот первый день. Когда появлялся Чан, холод на террасе уже особо не ощущался. Иногда за день удавалось украсть две встречи, которые обычно выпадали на утро или вечер: Чан заходил к Хенджину сначала за поручениями и планами, а затем приходил с отчетом. Как потом он сам объяснял, так происходит не всегда, но сейчас было так. Причину Минхо знал, и все еще не до конца осознавал: — Что ты думаешь об этой идее? — Она мне нравится гораздо больше, чем та, где мы производим ту же дурь, что и Хянкум Па. Не в обиду тебе. — Да я только рад, что заниматься этим больше не нужно. Новая перспектива… страшно, конечно, но точно лучше. — Для тебя — гораздо. Минхо слабо улыбнулся, опустив голову вниз и покачав головой. Не стоит пока надеяться на лучшее. Тем более, пока с Чонином не все в порядке хотя бы минимально: — Нет, я все понимаю. Я правда все понимаю. Он сейчас сам не свой, и я должен проявить сострадание и сочувствие. И я сочувствую ему! Искренне! У меня каждую минуту за него болит сердце! Но, блять, если он еще хоть раз будет ныть по поводу еды… Да, я знаю, что это нормально и что он не может, но я тоже больше не могу идти у него на поводу. — Носишься с ним, как с еще одним котом. — Какие-то проблемы? — с вызовом спросил Минхо и Чан поднял ладони вверх. Иногда начинает казаться, что он специально говорит, лишь бы побольше разозлить. — Мне кажется… точнее, мне не кажется, что стоит Йенни чихнуть, то на моей руке один палец сразу исчезнет, — низким голосом протянул он, но стоило задуматься о последствиях, которые ждут и Чонина, то вся злость мигом поутихла. — Ему правда нужно питаться, нельзя заболевать. Если бы Минхо верил в сверхъестественную силу, которая управляет его миром, то благодарил бы ее каждый день. Чонин не заболел, хотя завтра все может измениться, и не то чтобы самое тяжелое позади, но… все не так плохо, как могло быть. Если чему-то он и научился за последний год, так это тому, что отсутствие плохих новостей — самые хорошие новости. И радоваться надо, когда новый день не принес новой смерти. И неважно, знакомый это человек или тот, что вместо лабораторной крысы. — Если завтра все будет так же плохо, то я попрошу у господина Хвана ретрактор, открою Йенни рот, запихаю мясо прямо в глотку и заставлю проглотить, — не столько ядовитое обещание, сколько попытка себя обнадежить. — Не проси у Хенджина ре… не важно. Попроси его самого решить этот вопрос. — Конечно, чтобы меня через минуту обезглавили, — прыснул Минхо. — Нет, я серьезно, — Чан перевел действительно серьезный взгляд на него. — Хенджин… найдет к нему подход. И не будет против. — Что-то мне подсказывает, что этот подход окажется еще хуже, чем мой ретрактор. — С ложечки кормить он точно не будет, но Чонин, я уверен, прислушается к нему быстрее. И никто тебя за эту просьбу не обезглавит. Хочешь, я закину удочку? — приподнял брови Чан. И как после этого не поцеловать? На плечи Минхо не то чтобы возложили невыполнимую миссию. Старая медицинская карточка Чонина была на руках, а также он мог зайти в интернет, благодаря чему перенять опыт предшественников, прочитав нужные статьи. Лимбо — опиат, а как лечиться от опиодной зависимости давно известно. Основу Минхо и сам знал: купирование острого абстинентного синдрома и дезинтоксикация, терапия аффективных расстройств вроде нарушения сна и питания, а затем… психотерапия. Направление было и оставалось лишь понять, какие именно препараты нужны и в какой дозировке, подбирать нужно было индивидуально, сверяясь с показаниями анализов. Все яд и лекарство в равно степени, история того же морфина — бесспорное доказательство. Именно на лечении от этого медицинского препарата, который при неграмотном использовании подсаживает на иглу, Минхо и решил базироваться — при попытке создать собственный анальгетик сильно опирался на структуру морфина. Но в этот раз не было возможности для долгих экспериментов, и это не на шутку пугало. Каждое действие обдумывалось десятикратно, с помощью коллеги, конечно, но основная ответственность лежала на Минхо. Его возможность исправить хоть что-то. Помочь хотя бы одному. Неважно, кто там ввел, груз вины все равно ощущался. Минхо документировал каждый шаг, перепроверял граммовку прежде чем выдать препарат или поставить капельницу с витаминами, анализировал собственные записи и результаты обследований. И… вроде как, работало. Конечно, никакой препарат не помог бы сразу избавить от ломки или проблем со сном, но Чонин не умирал. За эту мысль Минхо держался, когда Чонин злился. Или умолял, начиная плакать. Выдерживать его смену эмоций, колебаний от ненависти до любви, не разрушаясь в ответ, было тяжелее, чем работать мозгами. И это все напоминало только об одном. Минхо думал об этом больше всего, не находя при этом внятного ответа. И оно выветривало злость в каждом разговоре, заканчивая его неутешительным выводом: — Самое дерьмовое во всем этом то, что он сам должен понять, что болен. Я не могу сделать это за него, как бы ни пытался. Никакое лечение, хоть зависимости, хоть нет, не сработает, пока пациент не хочет вылечиться. Я могу только ждать, когда он придет от отрицания своей ситуации к ее принятию. И я совсем не понимаю, как ему с этим помочь, — выдохнув, Минхо прикрыл глаза на секунду. Это ключевое, а он бессилен. — Мне уже кажется, что поможет только время… но вдруг все это сильно затянется? Что тогда? Понятно, что тогда: ждать. И Минхо не торопится, не лелеет детских надежд, что все получится быстро и сразу. Волшебной таблетки, чтобы после нее никогда не хотелось употреблять, не существует. Корни болезни не в теле, а в голове. А что в голове у Чонина? — Ты же недолго его знаешь? — спросил Чан, стряхивая пепел с сигареты. — Я вообще ничего о нем не знаю, — простонал Минхо. Нет, конечно, что-то за эти дни узнать он успел. То, что Чонин прекрасно вписывается в портрет зависимого, ситуацию красит только в черный — эти темные черты характера парня Минхо теперь знает безукоризненно. Но нужны не только они. Что для него дорого? Что может порадовать? Чего он хочет добиться в жизни? Тогда, еще в лаборатории, парень обмолвился о потере мамы из-за Хянкум Па, но давить на эту рану Минхо не собирается. Месть — безнадежная затея с самого начала. Не столько из-за того, что убить кого-то нельзя — сложно, но всех можно — сколько потому, что дыра от горя останется тлеть, как все эти сигареты на дне пепельницы. И когда идти больше некуда, ведь ты справился, а скорбь, как внезапно оказалось, не умерла вместе с виновным… выдержать ее станет сложнее: злиться больше не на кого, а утешать себя, что все можно исправить одним лишь нажатием на курок, больше не получится. — Это… не моя история, чтобы рассказывать, но ты можешь спросить у Хенджина, — Минхо сразу же повернул голову в сторону Чана, округлив глаза. Тот хмыкнул. — Не бойся, если ты скажешь, что это важно для выздоровления, то он не поскупится. — Хенджин? Сколько они знакомы, что он так хорошо его знает? Какие отношения у Хенджина и Чонина с одной стороны понятно, с другой — нет. Честно говоря, Минхо бы послушал их историю, особенно то, как они познакомились. Может, это давняя привязанность, еще до того, как Хенджин стал главой клана? Было бы хорошим объяснением, как Чонин пробрался под кожу такому, как он. Не говоря о том, что чем старше, тем черствее и защищеннее от чувств сердце. — Знакомы… — Чан поднял взгляд вверх, задумавшись, — несколько месяцев. Но плотно общаться начали… два, вроде? — Два месяца? Теперь Минхо не только интереснее. И при этом начинает закрадываться подозрение, почему характер Чонина хорошо наложился на характер Хенджина. — Дело в том, что знает Хенджин так много далеко не по воле Чонина. Минхо усмехнулся: — И почему я не удивлен. Раз подсказка Чана насчет еды успешно сработала, не воспользоваться этой Минхо не мог. С Хенджином так и так каждый день приходится видеться. И вроде привыкаешь и уже не так сильно хочется обходить главу клана стороной. Но потом он смотрит так, что на дне зрачков видишь вариации собственных пыток, и мнение возвращается к исходному. А Чонин — мазохист. Как и обещал Чан, Хенджин помог, стоило ему выслушать аргументы Минхо. Разговор на запланированный заранее час, и Минхо знает больше, чем хотел бы — Чонин пока и сам про себя столько не знает. Придется дождаться, когда Хенджин сначала ему расскажет. А то, что глава клана выбрал не ретрактор, а манипуляцию информацией… Минхо не первый раз подумал, что Хенджин, хоть и беспокоится и заботится о лечении, все же… где-то ему нравится такой уровень контроля. Внезапно, в тот день Хенджин заговорил не только о Чонине. Разговор закончился на иной ноте: — Тебе надо принести клятву и получить татуировку. Минхо понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь. Забыл об обещании вступить в клан. Когда на горизонте будущего мысли только о том, что будет с Чонином, как организм отреагирует на препараты, и как Сатуру удастся произвести новую партию… вступление в клан — настолько дальняя точка, что ее даже не рассмотреть. Для Минхо еще и формальная, учитывая, что бежать куда-то он не собирается, ведь Хенджин свое слово держит — Дженни и Розэ, судя по недавнему разговору по одноразовому телефону, не висят на волосок от смерти и не боятся лишний раз на кого-то взглянуть. Даже не жалуются. Кроме того, что выйти им некуда, но у Минхо для них работы достаточно, чтобы не заскучать. Одно дело — знать за самого себя, что ты верен и не замышляешь зла, другое дело — глава клана, который хоть и стал доверять больше, раз готов принять официально, но обходить традиции не собирается. Минхо другого и не ожидал: клятва верности — фундамент для любой организации, которая хочет жить долго. Посвящение, регулярные ритуалы, собственные традиции, которых больше нигде нет — основа всего, от религии до корпораций. Убери ритуалы — уберешь связующую нить единства. И все рухнет. По словам Хенджина, одна из инициаций будет как раз в скором времени. Учитывая планы на будущее и то, что у Чонина период острой ломки прошел, самая удобная. Благодаря отцу и своему любопытству, еще ребенком Минхо имел представление, как это происходит: обязательно в присутствии главы клана и в окружении хора голосов твоих братьев. Минхо никогда не пылал энтузиазмом от мероприятий для поднятия командного духа и, учитывая его деятельность в клане, вряд ли будет с кем-то пересекаться, но с Хенджином спорить, конечно, не стал. И наконец-то запахло свободой не только в виде сигаретного дыма, но возможностью пройтись на своих двоих и сменить обстановку — вот, что для Минхо ценно. Да, всего на несколько часов, но это гораздо больше нуля, с которым он переходит из одной клетки в другую уже год. Трехэтажная квартира, конечно, лучше подземной лаборатории, но одно дело не покидать ее по своему желанию, и совсем другое — по чужому. Грех жаловаться, ведь ему крупно повезло: с наличием высоких потолков, света из окон, террасы на улицу почти нет причин для вспотевших ладоней и отрывистого стука сердца, стоит ему теперь попасть в маленькое помещение. Дверь даже в ванную, в которую кто-то может зайти, оставляет открытой на пару сантиметров. Закрыть дверь, даже если не на замок, пока что не вариант. Вдруг больше не откроется? Даже сейчас, когда едет в машине, Минхо чувствует, как какая-то его часть нервничает совсем не из-за ближайшего посвящения в члены клана. Она же нашептывает ему открыть дверь и на полной скорости хода выпрыгнуть. Вокруг — дорога и голая мерзлая земля, хотя до города можно дойти и пешком, потратив несколько часов. Конечно, Минхо не думает об этом всерьез, это рефлекс и навязчивые мысли, которые не оценивают происходящее объективно, но он позволяет им задержаться чуть дольше, прежде чем отмахнуться. Все равно Чан, сидящий рядом с ним на заднем ряду, схватит до того, как Минхо успеет достаточно широко открыть дверь, которая к тому же заблокирована. И не то чтобы хочется его покидать. Там, где Минхо не испытывает восторга от шумной толпы зеленых и юных преступников, Чан… сиял, когда узнал о скорых планах. Это учитывая, что Хенджин опередил Минхо, рассказав своей правой руке первым. — Мы поедем заранее, за несколько часов, я уже договорился с ним. Так и безопаснее, прошмыгнем до начала приготовлений, чтобы мало кто увидел даже из своих, и… покажу тебе окрестности, — с редкой широкой улыбкой рассказывал о планах Чан. Ему только хвоста не хватало, чтобы вилять им из стороны в сторону. — Иногда там даже собак или кошек можно встретить, они всегда милые и не агрессивные. Мы их подкармливаем, — контрольный, будто Минхо стопроцентно будет в восторге от идеи увидеть и покормить бездомных животных. Конечно, будет. Жаль, с собой чего-то не купить. Минхо уже знал, что это место много значит для Чана: не только потому, что там начинал и он сам, но и потому, что его голос был наполнен будто отцовским теплом, когда речь заходила о рекрутах или только-только начинающих свой путь новоиспеченных членах клана. В такие минуты сердце сжималось, и Минхо казалось, что он видит собственное отражение. И хотя разница есть — Чан больше наставник, нежели спасатель, все же не проникнуться ответной толикой тепла к нему было невозможно. А Чан становился ближе, еще комфортнее располагаясь между ребрами. И заигрывать с ним, знакомым уже будто год, стало легко: — Окрестности? Это свидание? — изогнул брови Минхо, хитро улыбнувшись. Надеяться на кафе или кино, которые раньше Минхо посчитал бы избитой темой для кого-то без фантазии, а теперь с радостью бы согласился на эту «трату времени», больше не приходится. В очередной раз Чан смутился, стоило ему увидеть Минхо хоть немного дерзким (это обман и ловушка, Минхо больше не поведется): — Особо нечего показать, — тихо посмеялся он, от чего глаза стали изогнутыми вверх линиями. — Это за городом и на километры вокруг только земля и дорога. Но есть море, — он шагнул ближе, оставив между ними несколько сантиметров. — А ты… — и щелкнул по носу, от чего Минхо мигом растерял весь свой игривый вид, округлив глаза и приоткрыв рот, — …испортил мой сюрприз. Но я еще постараюсь тебя удивить, — шепотом, теплое дыхание которого прошлось по губам. Поцелуй, следующий сразу после, был еще теплее. И только тогда Минхо понял, что снова стал жертвой своей глупой привычки: сначала увлечься, потом — задуматься о последствиях. Казалось бы, считает себя далеко не безрассудной сорви головой, но все ключевые события, меняющие жизнь, случаются так, будто решение принимал кто-то другой. Когда-нибудь повзрослеет или это навсегда? Чан совсем не похож на Джеффа, и даже мысленно ставить их рядом — незаслуженное оскорбление для первого и жирный комплимент для второго. Но… все начиналось так же: человек, который поддержал там, где никого другого рядом не оказалось. И все развивается быстро, даже слишком. Хенджин вполне способен на грязные поступки. Заслать своего же друга… ради чего? Управлять исподтишка, привязать к себе? Незачем, ведь все карты Минхо ему отдал честно, а в рукаве не то что туза, даже поганой шестерки нет. Однако, родившись в семье, близкой к бандам, посмотрев на дела крупного синдиката изнутри, Минхо давно пришел к выводу, что жестокость для них — не только кулак или дуло пистолета. Есть и более изощренные, неявные методы подчинять и управлять. Он же должен был научиться с первого раза, верно? Если бы что-то было не так, любой намек на прошлое визжал бы сиреной и вонял несвежим спертым воздухом. Минхо хочет верить, что он бы заметил неладное. Чувства, даже если сильно захочешь, обмануть не сумеешь. То, что не знает разум, подскажет тело, а за все это время рядом с Чаном оно не напрягалось от опасности. Может, это возраст или вес ошибок прошлого, но чувство безопасности теперь ключевое. И с Джеффом… даже в начале его не было. Надо было слушать себя, но как же тогда он нуждался в поддержке дела всей жизни. То, что Чан подходит под его любимый типаж, Минхо заметил еще в первый день. Ладно. Хенджин, наверное, не хотел бы, чтобы его верный рыцарь отвлекался, да? И тем более, чтобы отвлекался Минхо. Но отрицать свои тревоги, называть их глупыми — никогда больше. И поэтому Минхо сейчас не запихивает их подальше. Ворота открываются, а с ними — дурное предчувствие, которое не покидает с начала ночи, дотянувшись уже до утра. Не казнит же его Хенджин публично? Уж точно не сейчас, Чонину еще нужна помощь, как и плану главы — наработки и присутствие Минхо. Проскандировать клятву, пролить кровь, получить татуировку. И все в одном закрытом месте, которое выглядит как грубая версия фитнес-клуба и общежития. Что может пойти не так? В целом, многое… но Чан рядом, как всегда, при оружии и всех здесь знает. И Минхо не уйдет от него ни на шаг, даже если хотел бы. Даже если бы было, куда идти. Но у Чана, судя по лицу, все идет по плану. И Минхо не подает робкого вида, даже когда этот мужчина — главный тренер здесь, как предупредил Чан — смотрит на него пристально несколько секунд, изучая. Так и хочется поднять верхнюю губу в отвращении. — Так рано, Чан-щи? — наконец-то внимание его глаз переключилось. — Обычно приезжаете позже, вместе с господином. — В этот раз планы поменялись. Еще парочка рукопожатий для людей, которые явно не рекруты, для одного даже крепкий хлопок по плечу — Минги. Это имя уже знакомо, ведь Минхо слышал совсем недавно, как раз когда Чан рассказывал об их маленькой традиции с Хенджином — ставить, кто из ребят на ринге победит или хотя бы продержится долго другого. О своей зорком глазе, который за секунды считывает будущий потенциал, конечно, хвастовство было. — Ты тоже можешь поставить, — предложил Чан после, как будто Минхо не понял бы, что это предложение проиграть всухую. — Увы, но ставить мне нечего. Карманы пусты. — Думаю, мы с тобой как-нибудь сочтемся, — подмигнул Чан. Если Минхо сумеет расслабиться достаточно — вдруг что-то с Чонином? Или с Суни? Она тоже плохо ела последние два дня — то поддастся на уговоры, и, возможно, сумеет заразиться тем воодушевлением, с которым его сюда привезли. Но пока что тело зудит от напряжения.

***

Стоит Чану и этому Ли Минхо скрыться из вида, как маска доброжелательности слетает. Ким Ухек — не только главный тренер. Он преданный, служащий клану добрые пару десятков лет и довольный своим положением человек, который ни разу не замышлял плохого для своего господина. По крайней мере, так было раньше. Когда господин был другим. Таким же верным своим братьям, тем, на кого можно было положиться. Верной судьей этих качеств может выступить лишь время, а его прошло немного с того дня, как клан потрясла весть о новом господине. Хенджин похож на отца, сомневаться в родстве не приходится, но клану нужна сила, а не кровные узы. Впрочем, у молодого господина с этим проблем не возникло. С одной стороны, где-то жаль, хотя Ухек не из тех, кто вожделеет занять кресло господина, с другой — ожидать иного от Минхека и не стоило. Заботился о них до последнего вздоха, преемника как-то подготовил. Его мотивы скрыть наследника ясны, и Ухек, еще скорбя, легко поклялся в верности Хенджину, принимая его как нового господина. Но… Хотя времени прошло мало, все уже очевидно: так же мало его осталось и у Ухека. Череда смертей, причины которой всем ясны, и начинаешь не только следить за языком, но и подсчитывать, сколько осталось и тебе, члену старой гвардии. Поколения должны смениться карающей рукой молодого господина, который, конечно же, не хотел бы, чтобы против него подняли переворот. Незаменимых не существует, но Хенджин из-за внезапной смерти отца не успел собрать и подготовить именно своих людей. Приходится ему разбираться неспешно, с умом отбирая тех, кто слишком опасен, а кто еще сгодится максимум на пару лет. Ухек все понимает, но умирать не собирается. В эту игру могут играть двое, и важно лишь то, кто в итоге успеет первым. Теперь на руках хороший козырь, спасибо прихвостню Бан Чану, который в сыны годится, а смеет задирать на него подбородок. Еще один молодой говнюк. Удивительно, что снова не пришел хвостиком за Хенджином. Чудеса иногда случаются. И если это не сама судьба дает Киму возможность, то кто тогда? Джефф Сатур, конечно же. Выбор не лучший, но… — Тренер Ким. Лицо Ухека мгновенно разглаживается и он поворачивается на голос, который еще не успел сломаться, смениться на мужской. — Мы здесь закончили, — добавляет второй. Эту неразлучную парочку снова поймали на воровстве еды с кухни. Растущие организмы, чтоб их. И хотя бойцы вырастут неплохие, Ухек сам наблюдал и помогал, крысятничать нельзя. За еду пальцы не отрубишь, Ухек и не хотел бы, но эти даже не прошел инициацию. Юны, но последствия своих действий должны понимать, уже не дети. Следить приходится самому. Приподнимая брови, он внимательно осматривает проделанную работу. Делает несколько шагов и останавливается. — Что это такое? — он демонстративно сильно хмурит брови. — Господин Хван уже скоро прибудет, и тогда его ботинки прилипнут к полу, как к ловушке для мух, — все не настолько плохо, но воду эти олухи должны были поменять. Ведро темное, разглядеть не выйдет, но наверняка водой из него можно отравить любое живое существо. — Что вы делали с ним вместо того, чтобы мыть? Хотите меня подставить перед Господином, чтобы я за вас краснел? — тон его не серьезен, а ворчлив. — Поменяйте воду и начните вот отсюда заново, — он указывает рукой на область. — И побыстрее! Иначе сегодня все пойдут смотреть бои, а вы так и останетесь на уборке, — влияет, судя по испугу в глазах, лучше всего. Ухек беззлобно усмехается и идет к выходу. Новый клан — новые горизонты и перспективы. И хотя в его возрасте менять жизнь так резко желания уже давно нет, но выбора ему не предоставили. Старый — значит, в утиль, точнее, в урну для праха. А по меркам мелкого пиздюка, которому еще даже тридцати нет, старость — это когда у тебя появились первые морщины. Ухек надеется, что время будет к Хенджину немилосердно и скукожит его лицо словно кислый лимон. Но на справедливость надеется не приходится, ее надо обеспечивать себе самому. Джефф Сатур — такой же мелкий и при этом, если верить слухам еще более наглый. Не лучшая замена. Но Ухек не служил прошлому господину Хянкум Па и докажет, что может быть полезен. И хотя к своим парням во многом прикипел, все они будут верны Хенджину, которому нужна молодая кровь. Здесь их пути разойдутся. Так что Ким Ухек, до этого долго решавшийся на измену, теперь думает недолго. Один из прихвостней Сатура, на которого даже как-то слишком легко удалось выйти, думает так же недолго, прежде чем взять трубку. — Я знаю, где Ли Минхо. Передай ему, что нужно действовать прямо сейчас.