Wires

Еще до того, как сказать свое первое слово, Джефф Сатур начал подпевать песням, которые крутили по радио. И как только научился говорить, он, не замолкая, бегал по всему дому и напевал то, чего еще не понимал. Заботливые родители, которые слышат не только крики ребенка, но и его желания, — редкий дар. Джеффу повезло, и поэтому в вокальный класс он пришел дитем, а не взрослым, который спустя годы вспомнил бы о своих истинных желаниях. Может, судьба любила Джеффа чуть больше, раз отдала такой подарок. Правда, ненадолго. Хорошее всегда заканчивается слишком скоро. Может, было бы лучше, если бы умерли они, ведь родители не должны видеть смерть своего ребенка. Такую, что даже не попрощаться, не сжечь тела, которое так и не нашли. Тяжело, да по сути невозможно признать, что твой ребенок пополнил известную статистику украденных прямо с улицы детей и, скорее всего, уже в другой стране. И тебе его ни за что не найти, как бы ты ни обрывал трубки полиции. Оставаться без вести пропавшим можно не так уж и долго — вскоре ты официально мертв. Джефф Сатур умер не только по документам, но и какой-то частью своей психики. Детство закончилось в шесть лет, и взрослеть пришлось одним днем. Выхода не было, но не только у него, и в этом было небольшое облегчение. Дети, оставшись без главных взрослых своей жизни, слепляются в кучки как липучки, которыми они раньше портили потолок родительского дома. Лидерские качества присущи кому-то больше, а кому-то меньше, и любая группа стремится к иерархии. Банды внутри банды, свои и чужие из тех, кого точно так же выдернули из прошлой жизни за одну секунду. Джефф быстро сообразил, что в одиночку ему не выжить. Но есть еще деталь: быть частью толпы небезопасно, ее надо превосходить. И он, привыкший получать желаемое с детства и не привыкший к отказам, быстро взялся за дело. Пока все испуганы и слабы, стать главным в своей небольшой группке можно и без боя, за счет харизмы. Это уж точно лучше, чем быть сначала странным одиночкой, а затем изгоем, которого легко сломать. Но кто-то все же начал возникать спустя время. Может, дело в животном страхе за свое положение и жизнь, потому что мир вокруг него становился алым, когда нужно было проучить выскочку. Первый раз случился на чистейшей эмоции. Стоило увидеть белые как мел лица и увеличившиеся от страха глаза остальных, все изменилось. Когда Джефф оставался один, ему казалось, что он превращается в другого человека. Без зрителей артисту нет смысла возводить декорации и проводить долгие репетиции ради пятиминутного выступления. На людях уверенный и яркий, стоило ночью заснуть соседям по комнате, как страх за свою жизнь и слезы по родительскому дому накрывали с лихвой. На утро же внутри все снова переключалось, и он вместе с остальными шел работать. Собирать что-то непонятное руками, наверное, лучше, чем закрывать ими рот, когда какой-то извращенец берет сзади, но Джефф тогда и не понимал, что смог избежать гораздо худшей жизни, в которой превратился бы в тряпичную куклу уже к подростковому возрасту. Однако был вариант и получше, стоило достичь восьми — бои. Это уже настоящая возможность оттолкнуться от дна, и Джефф не собирался ее упускать. Слышавший о том, что ждёт впереди, он начал готовиться заранее, оттачивая свои скудные навыки на тех, кто ему не нравился или казался легкой добычей. Победа в первом бою была скорее удачей и заслугой его прыткости, нежели навыка, но это неважно. Тогда, впервые за два года, Джефф почувствовал давно забытое: как все тело расширяется и дышать становится легче, когда кажется, что все в этом мире правильно прямо сейчас. Оглушающий шум толпы, взгляды, устремленные на него, кровь соперника, который лежит под ногами, — непонятно, что из этого нравилось больше. Мир стал аляписто цветным, заискрился, и это чувство захотелось продлить. Еще раз сделать то, что завоюет не только небольшие деньги, но и хвалебные свистки. И быстро стало понятно, что толпа, из кого бы ни состояла, жаждет только одного: зрелища. А этому Джефф начал учиться на родственниках еще до того, как начал говорить. Концерты музыкальной школы, конечно, в сравнение не шли с представлениями, который он выдавал после. Кто-то скажет, что он слишком увлекся, но Джефф так не считает. Он брал за хвост каждую возможность и делал все, чтобы выжить. Лица родителей помутнели до серых пятен еще в первые пару лет, а его настоящее имя уже давно похоронено под кипой документов даже не в соседней стране. Свой родной язык он не забыл, но и новый уже не был тем препятствием, что в первое время. Сначала работаешь руками непонятно для чего, затем ими же бьешь чужую морду — говорить тебе не нужно, но Джефф понимал, что его сила в голосе. Уже не в том смысле, чтобы взять высокую ноту, а в том, чтобы взять высокого человека. Уломать правда пришлось сначала человека поменьше. Но корейский перестал быть проблемой. Стать своим среди чужих — тяжелая задача, но он справился. Уже к двадцати Джефф считал себя умнее многих и чувствовал себя на вершине. Бои на потеху давно позади и теперь он может светить своей татуировкой в любом месте, нагоняя ужас. Но сбор дани с клубов, рэкет — такая же мелкая работа, и твоя умная голова ничто, если в следующую секунду ее можно снести парой выстрелов. Сделает это какой-то отморозок по приказу господина за провинность, или ты погибнешь героем — другой вопрос. Примерно так Джефф продал идею взрыва своей шайке, которую постепенно собирал вокруг себя с первого дня жизни в клане. «Основной риск я беру на себя, но мне нужна ваша помощь, без нее я ни за что не справлюсь» — и это даже не ложь. Вопрос жизни и смерти, тем более, что приказ был сделать все тихо, как и всегда, но Джефф задыхался от тишины. Она пахнет смертью и не покажет, на что он действительно способен. Возможности заявить о себе бывают редко не только у него — сумевшего зарекомендовать себя работой со сложными людьми, которые не хотели платить, — но и в целом. Как бы ни рисовали режиссеры их мир, перестрелки или пытки в нем происходят далеко не каждую неделю. Жизнь в клане, на деле, гораздо скучнее, что Джеффа часто подбешивало. Странная жажда крови, сделать больно другому… наверное, старик Хагюн, который произвел впечатление еще с первого знакомства, состоявшегося вскоре после похищения, смог бы ее объяснить, но есть ли в этом смысл? В прошлое смотреть бессмысленно, надо думать о завтрашнем дне, который может и наступить. Послушайся он тогда других — провалился бы, ведь никто не любит выскочек, которые скоро, если не уже, претендуют на твою территорию. И полиция была готова накрыть их с подачки своего же, но взрыв хранился в секрете даже от части своих. Джефф любит собирать вокруг себя толпу, но погоду делает не она, а ее голова. Оставшиеся полицейские отчеты потом даже не посчитали за ошибку. Все сработало именно так, как он хотел. Какие-то старики, конечно, позеленели от зависти, отмахиваясь, что это подрывает репутацию клана и их отношения с полицией, а какие-то, поумнее, смогли восхититься не только смелостью, но и вложенными усилиями. Все прошло без осечек, и устранен был не просто симптом, а причина. Приятно было узнать, что господин клана не попал в категорию дураков — Джефф на это очень рассчитывал. А если ты на хорошем счету у начальства, то неясная дымка твоего будущего обретает отчетливые границы. Тебя знают, где-то доверяют и начинают с тобой считаться. Рэкет стоял в печенках еще с первых двух лет реальной работы, проституция или работорговля не привлекали по личным причинам, а вот наркоторговля была чем-то, что звучало хоть немного весело. Выбить для себя место после произошедшего было несложно. На деле все снова оказалось скучным. Видимо, даже когда ты поднимаешься от работы руками к работе мозгами, ничего веселого ожидать не стоит. Поэтому пристраститься к своему же товару было довольно предсказуемым выбором. После каждой бури следует затишье, и Джефф захотел им впервые насладиться. Признание, а с ним деньги вскружили голову. Жизнь была хороша в своей сытости впервые за столько лет, но это продлилось недолго. Кружить голову умеют и шлюхи: — Ты такой опасный, мой господин, — кажется, она была иностранкой, раз не понимала весомость произнесенного. Джефф не был невероятно амбициозен и не хотел кому-то что-то доказать. Сначала он хотел выжить, а затем — чтобы каждый взгляд был прикован к нему и неотрывно следовал за его движениями. «Господин», произнесенный сладком шепотом только для него, перевернул все. Наверняка он бы додумался позже и сам, что больше всего благоговейного внимания получает только босс всех боссов. Но тогда, в темном клубе и измененном состоянии сознания, новая цель вошла в него, как острый меч входит в мягкую плоть. Долго сидеть на одном месте он бы все равно не смог, пора двигаться дальше. Стоило поставить перед собой вдохновляющую цель — путь нарисовался сам. Верхушка из стариков не готова мыслить по-новому, не поверит, что можно сделать то, что не делали раньше. Отлично, только меньше конкурентов. С этой мыслью Джефф начал искать свою жертву. И нашел. А затем потерял в самое блять неудобное время. Собери вокруг себя крепкий костяк людей, копи его годами для переворота, прячь оружие, обманывай начальство, придумай самые хитровыебанные способы зарабатывать больше денег — все испортит один пацан со своей слезливой историей про мамку. Джефф бы посмеялся с комичности, если бы не был так занят и зол. Сначала, правда, было немного смешно, потому что успешный переворот запудрил мозги. Казалось, ничего страшного, ведь теперь он на вершине. Осталось убрать конкурента и можно идти дальше, расширяться до других городов, заиметь влиятельный голос уже в Сеуле. Опьяненный миром, раскинутым у его ног, Джефф немного сглупил. Парня надо было либо убить, либо обменять. Но тогда и мысли не было, что Минхо мог надурить с документами. Впрочем, сейчас он рад, что все так вышло. Найди Минхо сразу после того, как тот сбежал, скорее всего, казнил бы при всех. И от надежды быстро исправить все, что случилось в последние дни, не осталось бы и следа. Иногда ошибки нужно признавать, и у Джеффа нет с этим проблем. Зря он так упорно ставил все на одного человека, не подумал о замене сразу же, отложив на потом. Хотя как он мог сделать это сразу? Думал, запугать жизнями и благополучием близких уже достаточно — и должно быть, с нормальными людьми. Ошибка только в том, что человека, который сумел сделать новый наркотик, Джефф посчитал обычным: с такой же системой самосохранения, как у всех. Чесотка, слезящиеся глаза, ощущение выкручивающихся суставов первые дни после употребления, хотя раньше этого не было. Джеффу это все не нравится. Не только потому что повлияет на репутацию, но и потому что он хорошо помнит отчеты о проваленных экспериментах. Покупатели скоро будут недовольны, вину скинут на него, все начинает пахнуть керосином, который подожжет в этот раз уже самого Джеффа. Ли Минхо нужен ему, и очень. Теперь живым, а не мертвым. Чем быстрее, тем лучше. Джеффу уже давно не двадцать. Семь лет прошло со взрыва, а он любит зрелища только больше. Как разберется со всеми делами и наведет порядок в городе, стоит задуматься о роли в кино. И пусть кто-то назовет это подражанием глупой американской мафии, у которой нет чести, эти зануды могут засунуть свои галстуки и начищенные ботинки себе в зад. Свое призвание Джефф понял с пеленок. В какой области его реализовать, где стать звездой — оказывается, не так уж и важно, ведь альтернатива найдется всегда. Вот и Хенджину он подарит еще одно представление. В этот раз господин Хван запомнит уж точно надолго. И может, наконец-то высунет голову из песка и сделает хоть что-то интересное. Клуб обстрелял, поставку отравил, то ли его парня, то ли содержанца на наркотики подсадил, а итог один: тишина. Джефф надеялся на большее, на игру поинтереснее. Хенджин похож на конфеты с красивой шуршащей оберткой, которая на вкус оказывается такой, что отдаешь ее родителям. Только с таким вкусом можно было сказать: «не дрочу на публичные казни». Хенджин — идиот. Публичные казни для того и нужны, чтобы показать, что будет с предателями. Ну, теперь господин Хван сполна пожмет плоды своей беспросветной тупости. Видимо, когда клан достается на блюдечке, правильные нейронные связи не строятся. На это преимущество Джефф очень рассчитывает. Ради этого шоу можно даже оставить в живых хвостик Хенджина, Бан Чана. Иначе кто потом расскажет историю? Говорить же можно без рук и без ног, верно? Три черных мини-фургона поблескивают в дневном свете, когда проезжают мимо открытых ворот. У Джеффа Сатура на коленях автомат, а в глазах — нужда и предвкушение чего-то безумно веселого.

***

Чтобы никто рядом точно не услышал, Юнхо плавно наклоняет корпус к Минги и шепчет: — Тебе тоже все это не нравится? Не нравится — еще мягко сказано. В голове завыла сирена той же громкости, с которой по радио всем приказали собраться в зале главного корпуса, где должно проходить сегодняшнее посвящение. Господин пригласил особых гостей. Каких гостей? Так бывало раньше? Юнхо может сказать только за свою церемонию, но даже слухов таких никогда не ходило. Может, это нововведение. Может, иногда это случается. Юнхо должен верить главному тренеру. Но почему-то… как будто прокисший йогурт съел. Перечить тренеру, конечно, он и никто другой не будет, как и задавать вопросы. Юнхо эти минуты пытался высмотреть Бан Чана, который уж точно должен быть в курсе планов господина, но найти в итоге не смог. Минги говорил, что здоровался с ним не больше, чем пятнадцать минут назад. Удивительно, зачем он пришел, когда еще даже основные приготовления не начались и парни полы драили. Но это неплохо сходится с тем, что объявились внезапные и тоже слишком ранние гости — скорее всего, Чан ждет их прямо у ворот. Хоть и жалуется, но сам тоже пришел утром. Только потому, что уговорил Минги — как всегда, он хочет быть самым экстравертным экстравертом. Юнхо согласился, потому что иначе это бы был скучный обычный день, и не потому что его пригласили — Минги со всеми экстраверт. Конечно, так рано делать здесь было нечего. Поэтому, пока Минги здоровался и общался, Юнхо решил пройтись по окрестностям снаружи и внутри, отчего словил внезапную ностальгию по событиям всего лишь двухмесячной давности. Отчасти поэтому он и пришел сюда — тянуло увидеть это место еще раз. Странная штука — память. Как наглый лжец, она искажает события, рассказывая и оставляя тебе либо лучшее, либо худшее, намеренно сгущая краски. Юнхо точно не был счастлив, когда каждый день засыпал, боясь, что с ним что-то сделают во время сна (слухи ходили всякие), когда зажимал себе рот рукой, чтобы не был слышен плач, и когда полюбил ранее ненавистный холод, потому что он лучше всех справлялся с болью костяшек. Но сегодня, смотря на лучи света в зале, ребят его возраста, которые прошли тот же путь, ему вдруг показалось, что было в этом времени что-то… невинное и даже… приятное? Как в школе. Ты встаешь рано утром, сидишь на занятиях, только пальцы не обхватывают ручку, а складываются в кулак. Затем идешь на обед, иногда с кем-то общаешься, наблюдаешь все эти драмы между сверстниками и стараешься сидеть потише, чтобы и тебя в них не затащили против воли. И после второй партии уроков остаешься предоставлен сам себе — делай, что хочешь. В конце семестра будет экзамен, результаты которого определят твое ближайшее будущее, а после… кажется, это называется взрослой жизнью. Взрослая жизнь в клане оказалась совсем не такой, как Юнхо представлял. Чтобы не сойти с ума от скуки в ожидании дел, гоняешь с ребятами в карты днем и ночью на самые тупые желания: лудомания — часть профессиональной деформации. Рабочий день длится то два часа, то двадцать два, а среднего не дано. Дымить начинаешь, как вечно двигающийся паровоз, потому что все так делают, а среда определяет привычки и степень их запущенности. Юнхо не покидает ощущение, что он только прикидывается крутым бандитом. Возможно, как и все в их здании: такие же мало опытные, но уже жаждущие чего-то большего и захватывающего. Но Юнхо немного повезло: со второй частью проблем не возникло. Правда захватывающим это будет только для других — тех, кто только слушает об уже случившемся. Хорошо, что рассказать о вечере в Сеуле просили рассказать Минги, а не его. Юнхо бы всех разочаровал. Ничего захватывающего там не было. Когда сталкиваешься сам это хаотично, непонятно и грязно. Повторить ни разу не захотелось, и пускай его заклюют, назвав трусом. Когда столкнешься сам, геройский запал попритухнет. Если не дурак, конечно. Мертвый герой денег не заработает, а жизнь у мамы и Чонхо только начала налаживаться. За работу опаснее и платят больше, а Минги слишком щедрый, понимающий и при этом… такой тупой. Ну почему он не может прочитать мысли в голове Юнхо? Неужели они не написаны на лбу, когда Минги сует ему деньги в руку? Придется все же сказать самому. Если даже об ориентации господина ходят слухи, то не так уж и страшно. Этим Юнхо успокаивает себя каждый день, но набраться духу все еще не смог. Выстрелы в закрытой комнате хоть и воодушевили его, напомнив, что жизнь каждого конечна, а смерть в клане — не что-то сверхъестественное, но… смелость выветрилась вместе с адреналином, когда они оба не могли заснуть, вернувшись в Пусан, и сидели на ступеньках, разделив целую пачку сигарет. Может, будь у них комната на двоих, а не на четверых, Юнхо бы уже давно решился. А может, и хорошо, ведь Минги никогда не давал какого-то намека в ответ. Юнхо-то точно не слепой, давно бы заметил. Хоть какую-то тень недосказанности во взгляде, да? Сейчас Минги смотрит серьезнее обычного, нахмурив брови, и коротко кивает в ответ. Ему тоже все это не нравится. Недоумение, пусть в большинстве своем легкое, но читается во взгляде всех присутствующих. Шум разговоров заполняет зал вместе с натянутым ожиданием. Входные двери распахиваются, ударяясь о стены. Все мигом замолкают. Он заметен сразу. Дело даже не в том, что стоит рядом с тренером, а позади него остальные. Нет, кто тут гость, понятно по другим признакам: ленивая походка, наглая ухмылка и холодный блеск в совсем недружелюбных глазах. За ним сразу же раз, два, три… больше десяти человек, до зубов вооруженных. И хотя Юнхо стоит позади, но рост у него достаточно высокий, чтобы легко разглядеть автоматы в руках — гости держат их так естественно, будто это их продолжение тела. У Юнхо по коже пробегает холодок, а желудок скручивает от опасности. Кто так в гости наряжается? Юнхо машинально бросает взгляд на Минги, который тоже напрягся, а его рука точно также едва заметно опускается ближе к поясу, где зацеплен пистолет. Они стоят почти в последних рядах и немного с краю, так что никто не увидит. Тот, что главный, бродит взглядом по всем, будто что-то или кого-то ищет. Делая еще пару гулких шагов вперёд, он останавливается. Убирая руку с автомата, он прикладывает ее ко рту, изображая грамофон. И громко, немного нараспев произносит: — Ми-инхо, ты где, трусливый кролик? Выходи-и! — и смеется, но от веселости этой бабочки могут сдохнуть. У Юнхо в животе, если когда-то и были, то сейчас там только черви. Как и другие, он оглядывается по сторонам, ожидая, что сейчас кто-то выйдет из толпы. Но ничего. Парень цокает на весь зал и зовет его снова, но уже так, словно именем хочет разрезать сам воздух. Когда Минхо, кем бы он там ни был, не отзывается и в третий раз, парень резко поворачивается к тренеру и хватает его за воротник, потянув на себя: — Старый хрыч, ты за дурака меня держишь? Где он?! За такое тренер бы руки отрезал и скормил собакам, заставив смотреть и виновного, и остальных — в назидание. Однако сейчас его схватили за грудки, и он даже не пытается вырваться. — Он был здесь, уверяю, — заискивающе и немного панически. — Вместе с Чаном. Скорее всего, они все поняли и спрятались. Юнхо хмурится. Такая осторожная услужливость в голосе тренера была только с одним человеком. Юнхо помнит, как его пытались обелить в глазах господина. — Он предал нас, продался Хянкум Па, — почти беззвучно шепчет Минги в ту же секунду, как это окончательно доходит и до Юнхо. — Либо я за ложь отрежу тебе язык, либо я ошибся, когда думал, что у Чана есть мозги, — говорит этот главный парень, истекая ядом сарказма. — Думаешь, он променял одного на сотню? Тренер сглатывает: — Думаю, он вас испугался. Он может где-то еще прятаться, надо поискать по всей территории. — Если ты не пиздишь, и они здесь были… то Хенджину уже могли доложить. Придется ускориться, — цедит тише. Парень резко отпускает тренера и поворачивается к толпе. На лице — ни следа былого веселья. Его серьезность еще хуже — пахнет порохом и свинцом. — Вы чего такие тихие? — внезапный вопрос заставляет их обернуться. — Не рады гостям? Происходящее — цирк. Только Юнхо уверен, что он и остальные из их клана здесь совсем не зрители. — Вы, наверное, такие тихие, потому что не понимаете, что происходит, — обманчиво мягко произносит парень. — Я тоже, конечно, хорош: пришел в гости и даже не представился, — он криво приподнимает уголок губы, усмехаясь. — Джефф Сатур, господин Хянкум Па, к вашим услугам, — он отставляет одну ногу назад, наклоняется вперед и поднимает руку на уровень головы, будто странный реверанс. Выпрямившись, он добавляет: — А это — мои ребятки, но они только к моим услугам. Теперь, когда с приветствиями разобрались, давайте я скажу, зачем пришел. Все просто: ваш господин — вор. Он кое-кого украл у меня, а я всего лишь пытаюсь восстановить справедливость и забрать свое обратно. Хотя я, прошу заметить, великодушно отдал ему его любовничка, — саркастично возмущается он, вздернув брови. — Но Хенджин на мою доброту и милосердие плевать хотел, так что придется объяснить ему по-старинке. Они тридцать человек снарядили, чтобы кого-то одного скрутить? Насколько должен быть важным этот человек? Что такого он сделал? Изобрел лекарство от рака? Или может, тот новый наркотик, о котором сейчас все говорят? Но это вряд ли… Неважно. Если это произошло, то по действительно весомой и важной причине, раз господин так заморочился. Но умирать из-за этого все же не хочется. Знает о происходящем Чан или сам господин? Если да, то на помощь они обязательно придут, но если это не так и тренер ошибся… Что такое «по-старинке» — прекрасно понятно. У Юнхо с Минги есть пистолеты, они теперь без них никуда, но у остальных ребят, кроме себя, — ничего. Да, гостей этих меньше раз в пять-шесть, но они не новички. У них нет даже легкого испуга в глазах, которые появился у остальных. Те, что поумнее, уже все поняли, а другие пока еще строят из себя пуленепробиваемых. Оружие есть еще у пятерых человек, пришедших на чужое посвящение по каким-то своим причинам. Но там такой же глок с ладонь, а не автомат в половину тела, который выпустит в тебя очередь раньше, чем успеешь снять предохранитель со своего пистолета. Пистолета, который ты взял по привычке и на всякий случай, не рассчитывая применить. Юнхо, даже если захочет, не сможет застрелить разом хотя бы часть этих крепких парней с пушками. Задавить их силой, несмотря на количественное превосходство, тоже вряд ли удастся. Положение автоматов перейдет из вертикального в горизонтальное за долю секунды, и никто к этому не будет готов — Юнхо уже по опыту знает, но опыт его тоже мизерный в сравнении. Преимуществ ноль. Кроме одного. Позвонить Чану. Юнхо переглядывается с Минги и видит свою же мысль в его глазах. Переводя взгляд на карман его джинс, Юнхо возвращается к его лицу и произносит беззвучно, едва шевеля губами: — Чан. Его номер есть и у Юнхо, и у Минги, но вряд ли у кого-то еще в зале, исключая сраного предателя. У них же он только из-за удачи в виде особого отношения и операции в Сеуле. Набирать сообщение под прицелом, конечно, не вариант — сразу же пристрелят — но можно позвонить, если вовремя найти укромное место. Так шансы повышаются: Чан либо ответит, что они уже в пути, либо все узнает, и поможет им, либо… не ответит, но этот вариант Юнхо сразу отметает. — Но вам, в отличие от вашего господина, я дам еще один шанс, — усмехаясь, снисходительно говорит Сатур. — Если кто-то из вас знает, где сейчас парень, который околачивался рядом с Бан Чаном… такой, с большими глазами, чересчур прямым носом, худой, — он хмурится, явно затрудняясь придумать какие-то заметные и отличительные черты. — Вы же всех своих должны знать, так что если видели незнакомца и знаете, где он — говорите сейчас, — звучит, как насмешливое одолжение, а не как просьба. Как будто он и сам не верит, что кто-то ему ответит. Но попробовать стоит. С каждой секундой воздух сгущается, заполняя зал духотой. А с этой тишиной, словно удушающей духотой. Юнхо сглатывает, поджимая губы, и напряженно оглядывается, не поворачивая головы, чтобы не привлекать внимания. В голове лихорадка. Не то чтобы он тут каждый уголок знает, не такой великий исследователь, больше снаружи любил околачиваться. Внутри опаснее, хоть и ближе и быстрее, но опасно везде. Так надо найти место, куда можно будет сорваться в укрытие. Быстро, и так, чтобы никто не додумался до такого же варианта. Кладовая. Внутри точно найдется что-то, чем можно подпереть дверь, а сама комната расположена так, что на нее не так просто обратить внимание, когда ты здесь впервые. Достаточно, чтобы выиграть немного времени. И вряд ли кто-то захочет тоже ее занять. Все здесь скорее бросятся врассыпную, в свои комнаты или на улицу, нежели в тесную кладовую, которая еще и на замке. Замок, конечно, проблема, но решается парой пуль. Это единственный план, который они могут себе позволить, если не хотят умереть сразу же и при этом дозвониться до Чана. Сердце Юнхо вдруг заходится в абсолютно бешеном ритме, словно уже кричит на него, чтобы он убегал. На секунду переводя взгляд с Сатура на Минги, который смотрит на него в ответ. Его взгляд всегда казался серьезным, но сейчас в нем словно можно увидеть прожилки ярости — молния посреди темных туч Юнхо шепчет тихо, почти не разжимая губ: — Кладовая. Минги чуть кивает, переводя взгляд на Сатура. Помедлив на долю секунды, Юнхо повторяет за ним. Тем временем Сатур слегка вздыхает, постукивая пальцами по автомату, словно ему начинает наскучивать собственное шоу: — Никто? Серьезно? — его голос звучит легко, но в этой лёгкости угадывается разочарование. Вряд ли от того, что ему не помогли. Скорее потому, что не нашлась игрушка. Сатур делает шаг ближе к группе рекрутов, и один из них отступает на полшага, не выдержав напряжения. Улыбка Сатура становится шире и он плотоядно смотрит только на него, будто кровь учуял: — Вы либо охренительно храбрые, либо охренительно ту— Выстрел гремит над головой, разрывая его слова. За долю секунды до этого Юнхо сильно толкают в бок. Минги стреляет в потолок, вызывая секундное замешательство. А затем — всеобщую панику. Один — столько ударов своего сердца успевает услышать Юнхо, прежде чем шум автоматной очереди их заглушит. Он рефлекторно прижимается ближе к полу, и только в этот момент понимает, зачем его толкнул Минги, который только что и сам опустился вниз. — Что за…?! — рычит Сатур, раздраженно оглядываясь на своих людей, но его голос тонет в грохоте автоматной очереди. Пули разлетаются, оставляя дыры в потолке и стенах. И в людях, которые не успели пригнуться — двое падают не по своей воле. — Ложись! — запоздало орёт кто-то, но толпа уже взорвалась хаосом. Одни бросаются на пол, другие бегут врассыпную. Те, у кого с собой оружие — пытаются палить в ответ. Воздух наполняется криками, тяжёлыми шагами и словно звуком разрываемой ткани. Сатур делает пару шагов назад, оглядывая сцену с удовольствием, будто смотрит представление, созданное только для него. Его улыбка растягивается до такой степени, что это кажется почти неестественным, а глаза сверкают холодной жестокостью. — Ну что ж, — он вздыхает, как будто ему действительно жаль, но в голосе сквозит насмешка. — Я пытался, вы сами виноваты. Он делает паузу, наслаждаясь моментом, затем лениво поднимает руку. — Зачищаем тут все. Потом идем искать дальше. — Подождите! — из-за его спины раздаётся встревоженный голос тренера, но тот звучит так слабо, что теряется в общем хаосе. — Мы же не так договаривались… Крик раненого парня почти разрывает барабанные перепонки Юнхо. Кто-то проходит в опасной близости, топчет тело другого. — Юнхо! — приказывает Минги, хватая его за запястье, и тянет за руку вверх. Юнхо пытается что-то сказать, но его голос теряется в собственном задыхающемся дыхании. — Быстрее! — орет Минги. Это все на автомате. Юнхо достает глок из-за пояса и поднимается на ноги. Мозг работает вполовину, а тело — вовсю. Он бросает быстрый взгляд на Сатура, который уже перестал обращать внимание на их часть зала, говоря что-то тренеру, который побелел и позеленел одновременно. Но это сейчас неважно. Кого здесь и надо убивать, то только этих двоих. Но у них с Минги другая задача. Они пробираются вдоль стены, двигаясь как можно быстрее. Все вокруг: от пуль до падающих тел кажется нереальным. Шум давит на барабанные перепонки так, словно хочет, чтобы они начали кровоточить. Люди Сатура палят во всех, кто движется, не разбирая. Теперь понятно, почему они не окружили их, а остались стоять единой линией. Никто не останавливается. Тело парня, ещё недавно стоявшего на ногах, теперь валяется в собственной крови, которая даже не успевает растечься лужицей, как мельтешащие ботинки ее разносят по всему залу. Пуля попала ему прямо в спину, и теперь его вдох звучит, как мучительный, пронзительный хрип. Юнхо едва успевает отвернуться, однако этот момент уже отпечатался под веками. Но он не может позволить себе остановиться. Он бы хотел пристрелить кого-то из подонков, но в этом хаосе это невозможно, он их даже не видит толком, только по своим попадет. А вот их гостям даже видеть их не надо — просто стрелять чуть ли не наобум. Потому что Юнхо не видит никого из них рядом, когда пуля прошивает воздух рядом с ним. Звук её, словно резкий визг, обрывается дырой в стене. Минги вдруг тянет его за запястье так, что скоро вывернет ему руку. Толпа продолжает разбегаться в разные стороны, усложняя им путь. Он толкает то одного, то другого. — Быстрее! — в панике подстегивает его Минги. Они влетают в узкий коридор, за поворотом направо — кладовая. Стены словно дрожат от грохота за спинами. — Они нас перестреляют! — кричит Юнхо в ответ, почти теряя голос. — Если не побежим быстрее — точно перестреляют! Их путь — прямая линия, без укрытий, и эта беззащитная открытость обвивает, как удав. Чувство, что в следующий момент тело пробьет пуля, идет сразу же за ними тенью. Юнхо двигается с трудом, не в силах выбросить из головы образ того, что происходит в зале. Все как будто в замедленной съёмке. Коридор кажется длиннее, чем должен быть. Минги оборачивается на ходу, пятясь спиной вперед, чтобы проверить. Их движения чуть замедляются. — Никого, — говорит он, но облегчения это не приносит. Минги кидает острый взгляд на Юнхо и коротко выдыхает. — Идем. И они снова несутся по коридору. Еще немного и достигнут поворота вправо, за которым будет кладовая. От скорости едва ли успевают притормозить, чтобы повернуть в нужную сторону. Пальцы Юнхо скользят по холодной рукоятке пистолета, но ладонь мокрая от пота. Он поправляет захват, чтобы держать крепче. Сейчас он ему точно понадобится. Еще немного, и нужная дверь перед ними. Юнхо замедляется, чтобы прицелить дуло прямо к замку и выстрелить. Выстрел. Но не его. Сердце подскакивает к горлу. Юнхо и Минги резко оборачиваются на звуки следующих выстрелов и громкого топота ног. Вроде не приближаются, но если они сейчас услышат их… — Похрен на них, стреляй! — Минги выходит из ступора первым. Юнхо моргает, переводит взгляд обратно на замок. Отходит чуть дальше, чтобы не срикошетило и стреляет, стараясь не думать. Первая пуля — замок трещит, вторая — дверь открывается. Оглянувшись на всякий случай и никого не увидев, Юнхо хватается за ручку и, дрожащими руками открывая дверь, ныряет внутрь с вытянутыми руками, чтобы не наткнуться на что-нибудь из инвентаря. Сразу же за ним заходит Минги. Он закрывает дверь и вместе с этим нажимает на переключатель, освещая тесную кладовую, в которой воздух застоялся так, словно ее не открывали уже несколько лет. Но здесь, кроме учащенного дыхания и собственного сердцебиения, ничего не слышно, словно они под куполом. Тишина звенит, а в ушах все еще звучат отголоски происходящего буквально за поворотом. — Минги… они… — Юнхо прижимается лопатками к полкам, и не глядя, но аккуратно кладет на одну из них пистолет. — Знаю, — отрывисто отзывается Минги и тоже прислоняется к стене, выдыхая. — Они убьют нас всех, — шепотом произносит Юнхо. Как будто чем тише скажет, тем меньше правды в его словах. — Тебя не убьют, — до странного легко и спокойно отвечает Минги, переводя взгляд прямо на него. Смотреть на него в ответ, особенно такого взвешенного и серьезного, несмотря на происходящее вокруг, все равно что выйти из болота на сухую твердую землю. И все же, от его слишком решительного тона под ложечкой подсасывает. Так хочется все ему рассказать. Секунда, и зрительный контакт обрывается. Минги зачем-то осматривается вокруг, и Юнхо повторяет за ним. Пространство крошечное, полное коробок и старого инвентаря. За спиной у него моющие средства. Юнхо и сам не знает, зачем оглядывается. Время, мягко говоря, поджимает. — Надо позвонить, — говорит он немного сипло. Похлопывающими движениями нащупав, телефон в кармане брюк, кладет его в свою руку. — Да, — отвлеченно кивает Минги, оборачиваясь к нему немного заторможенно. Юнхо хмурится. — Ты звони, а я пойду. Юнхо, уже разблокировавший экран, замирает. — Куда ты собрался? Минги скользит по нему взглядом, но говорит тихо, почти шепотом, как будто кто-то может услышать: — Нас двоих с оружием тут слишком много. Я должен быть снаружи и хоть чем-то помочь. На мгновение Юнхо теряет дар речи. — Кому ты там поможешь?! — громко шепча, чуть ли не шипит он. Скорее испуганно, нежели возмущенно. — Кому ты там поможешь?! — Если нас найдут, мы оба трупы. А так у тебя есть шанс… Нет, сердце сейчас реально не то что выпрыгнет, выпадет из груди прямо на пыльный грязный пол. Юнхо сейчас хуже, чем в том адском зале. — Ты с ума сошел?! Какой нахрен… — Кто-то должен заняться прикрытием, — обрывает его Минги. Голос звучит ровно, даже слишком. Напряжённые плечи и выражение лица говорят все сами: уже решил. — Ты останешься здесь и дозвонишься до Чана, — видимо, под влиянием выражения тотального ахуя на лице Юнхо, он добавляет, смягчая взгляд. — Я только проверю, что снаружи, и вернусь. Во-первых, Юнхо не дурак. Во-вторых, нахрен Минги сейчас строит из себя героя? Может, Юнхо тоже не в восторге от ситуации. Может, ему тоже не нравится, что они сбежали, хоть и ради помощи. Но что за внезапные порывы доблести? Точнее, тупости? Юнхо хочет что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Он сейчас словно тикающая бомба, которая здесь все нахрен взорвет. Вот, оказывается, где пряталась главная опасность. Никуда Минги не пойдет. Только через… — Ты… — начинает Юнхо. Но выстрелы тут же его прерывают. После этих двух минут тишины грохот накрывает так, что они оба немного подпрыгивают. Юнхо роняет телефон из рук — ладони вспотели так, что выскользнул от резкого движения. Нагибаясь, он сразу же его поднимает. Минги резко выдыхает. — Звони прямо сейчас, — говорит он, тоном не оставляя места для возражений. И решительно хватает ручку двери, уходя прежде, чем Юнхо успеет остановить его. Что за хуйня? Ладно, ладно, ЛАДНО. Он позвонит и сразу же побежит за ним. Иначе все это было бессмысленно. В ушах шумит, дыхание само по себе сбивается, а ноги становятся ватными. Пальцы дрожат так, что телефон сейчас снова выскользнет и упадет. Грудь сдавливает и так яростно колотящееся сердце. — Черт, черт, черт, — шепчет он себе под нос, пока наконец не нажимает на нужный контакт и дрожащей рукой подносит телефон к уху. В одном ухе холодные гудки, в другом — глухие выстрелы. Один, второй, третий, будто в такт. Почему так долго? Почему он не берет трубку? Каждый гудок тянется бесконечность. Юнхо нервно облизывает пересохшие губы. В голове белый шум, ни одной ясной мысли. Его разрывает на части — хочется быть в двух местах одновременно. Снаружи снова грохот выстрелов. Что-то падает с тяжелым звуком. Второй рукой Юнхо нащупывает свой пистолет, лежащий рядом на полке, и сжимает его покрепче. — Пожалуйста, — просит он у равнодушных гудков. Если бы Юнхо знал хоть какую-нибудь молитву, то проговорил бы ее сейчас раз сто, да хоть тысячу, если бы это помогло. Но надеяться приходится только на случай и на то, что Чан… Гудки резко обрываются. — Да, Юнхо? Что-то случи… Спокойный, хрипловатый голос. Такой неуместный на фоне выстрелов, которые подбираются все ближе — Юнхо это не только слышит, он ощущает всей кожей. — Хенним! — от всех чувств сразу повышает голос Юнхо, но сразу же себя одергивает, продолжая тише. — Они ищут вас и… и еще кого-то, — слишком быстро, запинаясь, он почти захлебывается словами. — Тут все в крови, многие ранены или мертвы, и тренер… — Юнхо, помедленнее, — голос Чана напрягся, но сохраняет непоколебимость. — Кто они? О чем ты… Дальнейшие слова Чана Юнхо не услышал. В тот момент они осыпались пылью под его ногами. Весь мир вдруг сузился до одного единственного звука. Крик, который он ни с чем не спутает. На самом деле, Юнхо слышал его не раз. Было время, когда этот короткий звук знаменовал его долгожданную победу. Но даже тогда Юнхо не радовался, когда делал Минги больно. Даже тогда он на секунду замирал, пугаясь, не сломал ли чего важного. Сейчас же Юнхо не замирает. Телефон выскальзывает из руки и падает на пол, тускло подсвечивая слой пыли. Юнхо бросается к двери, хоть она и на расстоянии одного длинного шага. Он нажимает на ручку так, словно хочет ее вырвать. Он выбегает наружу, в коридор, который после тесной кладовой кажется чересчур широким и опасным. Но Юнхо это не волнует. Как не волнует и хаос звуков, которые доносятся издалека, словно из-под толщи воды. Их нет сейчас. Есть только Минги, который лежит на полу. Плечо все в крови — рубашка в ней промокла. Но он не двигается — даже грудь не опускается или приподнимается хотя бы чуть-чуть. Юнхо содрогается, переставая дышать. А затем опускает взгляд ниже. Рука Минги безвольно вытянута вдоль тела. Пистолет валяется чуть дальше от нее — выбили. И всего в нескольких шагах стоит тот, кто это сделал. Юнхо поднимает на него взгляд. Темное дуло автомата смотрит на него в ответ.

***

Маленький мокрый комочек съеживается и становится еще меньше. Минхо медленно проводит большим пальцем по светлой шерстке в надежде, что дворняжка успокоится. Переживать ей больше не о чем, но вряд ли она это понимает. Минхо знает: после того, как долго живешь в страхе, первому встречному сразу не доверишься. Но это может стоить того. Щенок тихо поскуливает от боли, и сердце сжимается. — Почти приехали, — тихо говорит Чан, разрезая напряжение в салоне автомобиля. Всего на секунду. Стоит услышать, что они близко, Минхо весь внутренне собирается и переводит взгляд с истощенного животного на уличные вывески. Судя по знакомому кафе, осталось не больше минуты. Раненое животное Минхо доверил бы только рукам тех докторов, к которым уже обращался. Все его кошки тоже когда-то были крохотными, беззащитными, брошенными и остро нуждающимися хотя бы в одном неравнодушном сердце. Это считать благословением на пути? Хотя Минхо все же склоняется к мысли, что плохо дышащий щенок больше похож на дурное предзнаменование. Для первого свидания — уж точно. Волны расстилающегося под ногами моря, шум ветра, треплющего волосы, и звук шуршащих под ногами мелких камней. Парень, который подает тебе руку для удобного спуска, вызывая улыбку, которую пытаешься приглушить, чтобы не подавать намека на трепещущее сердце. Маленький обшарпанный домик, скорее всего, служил местом для рыбаков, когда это место использовалось по назначению и вывеска на воротах не врала. Быстрая догадка, что произойдет дальше, уже через десять, пять шагов и… — Ты слышал? — Что? — Чан повернулся и взглянул на него, все еще держа за руку. — Стук моего сердца, когда я вижу тебя? Минхо бы закатил глаза, если бы не был встревожен: — Нет. Где-то тут, рядом… как будто кто-то скулит. Минхо освободил ладонь раньше, чем Чан успел сказать что-то вроде: «это мое сердце, когда не видит тебя». Может, ему показалось из-за дурного настроения уже с утра, потому что звук был почти неслышимый, так что утверждать не приходится. Наверное, поэтому Чан и не услышал, хотя у него-то режим выслеживать везде потенциальную опасность, а значит, слышать и видеть больше, чем обычный гражданин, должен быть активирован постоянно. У Минхо же как будто сам воздух вокруг поменялся, задав иное направление. И если эта интуиция его не подводит, то звук раздавался слева, за одной из обшарпанных моторных лодок, синяя краска у которых выцвела облупилась уже лет десять назад. Непонятно, зачем хранить такую рухлядь, но может, они еще неплохо работают и выкидывать было бы бессмысленно, когда можно хранить как запасной вариант. Или никому нет до них дела. И этот вариант, видимо, правдив наиболее всего. Скулеж — не слуховая иллюзия от тревоги, а звук, который издает щенок. Живой. Пока что. Теперь в ушах только эхо ультразвука, который доносится от закоротившего на секунду мозга и остановившегося сердца. Тело переходит к действиям, кажется, на автомате: аккуратно взять, поддерживая обеими руками. Минхо все еще не особо думает, когда поворачивается к Чану, который шел за ним, и констатирует и так понятное: — Он еле дышит. Минхо сталкивался с животными, которым нужна медицинская помощь, но это было в приюте или во время волонтерской работы. Когда кто-то был рядом и ему объясняли, в чем дело и как можно помочь. Минхо ни разу не сталкивался с животным, да еще и собакой, посреди пустынного пляжа, с которой даже хотя бы примерно не получается оценить, что не так. Ни сломанной ноги, ни явного кровотечения. — У нас есть аптечка внутри, — сразу же отвечает Чан, обеспокоенно разглядывая щенка. — Ты сможешь ему помочь? — Я, по-твоему, врач всех мастей? — слишком высоко и быстро для своей привычной речи говорит Минхо, а Чан округляет глаза. Видимо, так он и думал, впрочем, как и многие до него, а Минхо ведь даже не врач. — Нам нужно к ветеринару, и срочно. — Минхо хлопает глазами, понимая, в какой ситуации оказался. — Но мы можем не успеть на… — Я закладывал два часа. Мы успеем, если я поеду быстро. Оставим его и сразу же обратно. Два часа. Что он собирался делать здесь два часа? Минхо не из тех, кто расстегивает ширинку уже на первом свидании, но… ситуации бывали разные в жизни. — Ладно, я знаю нужное место. Чан не предлагал отдать щенка кому-то еще. Не то чтобы Минхо не доверяет кому-то другому… не доверяет. Кому? Этим олухам, которые могут только кулаками махать? А врачи здесь вряд ли знают, что делать с маленьким щенком. Если бы Минхо остался, то каждую секунду думал бы не о своей клятве, а о том, что там с ним. Не умер ли он по дороге и смогли ли его срочно принять. Если нет — это было бы его ошибкой. Неудавшееся свидание обменять на спасенную жизнь — цена неплохая. Чан согласился без каких-либо уговоров и почти мгновенно. Может, это действительно подарок Минхо за все прошлые ошибки и грехи? Хотя он его совсем не достоин. — Ты говорил, вы их подкармливаете. А этот заморен голодом. — В это место редко кто заходит. Лодки на экстренный случай, на дверях замок и окна новые, чтобы никто не залезал внутрь. Я и сам не знал об этом месте, пока Хенджин не рассказал. Оправдывающийся Чан — последнее, что ожидал Минхо, но именно так он и звучал. — И где было твое юношеское любопытство? — попытался сгладить все Минхо, показывая, что не злится. — Сконцентрировано в зале, чтобы победить. Это Хенджин из спонтанных и любопытных. Минхо с трудом это может представить. На часах восемь утра, небо — сине-кобальтовое марево. Чан сдержал свое слово и не замедлился даже когда они заехали в город. И почему у Минхо чувство, что он проходит какой-то тест? Какой-то ее пунктик явно закрывается, когда знакомая вывеска все еще горит зеленым, а за дверью виден свет. Вряд ли в такую рань кто-то назначал прием, так что за загруженность Минхо даже не беспокоится. Да и на парковке всего две машины, и то, наверное, персонала. Гудение автомобиля затихает. Чан нагибается вперед, чтобы дотянуться до ручки двери Минхо и открыть ее нараспашку, толкнув дополнительно рукой. Поставив ноги на асфальт и оборачиваясь, чтобы толкнуть дверь, Минхо видит, как Чан забирает пистолет, который лежит в отделении центральной консоли. Точно, надо же позаботиться еще и о своей безопасности. Минхо на какое-то время забыл, что происходит в его жизни. Как и то, что он впервые за год попал в место, которое не связано с мафией. Наверное. Чан уже поднимает руку, чтобы открыть перед Минхо дверь уже в ветеринарную клинику, когда телефон в его переднем кармане брюк разносится вибрацией. Дверь все равно открывается, но вместе с: «подожди минуту, я отвечу и вернусь». Молодой парень на ресепшене, дежурная вежливая улыбка которого быстро переходит в округленный рот. Хотя это не нужно, потому что к нему уже спешат по громкому оклику парня, Минхо все равно озвучивает: «я нашел его таким случайно, ему нужно помочь». Череда быстрых вопросов, на которые Минхо может ответить только «не знаю», и щенка забирают другие руки, попросив подождать. Прошла уже не минута, а семь, если верить часам на стене. Пластиковый стаканчик немного трясется в руках, на которых еще остался запах щенка, а нога отбивает свой ритм. Минхо смачивает горло, стараясь успокоиться. Глаза сухие и моргают часто-часто. За такое время и учитывая пережитое, нервная система могла бы уже и адаптироваться, но нет. Он не издевался на бедным животным, но почему-то в груди все чувствуется так остро, что хочется согнуться. С животными у него всегда выходило лучше, чем с людьми, так что Минхо надеется, что они успели вовремя. И по-хорошему, им надо уехать. Лишь бы у Чана был какой-нибудь ненужный контактный номер, чтобы им потом могли позвонить. В любом случае, они обязательно заедут снова. Только Чан пока так и не торопится зайти. Минхо так трясет, что хочется сделать хоть что-то, но выходить он не будет. Если Чан еще разговаривает, то смысла… Входная дверь открывается, пропуская первой холодный воздух, а затем и Чана. Минхо уже повернулся к нему с неловким и тонким желанием найти поддержку, но внутри все холодеет только сильнее. Лицо Чана бледное как полотно, а паника в глазах — отражение собственной. Минхо вскакивает на ноги, подходя к нему: — Что случилось? Молча Чан открывает дверь обратно на улицу и Минхо следует за ним. Три ступеньки вниз и два шага вперед. Остановка, щелчок зажигалки. Минхо отказывается от предложения: курить во время волнения от острой неопределенности не хочется. Пальцы в неритмичном стуке проходятся по бедру. На дорогу они потратили чуть больше получаса. Что за это время настолько ужасного могло произойти? Чан долго не находится с ответом: губы поджаты, челюсть напряжена и брови нахмурены. Медленно, все еще о чем-то думая, спустя две затяжки, он говорит осторожно: — Сатур тебя искал, — на это имя уже выработан определенный рефлекс, который ощущается как нахождение в лифте, у которого оборвался трос. — И не нашел. Поэтому… сейчас он там, в центре, срывает свою злость на остальных. Минхо не сделан из хрусталя и никогда не был, но Чан почему-то так не считает. — Срывает злость? Скажи прямо, что происходит? — вроде и понимает, но лучше узнать, чем надумывать худшее. Пауза длится ровно восемь биений сердца Минхо. Они достаточно громкие, а вокруг достаточно тихо и безлюдно, чтобы начать считать. — Мне позвонил оттуда один из парней. Сказал, что пришли по твою душу, а когда не увидели, подумали, что мы прячемся. Как я понимаю, решили выкурить или он так планировал изначально… Звонок прервался, потому что, судя по звуку, кого-то рядом подстрелили, — Чан старается говорить ровно, но рука его выдает, подрагивая. От злости, беспокойства или страха совсем не за свою жизнь, Минхо не знает. Хотя знает, как парализует роль бессильного наблюдателя, когда все кричит внутри. — Ты же не собираешься туда сейчас ехать? — тонкого надлома в голосе скрыть не удастся. Глупый вопрос, но Минхо почему-то важно его задать. Если бы Чан собирался, то уже бы уехал. Или не уехал бы из-за того, что они ищут как раз Минхо? — Их там точно не один или пять, от меня одного толку ноль, — Чан все еще курит и все еще на Минхо не смотрит. — Я позвонил Хенджину, мы поедем, как только все соберутся. А пока буду ждать и охранять тебя. Сонхун уже едет, ты отправишься обратно к Чонину. Минхо сложно представить, как себя сейчас чувствует Чан. Все эти теплые рассказы о новобранцах, попытка заманить, чтобы показать место его юности. И при этом, немного понять его Минхо может. Чан хочет сорваться прямо сейчас, но один ничего не сделает — и это его убивает не хуже пуль, которые выпускают прямо сейчас в его людей, которые еще даже не принесли клятву, но уже считаются членами клана. Для Чана, по крайней мере. Не скажешь тут «не волнуйся» или «все будет в порядке». Слов у Минхо не находится, кроме: — Мне правда очень жаль, — он аккуратно сжимает ткань рубашки на плече Чана, пока тот кивает в ответ. Сглатывая, он опускает глаза вниз, словно их прибило тем же весом, что сейчас все его тело. Лучше бы он никуда не выходил, а сидел в этом чертовом пентхаусе. Если бы они не уехали, то что бы случилось? Скорее всего, Чан был бы мертв — почему-то в этом сомнений нет. — Это же ваше место, как он мог… — Минхо не хочет продолжать. Не хочет думать, что безопасности нет нигде. Уже давно пора бы это понять, но обмануть свои базовые потребности не получается и до пунцового стыда хочется верить в лучшее, как ребенку. — Ему… донес один из наших, — отвечает Чан. — Мы с ним разберемся. Минхо резко выдыхает через рот, шире раскрывая глаза и приподнимая брови от смешанных чувств. Неужели, чтобы все прошло гладко, ему нужно было либо ни с кем не пересекаться, либо уже поменять внешность до неузнаваемости? Может, побриться налысо, ходить с контактными линзами и постоянно в маске от подбородка до носа? Раньше он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег и безысходно бьющей плавником о песок. Животным, которое загнали в клетку, а ему только и остается вжаться в прутья так, чтобы остался красный отпечаток на коже. Через секунду от этого чувства ни одного следа на песке. Его проблема — один единственный человек. Минхо не кровожадный, но Сатура в эту секунду хочет убить лично. Мириться со своим безвылазным положением больше не получается — ниточка терпения лопнула, и почему-то именно сейчас. Если ему даже впервые за недели нельзя выехать на объект другого клана, который, по идее, сейчас для него самый безопасный, то что дальше? Сидеть всю жизнь в четырех стенах? Никогда не выходить на улицу? С таким образом жизни все мышцы атрофируются, а психика истончится. Не этого он хотел от жизни, время заката которой еще не пришло. Суни, Дуни и Дори тоже нужны прогулки. А Дженни и Розэ — будущее, которое должно быть у каждого в расцвет молодости: свободное, полное возможностей и надежд. Не затхлое и сырое как клетка, в которую они попали по его вине. За это время, несмотря на переживания и работу, он перестал быть таким истощенным: силы на злость теперь есть. Минхо приветствует это чувство, ведь оно всегда лучше тлена на душе и паутины на сердце, когда лампочка надежд и чувств перегорает и больше не светит. Уж лучше желать смерти, закусывать щеку от того, что не можешь пойти и прямо сейчас ударить конкретного человека, чем влачить на спине тряпичный мешок, который тяжел, несмотря на то, что пуст. И все же, обреченность и смирение бывают разными. Переводя взгляд с уже посветлевшего до серого неба на Чана, который продолжает осыпать пеплом асфальт под их ногами, Минхо забирает сигарету прямо из его ладони. Поворачивая голову, Чан впервые смотрит на него. Так близко он кажется и вовсе открытой книгой. Или это только для Минхо. Выдыхая никотиновый дым, он говорит: — Мой папа был бандитом. Видимо, это наследственное, — невесело хмыкает он и переводит задумчивый взгляд на здания напротив. — Говорят, ребенок всегда повторяет судьбу своих родителей. Вот и я не смог сбежать, — тише добавляет он. — Ты о чем? Минхо встречает недоуменный взгляд Чана: — Не нужно за меня переживать, — он слабо приподнимает уголки губ. — Я и так останусь с тобой.

***

— Мертвы, господин, — нащупав сонную артерию у очередной бледной шеи и убедившись в отсутствии пульса, негромко объявляет врач. Единственная фраза, которую говорят Хенджину с тех пор, как они сюда вошли. Стоило приехать, еще с поста охраны ничего не меняется: убили даже тех, кого могли вырубить прикладом. Не нужны лишние свидетели? Бред. Сатур — отбитый мудак. Челюсть уже свело от напряжения. — Сукин сын понял, что мы приедем не одни, — добавляет Чан. — Съебался в ту же секунду, что тебе позвонили, — негромко цедит Хенджин, еле открывая рот. Вокруг слишком тихо, чтобы повышать голос. Тишина, нарушать которую не то что не хочется — что-то внутри подсказывает, что это неправильно. — Уверен, он еще какое-то время здесь исходился на говно, — бормочет Чан. Хенджин бы усмехнулся, но свинец в воздухе парализует все мышцы и выжигает все чувства, кроме одного. От него мерзко так же, как от крови на стенах и от тел на полу. Необходимость — непроизвольно прижать ладонь и надавить в попытке избавиться от этого смрада внутри, такого тянущего и острого, будто в легкие сотни ножей напихали. Хенджин почти задыхается, хотя вокруг него, если не считать мертвых, на целый корпус не больше двадцати человек. Следующие подъедут через десять минут, хотя теперь нужны они только для того, чтобы быстрее перетащить тела и проверить, есть ли еще у кого-то возможность выжить. Пока таких всего двое, и то помог случай: пули не задели важных органов. Когда они все приехали, то, конечно, не были к этому готовы. Хенджин не был к этому готов. Не то чтобы он не знал, что это невозможно. Но… никто так не делает, и уже давно. Тем более, так тихо. Когда последний раз вырезали если не целый клан, то его часть? И речь не о том, чтобы стереть с улиц конкурирующую банду в пятнадцать человек, чтобы отобрать парочку их клубов и забегаловок. Кажется, что-то похожее было в девяностые в Америке, когда шли войны между итальянцами и американцами. Но эта война была… другой. Запад, он в целом — другой. Его же клан за всю его недолгую историю такого события не застал. До сегодняшнего дня, конечно. Когда Хенджин и года не продержался. Опять же, было бы смешно почти до истерики, если бы лицевые мышцы не были парализованы. Честно говоря, Хенджин был о себе лучшего мнения. Сомневался ли когда-нибудь, что не справится, что не достоин? И мысли такой не было. Почему-то ясно еще с детства: если ты сам себе враг, то далеко не уйдешь. А уверенным открываются многие двери. Но может… он не так хорош, как о себе думал. Точно не так неуязвим, как казалось раньше. Даже в чистку, в первые дни не было этого чувства. Хенджин был готов спалить мир дотла, убрать всех, кто встанет преградой на его пути. Почему-то сейчас злости, когда она так нужна, нет. Немота заполнила до краев, засунув в рот сухую тряпку. Пиздец. У этого уебка вообще есть тормоза? Надо было убить еще на вечере. И плевать, как он там будет выглядеть в глазах сеульских. Им все равно насрать: нет клана, нет и претензий. А Сатур, видимо, рассчитал, что если станет единственным в Пусане, то с ним будут считаться в любом случае. Теперь его логика, если он на нее способен, ясна. Аккуратный шаг вперед, потому что даже ступать здесь теперь хочется так, чтобы быть незаметным. Раньше, даже если бы Хенджин бежал или опустил подошву ботинка со всей силой, звук потерялся бы в общем гуле. Две сотни человек на весь центр, а в одном корпусе больше пятидесяти, все юные. Хенджин отлично помнит по себе: безмолвие в этом месте можно застать только если кто-то обходит с проверкой. А так — не застать даже в самый поздний час. Было не застать. И это «было» исчисляется меньше, чем полным часом. Надо покурить. И выпить. И выпить, и покурить. Но сначала — со всем здесь разобраться. Как бы разобрался отец? Если бы был на его месте, таким же, только начинающим? Что сказал бы, увидев это? Пустые стеклянные глазницы тех, кого заочно уже считает своим, деревянную крошку от боксерских груш, следы от пуль будто в каждой, мать его, поверхности. Можно подумать, ураган прошелся. А солнечный свет из окон будто издевается, заливая все теплым светом и акцентируя каждую мелочь. Хенджин бы сейчас хотел попросить совет у отца. Любил так делать, но только в детстве, потом его захотелось победить. Сейчас… только в эту секунду вдруг хочется, чтобы он дал подсказку. В голове всплывает сразу: — Будь жестким, но не дубовой палкой — ее можно разрубить пополам. Твоя шея должна быть крепче твоего меча. Никогда не принимай решения сгоряча, любые, эмоции, даже радостные — особенно радостные — тебя обманут. Лучшее решение проблемы — то, что она вообще не возникла. Предупредить легче, чем вылечить. Может, к сорока Хенджин тоже будет глашатаем афоризмов из книжек. Но пока… думается только о приземленном и очевидном, о горизонте планирования всего лишь в два дня. Завтра надо всех похоронить, рассказав каждому в клане о случившемся. Колумбариев точно несколько, потому что людей много и в одном хоронить небезопасно. Послезавтра — казнить предательское отродье. В этот раз публично, ведь предал он не столько Хенджина, сколько весь клан. Стоит подумать об этом, и жгучая злость мигом возвращается. Если Хенджин увидит это уебанское лицо снова, то придется сдержаться, чтобы дотянуть до нужного часа. Причем расчитывать нужно будет только на себя, вряд ли Чан поможет. В этот раз, скорее, присоединится. Просто интересно. Как блять можно перебежчика оставить в его же клане, унизив публично? Как можно обездвижить руки и ноги скотчем, заклеить рот и оставить валяться на полу как немую рыбу, которую выбросили на сушу? Две цифры, вырезанные на лбу и говорящие сами за себя, вроде служат достаточным ответом: предатель не справился с тестовым пороговым заданием. А вроде и нет. Либо Сатур не принимает перебежчиков из чужого клана (теперь), либо совсем тупой, потому что после такого мало кто захочет к нему прийти. Может, ему это уже и не надо, своих шпионов достаточно. Хенджин оба варианта не понимает, но тут уже его беда: до сих пор пытается найти стратегию в действиях умалишенного. Как его еще не закрыли в собственной дурке? Вздыхая, Хенджин в очередной раз взглядом проходится по крови на полу и стенах. Пусть Сатур и умалишенный, но урона от него слишком много, чтобы недооценивать. Если собственный клан подумает, что Хенджин его боится или, еще хуже, что господин слабак… Если план не сработает, это будет плохо. Очень плохо. Голова кругом. Кто-то говорит, и Хенджин говорит в ответ, но язык двигается сам, а мозг словно отсоединен от тела. Вернуться в себя, быть собранным отчего-то не получается совсем. Руки в карманах брюк не сгибаются, замерзли к тому же. Хенджин увидел все и всех, но кое-что еще нужно найти. Нужно увидеть, потому что Чан сказал, что это был он. Его тело точно еще не унесли — Хенджин бы заметил сразу. Мест, чтобы спрятаться, здесь немного. Хенджин знает все, потому что когда-то искал способы быстро сбежать или прикрыться, если что-то случится. Паранойя, которой редко обладали даже другие члены клана. Как так можно беспечно жить — вне понимания. Если они еще не думают, что каждое их слово в будущем может обернуться против них, а значит, слова надо подбирать тщательно и обдуманно, то это уже совсем детский сад. Или привычка врать о своей биографии. Подошва теперь мелко хлюпает. Эти туфли сегодня вечером будут лежать не на полке гардеробной, а в мусорке. Небольшой коридор, такой же в крови, но все лица незнакомые. Поворот направо и… Да, это он. Не один, с Минги — кажется, они были друзьями. Лежат рядом друг с другом, напоминая снимок за секунду до какого-то важного момента. Хенджин сглатывает. Подходит ближе, опускается, чтобы ладонь дотянулась до стеклянных глаз Юнхо. Были открыты — больше нет. Как и должно быть. В ответ Хенджин прикрывает собственные, сжимая веки с такой силой, словно она способна разбить застывшую картинку перед глазами. Тихо и медленно выдыхая через рот, он открывает глаза. Хенджин все помнит. Юнхо наверняка успел помочь семье, но вот остальные… Хенджин с этим разберется. Погибнуть так напрасно, так бесчестно, когда на тебя наставляют дуло, а ты безоружен… ему бы и в голову не пришло. А Сатур не только подумал, но и сделал. Юнхо позвонил. Интуиция была верной — этот парень стоил того, чтобы на него поставить. А первый проигрыш ничего не значит, если потом ты отряхнешься и поднимешься, пойдешь дальше. Умер Юнхо как настоящий брат клана, потому что защищал его до последнего вдоха. А потом люди недоумевают, почему самые преданные и лучшие погибают так рано. Хенджин резко выпрямляется. Зовет, чтобы тела забрали. Сил все это смотреть больше нет, но больше закрывать глаза он не будет. Надо запомнить каждую мелочь. Если запомнить, событие нескоро выветрится из памяти. И это должно засесть в черепной коробке до конца его дней. Не спеша он выходит обратно в зал. Какая-то часть теперь свободна от тел, но обнажила еще больше крови на охристом полу. — Заберите их всех, и уезжаем, — он поднимает голос не столько для того, чтобы все услышали, ведь сейчас не пропустить даже тяжелый выдох, сколько для того, чтобы не выдать свое состояние. Нечего здесь пытаться отмыть. Река крови уже разлилась, а слухи поползли вслед за ней. Позволить парням, которые придут после — если они придут — заниматься здесь нельзя, даже думать об этом нельзя. Хенджин далек от мистики, но жить и тренироваться в месте массового расстрела даже у скептика вызовет холодок по коже и желание побыстрее уйти. А еще вопросы к состоятельности руководства, которому потом нужно присягнуть. Кто захочет присоединиться к такому клану, где ты прольешь всю свою кровь еще до того, как пустишь одну ее каплю для общей клятвы? Как он мог это допустить? Через месяц его клан вообще будет существовать? Кто будет его слушаться после такого? Как он будет смотреть в глаза своим людям? Что-то холодное неуютно оседает в груди, падая камнем в желудок. На плечо тяжело опускается чужая рука. — Пойдем, — аккуратно, почти мягко говорит Чан. — Не будем здесь мешать, впереди еще много дел. Хенджин согласен, но со странным и несвойственным ему мазохизмом хочет остаться до конца. Пока все не опустеет, оставив только свет, кровь и соль в воздухе. И его. В гробовой тишине, сглатывающего с языка в горло скорбь и собственное разочарование.

***

— Вы знаете, зачем вы здесь. Если бы Хенджин сказал тише, его все равно бы услышали. Кроме него здесь никто не найдет подходящего слова. Высокий потолок, большое пустое помещение без мебели — голос эхом отскакивает от стен, звучит плотно и при этом звонко. Доходит до каждого из присутствующих. Как и его взгляд — этот вес чувствует каждый из двух сотен, собравшихся на складе. Хенджин медленно осматривает их: от одного края к другому. И тех, кто в первых рядах, и позади — высота в две ступеньки помогает. Ступеньки появились пару часов назад: обычный деревянный помост. В то же время на его середине появился и постамент, на котором лежит человек. Каждый уже заметили его, но их внимание все равно устремлено на своего господина. Вчера Чан точно так же наблюдал за каждым, но с другой целью. Да и настроение в воздухе кардинально отличалось. И при этом, есть что-то схожее. Какая-то затаенная злость, словно ты сдерживаешь своих внутренних гончих псов, потому что время еще не пришло. Проблемы с агрессией — ноша Чана, Хенджин ее никогда не нес. Как и любой человек, друг может резко вспылить, но потом также быстро остынет. Злость Чана — не быстрая вспышка, а чудище, которое живет на дне с виду светлого и чистого озера. Хорошо изучивший ее за годы жизни, Чан знает, что нельзя верить мыслям, когда чудище показывает голову над поверхностью воды. Хотя злость спасала его не раз, особенно подростком, но с возрастом чувства усмирились под натиском обязательств и ошибок. Пришло понимание, что лучшие решения принимаются только в минуты спокойствия. Прямо сейчас Чан зол и отказывается от своей стратегии. Его мысли в эту минуту — самые верные. Хенджин им вторит: — Это… — он наклоняет голову в сторону человека в центре. — Ким Ухек. Все вы с ним прекрасно знакомы. Вчера он убил почти две сотни наших человек, — в ответ все та же гробовая тишина, до боли похожая на вчерашнюю. — Все мертвы его руками, — повторяет он и демонстративно отходит от центра к краю. Руки обтянуты металлической сеткой. Плоть налилась кровью и похожа на связку колбасы. Лицо, руки, грудь, ноги — все перетянуто. Чан бы обрубил их все. Тысяча мелких кусочков, почти что прах. От ублюдка ничего не должно остаться. Только на рот наложили изоленту, но это ненадолго: крики должны быть слышны даже ветру, который воет за стенами. Руки у Чана не кровоточат, но сжимаются так, что будь ногти чуть подлиннее, появились бы порезы. Чего он не понимает, так это того, как Хенджин выглядит собранным и уравновешенным. Будто это с каким-то другим человеком Чан пил и курил всю ночь, обсуждая планы и анализируя ошибки — с матом через каждое слово. Может, друг благодаря этому и успокоился, но Чан склонен думать, что это маска. Хенджин никогда так не сокрушался, не сомневался и не переживал, как этой ночью. Не то чтобы дамбу прорвало, но и держать в себе не стал. И хорошо. Хотя бы этим Чан смог ему помочь. Потому что это не ему, а Хенджину надо продолжать. От него ждут действий. — Как считаете, это то, чего заслуживают наши братья? Такой смерти? — голос Хенджина горький и стальной одновременно. — Умереть без боя из-за трусости подлого старого отродья? Две сотни «нет» для него достаточный ответ. — И я так считаю, — Хенджин повышает голос. — Что предлагаете с ним сделать? Его вопрос будто только и ждали: — Убить! — одна какофония голосов. — Порезать на куски! — вторая. — Сжечь! — третья, и далеко не последняя. Хенджин будто и правда слушает каждого: не перестает кивать и плавает взглядом по кричащим. Один Чан напряженно молчит. Он не стоит рядом с другом, но следит за всем из первого ряда, с краю. Для подстраховки. Пока все не перешло грань хаоса, Хенджин делает еще один шаг к краю помоста. Носы его ботинок почти трогают воздух. Толпа мигом замирает, и он заявляет: — Раньше я разбирался с этим лично. Уверен, вы замечали пропажи, — Чан удивлен, что друг поднял эту тему, и при этом доволен его уверенностью. — Я марал руки сам, потому что нападки касались лично меня. Но это… — он понижает голос, акцентирует им каждое следующее слово, — это касается каждого из вас. На них словно опускается непроницаемый купол. Будто они единственные во всем этом мире. Как Хенджин это делает? Наверное, где-то учился, но харизме не научиться. Лидерские качества передаются по наследству, как цвет глаз или кожи? Надо спросить у Минхо. Чан, не окончивший и школы, совсем не разбирается. — Поэтому с ним разберетесь вы. Я позвал только вас — тех, кто мог легко распрощаться с жизнью, если бы пришел в клан немного позже. Поэтому именно вы отомстите за своих потерянных братьев. Каждый. Из. Вас. Конечно, Чан предлагал помощь. Слов ожидали от Хенджина, но он мог стоять рядом. Конечно же, Чану отказали. Но теперь он об этом не жалеет. Только отвлекал бы внимание, если это сейчас вообще возможно. Кажется, провались потолок, все останутся на своих местах. — Вот как все будет, — объясняет Хенджин. — Вы выстроитесь в две колонны. Сначала заберете ножи, — он поднимает руки на уровень в груди, чтобы показать поблескивающий острый металл. — А после — любой понравившийся участок кожи, — указывает ими на тело. — Можете потом себе оставить, но я бы даже дворнягам не кинул. Одна ячейка сетки — один человек. Можете резать быстро, а можете медленно, мы никуда не спешим. Справились — передаете кинжал следующему. Двигаетесь строго по очереди. Не переживайте, его на всех хватит. А даже если кожи вдруг не останется — это же не значит, что человека больше нет, — завершает он с ухмылкой. Наверное, здесь толпа должна ликовать. Визжать, кричать, желать смерти. Но все замерли. Как и частички пыли в воздухе, кажется. Чан тоже это чувствует: тишину, которую не хочется разрушать даже вздохом. Может, дело в трауре, который тенью навис над всем кланом, а может в том, что эта месть не ощущается победой. Тишина похожа на вчерашнюю. Ту гробовую и потрясенную, в которой они всех хоронили, сжигая почти две сотни тел в пяти колумбариях в разных частях города. Синдикат — не армия. Однако братья клана сталкиваются со смертью чаще обычного мирного гражданина. Поэтому Чан был уверен, что ко всему готов и уже давно знаком со смертью. Уверенность его была опрометчивой. В день, когда все случилось, он чувствовал себя как воин, не успевший на главное сражение. Его армия полегла на поле, обагрив траву кровью. На следующий день, когда они закрыли колумбарии, заняв только для себя, чтобы не привлекать внимание и вместить как можно больше братьев клана, Чан чувствовал себя… никем. Будто его не существует, и все происходящее — копия, снятая с копии. Настолько бумажным сном казались эти часы. В это же время, пока Чан старался за всеми уследить, Хенджин собрал верхушку, чтобы доходчиво объяснить ситуацию. — Ты будешь моими глазами и ушами там, где я быть не смогу, — Чан не стал говорить, что не может быть в четырех местах одновременно. Потому что это его задача, которую он решит и найдет, кому доверить. — Зайди в каждый, расскажи им все. А потом — мне. Чан не знает, какие речи и завуалированные (или не очень) угрозы Хенджин прокладывал между стопками соджу. Он не знает, что в последние дни в голове у Хенджина. Но если бы друг разом всех поубивал прямо в поминальном зале, Чан бы только посетовал, что место скорби для убийств не подходит. Хенджин скорее всего ответил бы: — Наоборот, удобно. Убил и прямо на месте избавился от тела. Но ничего из этого не произошло. На третий час Чан получил звонок, что Хенджин пришел в один из колумбариев, где собрались младшие братья и где недавно был он сам. А затем — в другой, они снова разминулись. Хотелось бы, чтобы Хенджин предупреждал о своих планах, но Чан решил, что им двоим и так пока хватает проблем. Да и… с этим надо просто смириться. Встретились они в итоге, когда поминки перевалили отметку в семь часов. Люди сменялись, но прийти обязан был каждый. Хенджин пришел уже под конец, от чего весь зал сразу затих. Он молча сел на пол, скрестив ноги и благодарно кивнул парню рядом, который поспешил наполнить для него стопку. Чан, как и остальные, ждали от него слов. Но может, Хенджин не нашел их или посчитал, что обстоятельства, как и угрюмо-холодное выражение лица говорят за него. И хватит приподнять руку, держащую стопку, чтобы все поняли его и подняли свои в ответ. Он не ошибся. — Все нормально прошло? — спрашивает Чан, когда они остаются одни. Если бы они стояли не посреди аллеи и не смотрели на ячейки с урнами праха, которые еще вчера пустовали, то вспыхнувшая зажигалка уже осветила бы лицо Хенджина. Может, стоило подойти позже, чтобы и покурить, и поговорить где-нибудь на улице, но Чан и так ждал двадцать минут. Уже на десятой начал переживать. Без явной причины, просто… не хочется оставлять друга одного. — Вполне, — безучастно отвечает Хенджин. С таким же безэмоциональным выражением он разглядывает окружающих его со всех сторон людей, обратившихся в пепел. — Предложил всем сбежать к уебку прямо сейчас. Никто почему-то не захотел, — он слегка приподнимает брови. — А я даже пообещал, что в спину стрелять не буду. — Сказал, что сразу в печь затащишь? Хенджин не улыбается: — Нет. Показал, что Сатур на лбу оставил. Произвело неизгладимое впечатление. — Все же, он отбитый на голову, — хмурится Чан. — Я не могу не признать, что он многого достиг, но подозреваю, что у него слетела фляга от вседозволенности. Может, если бы я годами добивался власти, то стал бы таким же, — задумчиво тянет Хенджин, наклоняя голову немного вбок. — Но все эти годы я знал, что она меня ждет. Примерно понимал, что будет. Ожидания вряд ли совпали с реальностью, скорее, разбились в пух и прах, оказавшись розовыми очками, но Чан хочет увести разговор в другую сторону, более безопасную. — Знаешь, на что это похоже? Если хорошо не кормить котенка молоком в первые месяцы его жизни, то потом, сколько ни давай, ему всегда будет мало. Он будет вылизывать миску досуха, просить еще и еще. Никогда не будет насыщения. Ничего такого Чан не сказал, но Хенджин вдруг отвечает недоуменно: — Котенок? Молоко? Что тебе в голову ударило? Влияние одного котенка, очевидно. — Неважно. Хенджин, ранее не смотревший на него, поворачивает голову и прищуривается, но тему опускает. — В любом случае, — вздыхает Чан, который совсем не отвернулся и не смутился под пристальным взглядом друга. — Все прошло нормально. Это хорошо. И этот день закончился. Он из категории тех, которые тянутся вечность. Обычно это случается, когда часто перемещаешься, летишь или едешь. Но сегодня дело в количестве людей, наверное. Или в том, что не спал и два дня слились в один. Чан даже не верит, что все это они успели организовать меньше, чем за сутки. Сжигать тела начали еще вчера, но предупредить всех, собрать… тяжелая ночка. И эта не ощущается легче. Легче стать и не может, наверное, когда стоишь посреди сотен урн с прахом. Своих, чужих. Тех, из кого бы снова нашел двух-трех хороших бойцов. Хенджин бы выдвинул еще кандидатуры. Они бы сделали свои ставки, а позже обновили бы счет в своей маленькой игре. Может, Чан перестал бы в ней лидировать. Он и не был бы против. Минхо был бы рядом и, возможно, тоже указал бы на пару человек. Интересно, по каким критериям он бы выбирал? Их вкусы совпали бы? А может, выиграл бы в этот раз именно он? Не удается не думать и не сожалеть, пока темное небо давит на плечи. Да, конечно, только небо. — Ни имен, ни фото, — говорит Хенджин. Чан не знает, что ответить. Документы не нужны, чтобы прийти в клан. Может, стоит изменить это правило. А может, все было бы в порядке, если бы выжили те, кто мог рассказать. Или если бы этот выживший не оказался предательским куском... говно так оскорблять не хочется. — Потом расскажем родственникам, где их найти, — добавляет Хенджин. — Передадим адрес вместе с анонимным пожертвованием. Чан кивает, поджимая губы, и отвечает: — Мудрое решение. — Обычное, — мгновенно отзывается Хенджин. — Я знаю как минимум одного, от кого зависела вся семья. Чан тоже знает. Каким бы кощунством ни было, но десятки безымянных людей не доходят прямо до внутренностей, не сжимают их так, как парочка лиц, которые ты знал. У Юнхо и Минги тоже нет таблички с именем или фото — это должны сделать родственники. Расположение Чан запомнил. Этой потери он не ожидал. Но не первый раз сталкивается с тем, что в один день человек есть, а в другой — нет. Смерть застает врасплох всегда, и не то чтобы привыкаешь… внутренне был готов. Чан длинно выдыхает, поднимая голову вверх, разминает тяжелые зажатые плечи. На самом деле, сегодня еще хуже, чем вчера. Если вдруг остаться без дел, то сразу это понимаешь. Может, поэтому они все и успели: останавливаться даже на минуту не хотелось. — Тебе нужно поспать, — делая голос немного просящим, говорит Чан. — Сегодняшний день, как и вчерашний, был длинным. Завтрашний будет таким же. Хенджин возмущенно цокает: — Не включай папочку, он мне сейчас точно не нужен, — Чан не будет озвучивать вслух, что Хенджин звучит как ребенок. — Мне нужен тот, кто выпьет со мной бутылку виски, — тон его становится более ровным, Хенджин всем телом разворачивается к Чану. — Ты же не хочешь, чтобы я пил ее в одиночку? В одном они с Хенджином похожи: тяжести привыкли проживать одни. Чан не любит, когда ему помогают и с детства хотел побыстрее стать взрослым. Отчасти, это и привлекло его еще тогда, когда с Хенджином они только познакомились. Сложно пропустить тех, в ком видишь часть себя. И сейчас они такие же одинаковые. Чан не решился бы предложить первым, уже зная, что Хенджин закроется у себя один. И успел даже немного расстроиться, потому что в этот раз… одному быть не хочется. Что он, что Хенджин, сейчас как оголенный провод. И не хочется хотя бы друг с другом казаться тем, чем не являешься. Наступит утро, и Чан снова сделает вид, что не чувствует тянущего опустошения и совсем не устал. Лопатки и плечи совсем не болят. — Только виски? — слабо усмехается Чан. — Мне нужно еще, как минимум, пачку сигарет выкурить. Хенджин немного приподнимает уголки губ: — Это даже не обсуждается. Выпили и выкурили они больше запланированного, но на Хенджине ни следа угрюмой ночи. Даже Чан обманулся бы его стойкостью и уверенностью, если бы не видел опустошенным несколько часов назад. Другие же об этом не подозревают. Наоборот, словно подхватывают, заражаются этой жестокой уверенностью. Никто не колеблется, когда берет в руки один из кинжалов, которые предварительно заточили утром. Первые, правда, вздрагивают, когда тишину разрезает высокий крик, который заполняет не только воздух между стенами, но и выходит за них, заглушая зимний ветер. Чан думает: *будто свинью режут*. В целом, не как будто. Поначалу парни медлят, еще не до конца понимая, что делать. Хенджин не вмешивается. На крайний случай, обезбол, чтобы предотвратить болевой шок, у них с собой: ублюдок не должен отключиться раньше положенного, избежав наказания. Когда все закончится, светлое обычное дерево станет красным, напоминая породу махагони — идеал, который хотят заполучить музыканты и ценители роскоши. Но пока только первые струйки крови стекают вниз. Обнаженная кожа покрывается глубокими порезами, а затем отсоединяется от остального тела, чтобы быть выкинутой вниз. Благодаря цвету мышц, не только дерево под конец будет красным. И все это под аккомпанемент нескончаемого визгливого крика, который ласкает уши. Чан, признаться честно, очарован. То, что происходит, имеет какой-то свой привкус. Сложно объяснить, но лучшее слово, которое приходит на ум: сакральный. Ритуалы в клане редки, и последний раз он испытывал эту сопричастность с чем-то большим, чем он сам, только в двух случаях: когда посвящали в клан его и когда Хенджину отдавали статус господина. Минуты, которые годы жизни наделяют смыслом и остаются в памяти навсегда. Наблюдая за толпой, Чан уверяется, что в своем чувстве не одинок. Редкость, когда вы все настолько едины, что ты больше не чувствуешь себя — вы все одно целое, объединенное общей целью. И тогда каждое незнакомое лицо видится родным. Несмотря на мрачность помещения и ор свиньи, все будто слились в одно. Отличается только Хенджин. Стоит немного позади, сложив руки на груди и неотрывно следит за происходящим. На самом деле, ничья помощь ему в расправе не была нужна. Даже Чана бы не спросил и разобрался сам, как разбирался и до этого. Но может, Хенджин вырос. Не став более самостоятельным — автономности ему было не занимать с детства — но став тем, кто может вложить в чужие руки два собственных кинжала. Короткий танто из стали, которая отсвечивает в холодном резком свете ламп, художественная рукоять с узором из латуни, которая идеально ложится в ладонь. Если Чан угадал верно, это и личный дизайн Хенджина, и заказ, а не что-то, полученное в наследство. Все догадки, потому что в деле эти ножи он не видел, а только в черных ножнах, но с тем же узором из латуни. Видимо, подходящего случая не находилось. Хенджин раньше только ножи брал, когда они приходили на этот склад вновь и вновь с одной и той же целью. Вряд ли предатель заслужил эту сталь. Но братья клана — вполне. Отчего-то эта мысль Чана греет еще больше, чем нескончаемый крик. Обезбол все же придется затолкать в глотку. Если бы Хенджин ушел прямо сейчас, ничего бы не изменилось. Плоть продолжала бы резаться, никто бы не решил остановиться и вдруг сжалиться. Один человек сменяет другого, но никто не толпится и не суетится. Чан разминает затекшую шею. Они и правда здесь надолго, и это хорошо. Не все заслуживают быстрой смерти. На самом деле, если бы Хенджин ушел, то кое-что изменилось бы. Эта плотность воздуха бы сильно просела. Хенджин вроде бы ничего не делает, но на самом деле делает главное: когда каждый смотрит на него перед началом и в самом конце, будто ожидая одобрения, он отдает сполна и коротко кивает. Безраздельное внимание только для тех двоих, которые режут кожу с двух разных сторон. Чан хочет надеяться, что ему не показалось. Что теперь у Хенджина точно есть те, кто убьет (можно сказать, уже убил?) за него с тем же рвением и преданностью. Но одно Чан знает точно: когда все закончится и Хенджин добьет Кима, вставив нож прямо в глотку, рев толпы будет слышен в радиусе пары километров. Глаза на пару секунд закрываются в облегчении, которое проходится по всему телу. Теперь не так страшно. Если он вдруг умрет, Хенджин не останется один. И обязательно со всем справится.

***

Скучать по Хенджину — это что-то новое. Чонину совсем не нравится. Раньше поводов не было. Даже для того, чтобы подумать, что такое чувство может когда-то возникнуть. Но в один день Чонин уже смиряется (слишком легко и быстро) с совместными завтраками, а в другой — печаль, смешанная со злостью на себя выжигает все внутри из-за того, что прогресса, на самом деле, нет. И без раздражающего человека, который кормит своими историями, кусок не лезет в горло, а еда даже на вид кажется какой-то неживой и пластмассовой. Сначала Чонин себя успокаивал, что это от непривычки или беспокойства за Хенджина. Беспокойства. Как до этого дошло? Минхо честно пытался помочь, но он не был в своей лучшей форме в эти дни. Не хотелось его расстраивать, вот только он уже был расстроен, и очень сильно. И тоже вдруг исчез: поменьше, всего на день, но Чонин был выбит из привычного ритма жизни, на котором строилось его равновесие психики. Как оказалось, хрупкое, словно хрустальный стакан. Хотелось с собой что-то сделать, куда-то пойти, узнать, поговорить, но приходилось сидеть и ждать (снова под наблюдением). Может, и к лучшему, потому что мысли в голову лезли совсем не радужные. Но ни одной о том, чтобы что-то себе вколоть. Непонятно, это хуже или лучше, потому что панические атаки только улеглись по одному поводу, как сразу возникли по другому. Оказывается, Чонин так привык ходить по кругу мыслей, в центре которых вещество, что когда это вещество потеснили два человека, центр тяжести где-то внутри сместился. Это необычно — переживать из-за Минхо. Из-за Хенджина, который никогда поводов не давал: не исчезал вдруг и всегда был саркастичным самоуверенным собой, с готовым ответом на все вопросы. Чонин на заметил, как привык к этому. Как рассчитывает на это и ищет. Как зависит от этого. Когда это произошло? Да так незаметно, что Чонин не уследил. А он-то думал, что внимателен к каждой мелочи. В любом случае, когда узнал причину, спать стал еще хуже. Почти три ночи подряд Чонин лежал в комнате Хенджина один. Соврет, если скажет, что не ждал его. Сон не шел совсем, а тело никак не расслаблялось. И как-то холодно было, хотя одеяло было тем же. Чонин не собирался ни в чем признаваться себе, пытался злиться, но по итогу только переживал и не мог остановить бег мыслей. На четвертый день и третью ночь, когда организм выдохся от эмоций и дефицита сна, Чонин прикрыл глаза и куда-то провалился. Место без пространства и времени, но будто бы с отголоском реальности. И спишь, и не спишь вовсе. Но первое, кажется, победило, ведь нос уловил привычный терпкий аромат табака, спина к чему-то прижалась, а руки ощутили вес побольше и потверже мягкого одеяла. Если это был сон, Чонин просыпаться не хотел. Это был не сон: Хенджина выдал шлейф аромата и помятая подушка. Но все равно Чонин проснулся в пустой постели. За окном зарделась редкая для зимы заря — в это время они обычно и завтракали. Сегодня, видимо, Чонин снова будет пытаться. Успешно, но с мыслями о том, что делает это авансом: Хенджин будет должен самые постыдные факты о себе. Хотя, зная его, стыдными он их считать не будет, а Чонин как раз покраснеет, как помидор. Сегодня утром все равно легче. Потому что наконец-то поспал полноценно, а не из-за чего-то еще. Настроенный на день в одиночестве, от которого щемит на сердце только потому, что у него сейчас тяжелый период, Чонин даже протер глаза, когда увидел на террасе курящего Хенджина. Подбежать к нему и сбежать куда подальше захотелось в равной степени. Золотая середина — спокойно подойти. Ну, сделать вид, что ты спокоен и заставить ноги не двигаться слишком быстро, будто боишься, что не успеешь. А на ходу еще можно подумать, что хочешь сказать. Но все слова пропали под прессом паники и надежды, а Чонин вдруг почувствовал себя так, будто идет к незнакомцу. Наверное, поэтому, стоило приблизиться и заодно пожалеть, что не надел свитер поверх футболки (но хотя бы носки по дому носит), с языка сорвалась привычная колкость: — Перестал от меня бегать? Имея в виду: наконец-то ты вернулся. Но признаться в этом — задача невозможная. Хенджин, облокотившись на перила, секунды три все еще смотрит вдаль на весь этот красивый вид, который Чонин раньше наблюдал только из окна. Сейчас до этих пейзажей нет дела. Живот скручивает. Чонин робеет еще больше и считает, что это была плохая затея. Может, даже Хенджин иногда хочет побыть в одиночестве. Вот только Чонин не подписывался на то, чтобы кто-то внезапно исчезал. Ладно, по уважительной причине, но это все равно выбивает всю почву из-под ног. А для главы клана это же нормально, по идее? Сложности и трудности часть работы, где нет нормированного графика и нельзя сказать: «вы издеваетесь, какие три часа ночи? Рабочий день с восьми до пяти, пусть обстреливают нас завтра». Получается… ты влип, Ян Чонин. Все мысли резко обрываются, когда Хенджин, выпуская дым изо рта, говорит: — Дел было много, — равнодушно. Но не так, что ровно, а так, что тяжело. Хенджин оправдывается, а не парирует колкостью на колкость? Как и голос, взгляд такой же усталый, когда он поворачивает голову. Взгляд мягче обычного и немного расфокусирован в одно мгновение. В следующее — заостряется: — Ты издеваешься? Иди внутрь. — Нет. Во-первых, Чонин — не тепличный цветочек, хотя Минхо говорил в эти недели обратное. Во-вторых, он зря столько разноцветных таблеток выпил? Все уже не так плохо. Наверное. Должно быть. Ну, немного постоять на свежем воздухе же можно? Руки в карманах, холод покалывает шею и плечи, но… — Я сказал. Иди. Внутрь. Минхо говорил, наркотики меняют сознание не только на время кайфа, но и после него. Если долго употреблять — сама структура мозга меняется, и он больше не может радоваться, привыкший полагаться на источники извне. Часть человека умирает буквально и безвозвратно. Чонина это не коснулось, как показали анализы, но может, какая-то часть деформировалась. Как вмятина на бампере машины — такая же у него в голове. Как иначе объяснить то, что в груди теплеет от холодного тона Хенджина? — Пойдем со мной, — голос чуть громче ветра, но тверд как камень. Демонстративно ежится и неловко мнется он от холода зимнего утра, а не от того, что им веет от Хенджина — будто между ними не два десятка сантиметров, а два метра. Будто Хенджин на пару шагов отошел от всего этого мира. На лице заметный отпечаток утомленности: растрепанные волосы, припухлость на лице, из-за чего глаза стали уже. Несмотря на это, непозволительно красив. Алый оттенок солнца ему невероятно подходит. — Я не уйду без тебя. В гостинной пепельница на столе, так что не выдумывай, будто не куришь в помещении. Если заболею, будет на твоей совести, — чему-то Чонин успел научиться. Методы Хенджина прекрасно работают и на нем самом. Он закатывает глаза и с той же сигаретой в руке, угрюмо и немного надуто — словно ребенок, которого заставили мыть ненавистную посуду, идет к стеклянным дверям. Чонин, опуская подбородок, тихо улыбается. Кто знал, что это так приятно. — Я… знаю, что у тебя были дела, — начинает Чонин, сложив руки на груди и сидя на диване напротив Хенджина, которому этот разговор явно не сдался. — Минхо рассказал, что случилось. Мне… очень жаль, — печаль в голосе неподдельная, Чонин и сам потрясен произошедшим. Хорошо, что Минхо поделился — от Хенджина, очевидно, не дождался бы никогда. Можно понять. Хенджин отводит взгляд, стряхивает пепел легким ударом пальца и снова затягивается. Ни одного слова или усмешки. Чонин и не подозревал, что так привык полагаться на его невозмутимость. А теперь вдруг оказалось, что есть то, что Хенджина задевает. Это… очевидно, вообще-то, не то чтобы он неуязвим, ведь таких людей не существует, но думать и видеть — разное. Чонин тихо ненавидит себя за то, что не знает, что сказать, как помочь и возможно ли это вообще. После того, как часть твоего клана вероломно вырезали, можно ли подобрать слова утешения? Все они — труха и пепел, которые не тронут сердце и ничего не изменят. Все еще с задумчивым взглядом вдаль, только теперь уже на небо за закрытыми стеклянными дверьми, Хенджин приоткрывает рот, но останавливается и, спустя пару мгновений, снова смыкает губы. В попытке сказать хоть что-то, Чонин снова сбалтывает то, что вертелось в голове последние дни: — То, что они погибли… ты же не мог знать. Это не твоя вина, — снова как будто в пустоту, но с каждым словом становится легче и появляется больше смелости. Представляя себя на месте Хенджина, Чонин понял: первым делом он раскаялся бы в том, что не смог спасти и позаботиться о тех, кто младше и только начинал свой путь. Хенджин, конечно, не похож на человека, грызущего себя по поводу и без, но… это было важно. Минхо проболтался, потому что вроде как и сам хотел выговориться, а вроде и Чонин постарался, потому что хотел вытянуть из него любую крупицу информации. Это не точно, но бьется с логикой: Хенджин наверняка по-особенному относился к своим первым рекрутам. Не может же он относится к своим людям прям совсем как к пушечному мясу? Вряд ли он питает теплые отеческие чувства, но клан, конечно же, важен для него. А главное в клане — люди. Неважно, особое отношение или нет, когда они твои и умирают в большом количестве — бесследно это пройти не может. Вряд ли, конечно, Хенджин винит себя так, как винил бы себя Чонин. Но точно думал и думает, что подвел или не справился, ведь господином он стал недавно, а уже такие проблемы. И от кого? От такого же новчика в этом деле, как он. Это бы окончательно добило Чонина, но он искренне надеется, что у Хенджина все в голове не так. Пусть лучше злится, а не сидит такой… задумчиво-притихший и рассеянный: как солнце сквозь мутное стекло. С таким Хенджином Чонин еще не знаком. — И… — Чонин пытается придумать то, что не будет звучать банально. — Я уверен, ты сделал все, что мог, — все же банально, но искренне. Минхо рассказал о поминках и даже казнь упомянул. Представить тяжело, как эти события возможно выдержать несколько дней подряд. Судя по отекам на лице и воспоминаниям о запахе ночью, Хенджин потом напился. Белая рубашка помята настолько же, насколько и весь его вид. И голос его звучит все так же: — Лучшее было бы, если бы я приехал вовремя, — Хенджин слегка хмурится, а губы его становятся тоньше. — Ты не мог. — В этом и проблема, — Чонин не будет говорить, что для него проблемой гораздо большей было бы появление Хенджина в самом пекле. — В этот раз я был ему не нужен, — Чонин снова не будет говорить, что рад этому. — Поэтому они обо всем позаботились, — угрюмо тянет Хенджин, стряхивая пепел. — Надо будет поменять порядки для рекрутов, — судя по тону и взгляду в никуда, это уже мысли вслух. — Больше охраны. Хорошие уроки стрельбы сразу же, а не только боя… и почему их не было до этого… но я не подумал, у меня-то все это было, — говорит он самому себе с долей досады в голосе. Чонин чувствует себя третим лишний в компании, где вас и так двое. Есть Хенджин, а есть… вот это его настроение. Зная себя, Чонин надеется, что ему просто нужно время. И все же, уходить не хочется. — С новым местом надо решить… как связаться в чрезвычайных ситуациях абсолютно каждому и… — продолжает Хенджин. — И… — раз уже начал, надо договорить, но Чонину все равно нужна короткая пауза, взять побольше воздуха в легкие. — Было бы неплохо разобраться с тем, из-за кого все это началось. — Этот подонок от меня теперь не уйдет, — тише и грубее отвечает Хенджин. Теперь Чонин отводит взгляд. Так сказать легче. — Я бы хотел помочь, — так спокойно, будто сердце не колошматит грудную клетку. — С чем? — С тем, чтобы… — Хенджин затягивается и Чонин сейчас тоже не отказался бы от сигареты. Так пауза была бы оправдана. — Ну, я думал об убийстве, — прозвучало так, будто подбивает друга украсть жвачку из магазина. Слишком быстро Хенджин поворачивает голову — рефлекторно Чонин поворачивает ее в ответ. Это он говорил себе, что скачает по пристальному взгляду, который словно знает все твои грехи лучше тебя самого? Нет, это было помутнение на почве беспокойства. Чонину не нравится. Пусть лучше… нет, как было минутами назад тоже не нужно. В общем, как-нибудь по-другому, без этого рентгена. Сглатывая, Чонин поворачивает голову обратно к свету кровавой зари. Но не Хенджин: — Не расслышал, что ты сказал. — Все ты расслышал. — Нет. Глаза закатываются сами собой, а тепло в груди только от раздражения, и ничего более. Но на самом деле, признаться в своем решении ощущалось так, будто ему сняли наручники, освободив от заключения. Странно, должно было быть наоборот. Он же знает, какие кошмары будут преследовать его после. Но это… это другое. Стоило Чонину остаться одному и стало легче взглянуть на себя по-честному: не перед кем больше держать лицо. Все то, за что держался Чонин рухнуло в один миг, оставив посреди бескрайнего океана. Под ногами не было тверди, и он не понимал, как здесь оказался. Куда плыть дальше, чтобы отыскать дорогу обратно? Чонин барахтался все эти недели, выбирая не выбирать, и даже не может винить себя за это. Было тяжело. Хотя это словно лишь пыль, чтобы описать то, что с ним происходило. А в последние дни… наверное, дело в том, что злиться из-за других ему всегда было легче. И тревога перемежалась с нарастающим и всеобъемлющим желанием что-то сделать. Например, вспомнить, что у твоей жизни есть как минимум одно незаконченное дело. И тогда… дальний берег вдруг появился на горизонте. В конце концов, Чонин верит, что каждое действие несет последствие. Так его учили с детства: дыма без огня не бывает. А еще его учили не полагаться на руки судьбы, когда есть собственные. Правосудие вершат люди, а не случай. Чонин считает, Джефф Сатур слишком скользкий, чтобы попасться полиции, поэтому… В конце концов, не может ему вечно все сходить с рук. Но эти длинные объяснения Хенджину вряд ли нужны. Наверняка он все это понимает — тот редкий случай, когда Чонин рад его умению залезать под кожу и видеть все так, как оно есть. — Да что тут говорить. Как сам считаешь, ему хватит одной отсидки в тюрьме? Эти слова Хенджина веселят. Он фыркает: — Даже если я потрачу на него всю обойму, ему не хватит. Точнее, мне не хватит. А тебе… похвальные мысли, но ты погнал куда-то не туда. Твоя цель сейчас — с собой разобраться. Чонин не припомнит, чтобы нанимал ментора, но уже смирился что ли. Стоило потерять контроль над самим собой и нравоучения стали восприниматься легче. Иногда даже звучат как… забота. Человека изменить сложно, а того, кто собирался брать ответственность за толпы людей еще с раннего возраста, и подавно. Конечно, это не значит, что Чонин будет беспрекословно слушать Хенджина. Как не начинал, так и не собирается. — Думаю, разобраться с тем, из-за кого все это началось, помогло бы… мне во всем разобраться. — Имеешь ввиду, никаких больше соблазнов пойти к Сатуру за дозой? — Чонин округляет глаза, приподнимая брови в удивлении. Хенджин хмыкает. — Так и знал, план простой. Наверное, он рассчитывал на эффект неожиданности, твою проворность, умноженную на ломку, или… на меня. Рассчитывал на Хенджина? Странно. Скорее, Сатур плохо представлял и представляет ту степень ненависти, которую вызывает внутри одним своим именем. Чонин быстрее бы себе руку откусил или рот зашил, чем пошел к нему. Хотя, если бы не помощь Минхо… вопрос доверия стоит теперь не столько к кому-то другому, сколько к самому себе. И жить так в тысячу раз труднее. — Я не собирался тебя предавать, — с нажимом отвечает Чонин. Хенджин лишь бросает короткое и будто незначительное: — Знаю, — и снова затягивается. От чего именно в эту секунду хочется сказать, что мысли были, ведь это правда. Хенджин на что рассчитывал, когда оставлял у себя? Чонин мог зайти в его кабинет. А может… обычно расчетливый глава клана уже был готов и к такому исходу. — Кстати, тебе неплохо было бы этому поучиться. — Я тебя не предавал, — так легко отвечает, что хочется мгновенно возмутиться и поспорить, но Чонин не успевает. — Подожди, сколько дней прошло? — спрашивает Хенджин, задумчиво приподняв взгляд и нахмурив брови. — Неделя еще не прошла, так что давай в следующий раз, — отмахивается он рукой. Прямо сейчас Чонин и не собирался поднимать этот разговор, а раньше сил на него не было, но теперь Хенджин обставил все так, что хочется ответить: — На самом деле, я думал об этом, — Хенджин переводит на него взгляд. Чонин знает, как превратить свой взгляд в лед. Не похоже, что это производит нужное впечатление, раз Хенджин слегка улыбается. Чонин почему-то сразу тушуется, но виду не подает. — Но если выбирать из вас двоих, то его я хочу убить больше. Рассвет уже не кроваво-алый, а персиково-теплый. Солнце поднялось выше и светит прямо в глаза Хенджину, который рефлекторно щурится. — Хочешь сам его убить? — спрашивает он, наклоняя голову чуть вбок. — Да, — подтверждение слетает с губ быстрее, чем Чонин успевает подумать. И снова. Как будто каменные глыбы падают с высоты, подминая под себя целые деревья. Хенджин не отвечает, но взгляд его становится другим. Не то чтобы открыто довольным, но… заинтересованным. В этой тишине так некомфортно, что Чонин продолжает, лишь бы ее заполнить: — Минхо говорил, что мне не стоит, но… Вся заинтересованность резко обрубается недовольством. Хенджин перебивает: — Дай угадаю, в программе его лекций уже было то, что ты должен завязать с криминалом и забыть о мести? Не высовываться, бояться травмировать себя видом пистолета и все такое? — Не совсем, — Чонин пожимает плечами, расцепляя руки на груди и складывая их вместе на коленях. Минхо не пытался впихивать нравоучения (может, еще не вечер), но несколько раз обронил посыл: «посмотри, куда это тебя привело и заботься теперь о другом». Но Чонин все еще не может отпустить. Это не его желание или выбор, он просто… не может. Как он должен двигаться дальше, если в прошлом все еще есть водоворот, который засасывает? Минхо говорил, что его родители тоже умерли не своей смертью, но он и секунды не думал о мести: «это не выход и не таблетка от боли». Чонин даже где-то верит (с трудом), но… Минхо — это Минхо. Он не живет в его шкуре, другого сорта и из другого прошлого. — А что сказал бы ты? — спрашивает Чонин у Хенджина. Сердце замирает, хотя, что бы он ни сказал, давать заднюю уже поздно. — Я сказал бы, что ты потратил чуть ли не половину своей сознательной жизни, пытаясь найти одного конкретного мудака. Как бы это ни противоречило твоим принципам, ты решился на то, чтобы стать преступником почти в детском возрасте, подростком. Из-за этого же человека ты попал в зависимость. И что, теперь надо все бросить? — усмехается он. — Это дело твоей жизни, так доведи его до конца. Я бы обязательно довел, даже если бы узнал, что жить мне осталось недолго. И тебя тоже я не собираюсь лишать этой возможности. Чонин не помнит, чтобы когда-либо ему хотелось поцеловать Хенджина так сильно. Даже не подозревал, что ему так сильно нужны были эти слова, пока их не услышал. Только он почувствовал кое-что еще. — Но? — Чонин приподнимает брови. Хенджин приподнимает уголки губ: — Но ты никуда не пойдешь, пока не начнешь нормально есть, спать и тренироваться. Как с весом, так и с оружием. Хочешь его убить? Докажи, что готов. Просто так в руки он тебе не дастся, даже если я помогу. Это мои условия, — заканчивает Хенджин и затягивается. Чонин задумчиво прищуривается. Воспоминания об их первых встречах появляются перед взором. Мог ли тот Чонин предполагать, что Хенджин будет с ним заодно? Что они пройдут это вместе, а их пути не просто пересекутся на короткое время, а соединятся воедино? Чонин всегда был в этом деле один, даже если Сынмин был рядом. Друг пошел с ним не из желания мести, ведь он не понимает это жгучее чувство, которое из себя никак не вытравить. Чонин не хотел грузить Сынмина. Это было чем-то настолько чувствительным и личным, что хотелось оставить при себе. Чонин не мог даже понять (или правильнее сказать, признаться?), что будет делать, если найдет виновного. Оказалось, если найти человека, который с тобой заодно… чувство такое переполняющее и незнакомое, что сложно понять, как с ним быть. Он прокашливается — в горле запершило. — Согласен, — кивает Чонин. Хенджин смотрит привычно лукаво: — Ты чист почти три недели, — и снова этот тон с оттенком снисходительности. — Хорошо справляешься, — хвалит он, выпуская облако никотинового дыма, которое закрывает половину лица на несколько секунд, оставляя только сосредоточенный взгляд. Чонин любит похвалу, но сейчас не согласен. Не так уж и хорошо он справляется. Жизнь все еще тяжелее, чем была, даже в обычных мелочах. — А ты — плохо, — отвечает он с детской серьезностью. — И часа не протянешь без сигареты во рту, — одновременно с этими словами Хенджин затягивается, от чего полуулыбка расцветает на его лице. Чонин поджимает губы, чтобы не повторить. — И кто из нас еще более зависимый? На самом деле, эти сигареты отвлекают. В жизни теперь не то что героин — алкоголь или табак нельзя употреблять. И Чонин не из тех, кто не просыхает по выходным или дымит так, как Хенджин, но когда это запрещено на всю жизнь даже в самых малых дозах… хочется. Хотя бы одну сигаретку. — Каждый человек от чего-то зависим, — манерно выпуская дым, изрекает Хенджин, и уголки губ приходится сдержать еще сильнее. — Одна сигарета укорачивает жизнь на пятнадцать минут, — парирует Чонин. — Ты себе уже лет двадцать скосил. И после этого еще запрещаешь мне прыгать с крыши? — Алкоголь и табак — издержки моей профессии, — за такую отговорку Минхо бы отчитал Чонина как следует. — Подумаю о пересадке печени в сорок. — А может, дотянешь и до пятидесяти. Если заменишь на что-нибудь получше. Чонин встает с дивана и через пару шагов коленями садится на другой. Тянет руку и забирает сигарету из ладони Хенджина, чтобы сразу же потушить о дно пепельницы. Хенджин не двигается, внимательно наблюдая за ним. — Предлагаешь виски? — спрашивает он, когда Чонин поворачивается обратно. Уголки губ приподнимаются. Чонин наклоняется ближе — так, что между ними остается пара сантиметров. Хенджин кладет руку на его поясницу. — Нет, — шепчет он, опуская взгляд с глаз Хенджина чуть ниже. — Предлагаю… И накрывает его губы своими.

***

Последние пряди становятся такими же кроваво-алыми, как и остальные. Кидая кисточку в пластмассовую миску с замешанной краской, Хенджин оценивает волосы в широком зеркале ванной комнаты, пропитавшейся химическим запахом. Краска распределилась равномерно, особых косяков нигде нет, даже на затылке, с которым было труднее всего. Пришлось перетащить еще одно зеркало, напольное, чтобы все грамотно прокрасить. Не еще одно зеркало, а еще один человек очень помог бы. Для этого и существуют профессиональные студии, колористы. Специалист постриг бы его аккуратнее и покрасил бы тоже, но Хенджин хотел сделать все сам. Опыт уже есть, ведь блонд тоже его рук дело. Не самая первая покраска, тогда нужно было все узнать и увидеть, но все последующие он уже делал сам. И времени совсем не жалко. Пока что выходит недурно, даже черную майку не сильно заляпал, но это лишь промежуточный этап, предпигментация. Нужно подождать десять, максимум двадцать минут, и приступать к главному этапу, используя желаемый цвет краски. Хенджин беззлобно ухмыляется своему отражению. Был бы здесь Чан, посмеялся бы, тоже вспомнил бы их давний разговор о красных волосах. Хенджин был прав: даже с заколками, которые разделяют волосы на четыре равные части, выглядит сексуально, ни разу не напоминая помидор. Можно было бы походить и так, но экспериментировать с цветом он в ближайшем будущем не собирается. Оттягивая нитрил с запястья, Хенджин кидает в серую мусорную корзину сначала одну черную перчатку, затем вторую. Время перекура. Первая затяжка, как всегда, самая расслабляющая. Хенджин откидывает голову немного назад, выпуская дым в воздух кухни. Чонин, наверное, был прав. От сигарет с трудом получится избавиться, но не то чтобы это беспокоит и не то чтобы Хенджин собирается. Избавиться он собирается от кое-кого другого. Стеклянная пепельница немного заполняется. Пепел похож на прах: тот же остаток чего-то сгоревшего дотла. Сатура прям так сразу спалить не хотелось бы, ему надо еще хорошо помучаться, чтобы заслужить смерть, а вот спалить ту его заправку… подходит как нельзя кстати. И горела бы хорошо, поднимая ввысь языки пламени. Но, увы, она опустела сразу после того, как Минхо оттуда забрали, и уже даже не существует, так что Хенджин припоздал. Можно было бы поджечь еще одно здание, которое важно этому ублюдку, но… Экран телефон освещается уведомлением входящего звонка. Не с основной симки. Уголки губ непроизвольно тянутся вверх. Абонент, который еще не знает, что Хенджин давно добавил его номер в свои контакты. Незнакомые номера звонят ему крайне редко. Принимая звонок, он делает голос сладко любезным: — Добрый день. День и правда неплохой. Добрее, чем предыдущие, хотя Хенджин все еще чувствует шлейф горьких и тяжелых чувств, которые отдаются тянущими ощущениями в груди. И парочкой кошмаров за последние ночи. Но времени раскисать нет. — Добрый день, мистер Пак. Вас беспокоит журналист Ким Сону из независимого издательства «Дилемма». Ваш секретарь сказал, что на письма вы не отвечаете, поэтому о звонке вас должны были предупредить. Ким Сону, двадцать пять лет, проживает в Сеуле. Окончил факультет журналистики университета Корё четыре года назад. При этом в независимом издательстве «Дилемма», которое уже раз пять пытались прикрыть, работает шесть лет, начиная стажером еще на втором курсе. Уже не подающий надежды, а зарекомендовавший себя честный журналист, который всегда готов отправиться за правдой чуть дальше, чем многие его коллеги. Это доказывает хотя бы тот случай, когда он единственный рассказал о химических отходах, которые окрасили реку в синий в одном из поселков на юге. Жители страдали полтора года, а их обращения никто не желал слушать. Сону сумел добиться нужного внимания благодаря ярким заголовкам, хорошему расследования, которое обернул в интересную историю, и беспощадной правде. А он на тот момент еще и университет не закончил. Смелый, умный, амбициозный. Тот, кто без сомнений клюнет на подброшенную наживку от анонима и начнет оперативные поиски. Тот, кто заинтересован в правде и безрассуден примерно на уровне Чонина, материалы которого они подбросили. И приедет ради своего расследования пожить в Пусан. То, что было нужно Хенджину. Долг Джисона пригодился довольно скоро, хотя его отца Хенджин и так знал, но если есть возможность укрепить связь и сделать все через родственников, то нельзя не воспользоваться. Человек смягчается и становится лояльнее, готов помочь больше. — Вам сейчас удобно говорить? — уточняет Сону. Было бы удобно, даже если бы Сону позвонил во время мокрой работы на складе. — Конечно. Чем могу помочь? Хенджин прекрасно знает, чем может помочь. Сделать это — долгожданное удовольствие. Где-то на одном уровне с первой затяжкой. — Я хотел бы с вами встретиться и поговорить о… — Сону смягчает голос, в который просачивается осторожность, — о вашем пропавшем друге… вы обращались в полицию два года назад, но ничего не добились, верно? Хенджин выдыхает никотин так, будто у него сердце занялось. Словно это тяжелый взволнованный вздох, но хочется только улыбнуться. Какой же Сону молодец. Выбор, правда, у него был небольшой. Других имен пострадавших они оставили немного. Какие-то затерли, какие-то обрезали, такие материалы не могут быть идеальными. Выделили лучший случай, где у бедняги нет родственников, зато есть якобы давний хороший друг, который беспокоился и что-то пытался сделать. И это подтверждает сфабрикованная статья, показывая заинтересованность Хенджина. Так что… оставалось только ждать. — Откуда вам об этом известно? — Хенджин хмурится, добавляя нотки настороженности в голос. — Это… долгая история, не для телефонного разговора. Но я могу заверить вас, я знаю, что с ним случилось. И готов вам рассказать. Думаю, вам будет интересно, а мне, в свою очередь, будет очень интересно послушать историю с вашей стороны, как косвенно пострадавшего. Что скажете? Сону хоть и старше Хенджина на год, и знает свое дело не первый год, но звучит как милый птенец. Его заслуги сложно не признать, но этот журналист совсем не понимает, что пытается откусить больше, чем сможет проглотить. И если бы на месте благодетельного анонима, который подбросил флешку в черном конверте на порог дома Сону, был бы кто-то другой, то история могла обернуться печальным финалом. Конец карьеры или жизни, в зависимости от того, схватили бы его власти или Сатур. Но, на счастье Сону, о котором он никогда не узнает, отдал приказ подбросить флешку именно Хенджин. Властям скандал не нужен, Сатуру и подавно, а вот Хенджину — очень даже. Потом они поймут, что стоит за всем глава другого клана, но будет поздно. Рыбка словила наживку, удочка дернулась, осталось потянуть на себя. Пепельница заполняется еще больше. Хенджин еще немного ломается: — Мне, конечно, очень интересно вас послушать, но… как я могу вам доверять? — Доказательства у меня на руках, я готов показать их при встрече. После них у вас вопросов не останется, гарантирую. Вопросов и сейчас нет. Хенджин деланно задумчиво выдыхает еще раз. — Допустим, я вам верю. И хотел бы встретиться, — увереннее говорит он. Хенджин врал по-разному, но притворяться жертвой и давить слезы — никогда. Это будет весело. — Вам будет удобно встретиться завтра или послезавтра? Если вам так будет спокойнее, то место можете выбрать сами. Сжимая губы, Хенджин сдерживает смешок в последний момент. По крайней мере, Сону не начал мямлить, что не отнимет у него много времени, хотя уже прочитал ту фальшивую биографию. Отдельно готовить ее не пришлось, только подправить детали ради дела. Набор поддельных личностей и их биографий давно находится не только в голове у Хенджина, но и в реальности: все задокументировано и оцифровано. — Уверен, я смогу найти время и завтра, и послезавтра, — тут уже правда, Хенджин готов подвинуться. Нужно все сделать как можно скорее. Сону, конечно, молодец, но без нужной поддержки и денег его быстро прикроют. Они следили с первого дня, чтобы он дошел до звонка Хенджину целым и невредимым. — Великолепно. Тогда завтра в… — Пришлю адрес и время сообщением, — отвечает Хенджин, постукивая почти докуренной сигаретой о пепельницу. — Надо узнать, когда у них столики свободны. Есть пожелания? — Утром до обеда или вечером было бы отлично. — Без проблем, — Хенджин делает последнюю затяжку. Десять минут прошло, пора возвращаться в ванную. — Тогда буду с нетерпением ждать встречи, мистер Ким. — Хорошего дня, мистер Пак. Хенджин завершает звонок. День и правда стал хорошим. А следующий будет еще лучше.