Wires

Боже дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого.

***

Его очередь. Каждый раз, чтобы встать, хочется придать ногам твердости. Но теперь не вариант даже зацепиться за кожаный ремешок на запястье. Ничего. Чонин и сам справится. Мысленно представляя легкую подбадривающую улыбку Минхо, он встает со стула и начинает: — Всем привет, — в ушах помимо слов собственное сердцебиение. — Я Чонин и я… зависимый, — голос слабо дрожит. Хенджин предлагал, точнее, настаивал на поддельном имени. «Это анонимные наркоманы, ты как раз будешь следовать их концепции». Но Чонин был против. Одна ложь легко порождает вторую, стоит начать и потом не остановишься, а ведь здесь главное — честность, даже в мелочах. И для Чонина «анонимные» скорее значит то, что он лишь один из многих. Очередное отражение в кривых зеркалах зависимости. Хенджин предлагал кое-что еще: сюда не приходить. Все дело в Минхо. Который через несколько дней после траура в клане, стал давать меньше таблеток и больше — разговоров. Душевных, наверное, по его мнению. По мнению Чонина — что-то среднее между нравоучениями и поддержкой. Может, поэтому они сработали. А может, лилово-розовый закат был слишком красивым и подходящим для их первой встречи на крыше. Чонин удивился выбору места, но перед этим его закутали в теплую куртку и второй слой штанов. — Йенни, я буду с тобой честен, — сказал тогда Минхо. — То, что произошло — это навсегда, понимаешь? — он посмотрел ему в глаза с ожиданием и надеждой. — Это не как насморк, который помучает и пройдет. Это как хронический недостаток воздуха, который не дает телу полноценно работать, по капле отравляя мозг из-за кислородного голода, — слова серьезные и тяжелые, но шли легко, как будто не на ходу подбирал пример. — Нам… тебе надо научиться с этим жить. Ты не можешь это игнорировать. Как будто бы Чонин смог, если бы захотел. Минхо не прав, это не как хронический недостаток кислорода. Это как плыть в беспокойном море. То ты уходишь под толщу воды, лишаясь дыхания, зрения и слуха, то попадаешь в беззвучный штиль, в котором можно спокойно плыть. Как долго продлится то или иное состояние знать невозможно, даже слабенький прогноз не построить. А продолжать плыть надо в любом случае, останавливаться нельзя. Остановишься — пойдешь ко дну. Чонин не хочет с этим разбираться. Но при этом не может просто закрыть глаза и скрыться. Все равно настигнет. Какие-то из проблем можно замолчать даже от самого себя, но какие-то слишком громкие, ноющие и назойливые. Как непрерывный ультразвук в ушах. Но тогда он этого не понимал. Тогда он спросил, выпустив легкое облачко пара: — И в чем тогда смысл? — с кривой улыбкой и смотря куда угодно, но не на Минхо. Закат и правда красивый. — Если это будет длиться вечно. — Смысл? — Ну, да. Звучит так, будто мне всю жизнь придется страдать, — невесело усмехнулся Чонин, думавший об этом уже слишком долгое время. — Ты специально меня на крышу привел? — натянуто посмеялся он. Минхо и так озвучил то, что вертелось в голове, сжимая ее в тиски, из-за чего жгуче хотелось сбежать. Но отшутиться проще, чем признаться. — Что? — искренне недоуменный тон, а уже через секунду. — Нет, конечно! Даже не думай. Просто здесь с Хенджином точно не столкнемся. А это уже интересно. Чонин украдкой взглянул на нахмурившегося, взъерошенного парня. Тоже в куртке и шапке, видимо, чтобы подавать правильный пример, ведь зима в этом году, как и во всех прошлых на памяти Чонина, не морозная. — Боишься его? — подколол Чонин, все еще улыбаясь, потому что мышцы лица так стянуло, что до сих пор не отпустило. — Нет, — мгновенно откликнулся Минхо. — Просто не хочется… от него такое чувство, что… — пустившийся в расплывчатые оправдания, он резко остановился. — Ты переводишь тему! Чонин не выдержал и засмеялся: искренне на этот раз. Весь мир схлопнулся до одной малиновой линии, а Минхо и подавно исчез. Но по звонкому и мягкому звуку было слышно, что тот повторил за его смехом. На пару секунд стало легче, но Минхо был непреклонен: — Йенни, я правда хочу тебе помочь, — от этих слов внутри Чонина все стянулось и сжалось. На Минхо он теперь точно не посмотрит. — И может, мне не стоит говорить, но я должен: когда ты отомстишь, ты не излечишься. Тебе вряд ли станет лучше, а может, будет еще хуже. Скорбь все еще останется, а у тебя пропадет объект злости и тот, кого можно во всем винить. На этот раз Чонин выпустил большое облачко изо рта, но без слов. Наверное, Минхо говорит все правильно. Вот только правильное редко когда помогало Чонину. Он опустил взгляд вниз: точки-люди и линии улиц, по которым они двигаются. Такие незначительные. И почему Хенджин решил, что он хочет спрыгнуть с крыши? Чонин бы выбрал другой способ. — Если честно, — тихо начал он. — Мысль о том, что я его убью, подбадривает меня сейчас больше всего. Ради этого… я готов что-то делать. И мне хочется что-то делать, — голос обрел уверенность. — Я долго искал и как будто не мог определиться, но потом понял, что точно этого хочу. Если сейчас мне это помогает, то это же хорошо, — пожал плечами он, подняв голову к красному солнцу, затекающему в бескрайнее море. — А о будущем я подумаю тогда, когда оно наступит. Минхо не нашел ответных слов. Чонин уверен, ему есть что сказать, не может быть иначе, ведь он такой умный. Может, почувствовал, что его посыл так и не достигнет адресата, потерявшись на пути. — Ты так и не сказал, в чем тогда смысл, — прерывая паузу, напомнил Чонин. — Если все это до конца моих дней, — угрюмо усмехнулся он. Минхо похож на человека, который знает если не все, то почти все на свете. Его глаза такие глубокие, как безмятежная древняя река. С ним рядом, теперь уже другом, нежели врачом, мысли всегда затихают. Чем-то похож на Джисона: слушает и при этом слышит, вот только ворчит иногда, но, наверное, это его возрастное. А Джисон… — Не знаю, — ответил Минхо. Чонин прыснул: — А я только что подумал, что у тебя есть ответы на все вопросы. — Прости, — и хотя в Пусане не бывает холодных зим, день все равно был теплее обычного для января. Но не настолько теплый, как голос Минхо. — Может, смысл в этом закате? — приподняв брови, начал рассуждать он. — Или он откроется в завтрашнем дне? Может, смысл был в том, чтобы я десять лет назад помог старику перейти дорогу, потому что он был на пороге важного открытия или воспитывал того, кто изменит этот мир? А может... смыслом награждаешь все только ты, — Минхо пожал плечами, но из-за объемной темной куртки выглядело комично, будто все туловище разом приподнял. — Про себя я знаю только, что этими вселенскими вопросами задаешься тогда, когда в душе пусто. Чонин чувствовал себя именно таким: пустым, немым и полым внутри. Словно оторванным от самого себя. И не знал, что с этим делать. Выдержав небольшую паузу, Минхо продолжил: — Так уж мы устроены, что заполнить пустоту обычно помогают другие люди. — Чонин уже приготовился перебить его, чувствуя подкрадывающуюся нотацию про друзей или Хенджина, но Минхо заговорил не о них. — И у меня… есть кое-что на примете для тебя. То, что может помочь, — Минхо улыбнулся так мягко, что Чонин на секунду поверил, что на дворе май. — Попробовать точно стоит. Минхо сказал это так искренне, что Чонин не мог не поверить, что оно стоит хотя бы одной попытки. И попробовал. — Привет, Чонин, — разбегается по комнате нестройный хор голосов. Чонин знает: как минимум один неравнодушный голос именно для него здесь есть. Поприветствовать в ответ нужно обязательно, и все равно каждый раз нервы чуть успокаиваются. Чонин почувствовал это легкое облегчение еще в первый раз, когда прийти сюда казалось подвигом. Как и перед каждым важным событием, он не спал и включил воду в душе горячее обычного. Тогда, чтобы сказать слово на букву «н», ему понадобилось около десяти секунд неловкой паузы, за которую он успел представить, как отсюда сбегает. Чонин никогда не терял дар речи, но в ту минуту, словно полугодовалый ребенок, нескладно старался построить из слов предложение. Скорее, заставил себя сказать, чем принял это за правду. Однако, стоило это сделать, стало ощутимо легче. Оказывается, признаться даже механически, но вслух, перед живыми людьми, все внимание которых устремлено на тебя, действительно… работает. И тяжесть, о который ты не подозревал, становится меньше. Чонин не любит думать о себе как о слабом, и хотя Минхо старался его переубедить, но зависимость все еще ощущается именно так. Похоже, расписаться в собственном бессилии там, где ты действительно бессилен… освобождает. Позже ему подсказали, что вместо «наркоман» многие используют «зависимый» — это слово лучше отражает суть. Чонин согласился, и с более правильным словом признания выходили изо рта еще легче. По крайней мере, с каждым разом пауза все короче. Этот раз — восьмой, а он медлил всего секунду. То, что он смог признать это в себе — уже важный большой шаг. Первый из двенадцати. Мы признали, что мы бессильны перед нашей зависимостью, признали, что наши жизни стали неуправляемы. Чонин не выбирал этот путь, но думал, что он такой один, особенный и единственный. Одинокий. Ведь кто еще может оправдаться главой синдиката, который тебя похитил? Как оказалось, мало кто, но это совсем не значило, что наркотики они принимали по своей воле. Оказалось, что медицина все еще не идеальна, и многие врачи не достойны своих белых халатов. А некоторые и вовсе спортсмены. Бывшие. Кто-то употребляет из-за других. Друзья, потому что не хочется быть изгоем и в окружении говорили, что это круто. Семья, потому что зависимые рождают зависимых, передавая «лучшее» через ДНК. Минхо говорил, что у каждого человека есть свой уровень устойчивости, заложенный генетически. Кто-то подсядет с первого раза, а кого-то не возьмет и с третьего, даже на героине. Речь о зависимости физической, а не психологической, но все же. Минхо не говорил, насколько генетически устойчив Чонин, а тот и не спрашивал. Скорее всего, это знание только расстроит и наведет на ненужные, самокритичные мысли. — Как тебе собрание? — спросил он во вторую их встречу на крыше. Еще не стало традицией, но уже хотелось, чтобы было продолжение. Чонин долго собирался с мыслями. Пришли снова под вечер, но в тот день небо лишь переходило от одного синего оттенка к другому, более темному. Все равно красиво. Даже через стекло, пусть и чистое. Откуда-то появились стеклянные ограждения на голову выше Чонина. — Мне… стало немного легче. Не знаю, как это работает, но как будто я сам себя стал меньше стесняться? — настолько неуверенно, что прозвучало как вопрос даже для собственных ушей. — Там есть один парень… мне кажется, мы в чем-то похожи, но я пока не решился к нему подойти, — замялся Чонин, с силой потянув низ шарфа, обвившего шею. — Он тоже недавно присоединился и, как я понял, примерно моего возраста. Мы даже внешне чем-то похожи. И вот… когда я увидел его и услышал, то понял, что не один. А затем другие начали говорить, и было это тонкое чувство, — он сглотнул и попытался нащупать правильное слово, хотя все они казались неподходящими. — Как отдаленная радость, когда оказывается, что есть такие же люди, как и ты, и они хотят того же. И это так здорово, — мягко добавил он, лелея это возродившееся чувство от одного только воспоминания. Заметив, что Минхо уже какое-то время внимательно смотрит на него, Чонин потянулся к мочке уха, скрытой под шапкой. Слишком много внимания. И так неловко было говорить все это, но желание перевесило, и Минхо сам спросил. Если не ему рассказать, то кому еще? Никто больше не поймет правильно. Возможно, Сынмин бы смог. Или… — Я рад за тебя, Йенни, — оборвал Минхо мысли Чонина, улыбаясь так, что закат, если бы был, померк в сравнении. — Очень рад. Вернешься туда еще раз? — Да. И не солгал: вернулся, и не один раз. — Я чист уже два месяца, — продолжает Чонин. — Иногда накрывает, но мне удается справиться, так что… пока все нормально, — добавить больше нечего. Как не был мастером красноречия, так им и не стал. Чонин часто улыбается, особенно перед незнакомыми людьми: смущение — неискоренимая привычка. Но здесь улыбаться никогда не получается. Не потому что атмосфера вокруг тяжелая, загробная или какая-то холодно-равнодушная. Напротив: когда делишься тем, о чем предпочел бы забыть, но нельзя… что не хочешь рассказывать, но нужно… становишься на этот час немного другим человеком. Более уязвимым и взрослым одновременно. Когда обнажаешь такую часть себя и видишь похожие чужие, то как-то… обычно улыбчивый, Чонин никак не может заставить себя хотя бы приподнять уголки губ. На самом деле, почти всегда ему хочется обронить слезу: сочувствие льется через край, но приходится сдерживаться. Прийти сюда — надо быть смелым. Каждую неделю пару-тройку человек в этом кругу стульев меняется, скорее, из-за расписания, но в основном около десятка лиц одни и те же. Чонин уже свыкся с ними. Не хочется знать, кто эти люди за стенами церкви, и не хочется распространяться о себе. К счастью, это взаимно. Нас не интересует, сколько или какие наркотики ты употреблял, у кого ты их брал, что ты делал в прошлом, богат ты или беден. Нас интересует только твое желание решить эту проблему, и как мы можем тебе помочь. Под негромкие аплодисменты Чонин садится обратно на слегка потертый деревянный стул. Мягкий свет с пасмурного неба преломляется цветными витражами, но при этом небольшая светло-серая комната, отделенная от основного зала для прихожан, кажется приглушенной и умиротворенной. Наверное, в церквях иного настроения не бывает. Чонин никогда не был именно в христианской, но не то чтобы для него это критично. Религиозностью никогда не отличался, поэтому… это стало небольшой проблемой при прохождении программы и до сих пор ей остается. О Боге он задумается позже. Слова Чонина о чистоте — правда такая же чистая, как наркотики, о которых он думает теперь всего лишь раз пять за день. Не пять десятков, а: раз, два, три, четыре и пять. Забавно, но часто соотносится со временем суток: утром, днем, вечером и еще раз вечером, потому что темнота располагает или еще что-то, и ночью. Но это не чистое желание, как иногда хочется съесть именно виноград или персик, а что-то с извращенной примесью. Сложно понять даже для себя самого, где заканчиваются его чувства и начинается что-то иное. Меньше думать помогает еще то, что жизнь стала гораздо насыщеннее. В целом некогда размышлять, когда освобождаешься только под вечер, да таким уставшим, что сил думать попросту нет. И это «а если» больше как привычка, чем что-либо еще. Но привычка, намертво прилипшая с детства, так что вряд ли получится искоренить ее полностью. — Ты решил пока обойтись без спонсора? — спросил Минхо после второго собрания. — Пока что… не увидел подходящего человека. — Не увидел или боишься реакции Хенджина? — лукаво улыбнувшись и хитро прищурившись. — Его? — сразу же удивленно повысил голос Чонин. — С чего вдруг? — Ни с чего, просто спросил, — невозмутимо пожал плечами Минхо. — Знаю я твои просто, — Чонин сощурился так же подозрительно. Чонин не в первый раз думает, что здорово было бы двигаться дальше вместе со спонсором, но из всех парней и девушек, взрослых и юных, кого он здесь увидел, больше всего его зацепил такой же, как и он: лисий разрез глаз, темные волосы и таинственно-хитрый взгляд. Другие не хуже, просто так вышло. — Всем привет. Я Чонвон и я зависимый, — без задержек и пауз. У Чонвона опыта больше, но из-за недавнего срыва спонсором он пока быть не может. Его ближайшая цель — вести собрания, но эту честь надо заработать. Впрочем, Чонину повезло уже с тем, что они оказались в одном и том же месте в одно и то же время. — Привет, Чонвон, — присоединяется он к остальным. Где-то они одинаковы, а где-то — совсем нет. В том, чтобы быть смелее и разговорчивее, лидирует Чонвон. С большим-пребольшим отрывом. «Наши имена похожи, поэтому я решил, что обязан к тебе подойти» — причина простая и немного детская: родом из того времени, когда завязать новое знакомство было так же легко и естественно, как дышать. Чонин хотел бы научиться этому снова. Такие, как Чонвон, сумели сохранить свою непосредственность, а он не может даже поговорить с теми, кого знает давно… Запрещая себе вспоминать о друзьях, Чонин концентрируется на происходящем. Не замечает, как задерживает дыхание, но замечает, что вокруг становится тише: остальные копируют его жест в затаившемся ожидании. Знают, что сейчас будет что-то важное. — Недавно я подумал… — Чонвон сглатывает. Хоть и не робеет перед толпой так, как Чонин, рассказывает всегда чувственно, от чего проникаешься еще больше. — Плохо так говорить, но… наркотики — это круто. Он смеется над своими же словами: одновременно неловко и горько. Чонин не улыбается в ответ, как и остальные. Последние дни пустота ощущается только на запястье, но теперь все внимание на себя перетягивает сгиб локтя, его внутренняя сторона. Синяк полностью сошел, никаких следов. Кроме тех, что навсегда в памяти и в жизни. — Понимаю, это не то, что стоит произносить вслух, — Чонвон заглядывает каждому в глаза, все еще открытый и слегка улыбающийся. — Но где еще я мог бы это сказать, верно? Только вы меня не прогоните и поймете. Чонин понимает. Уверен, остальные тоже. Все они думают об одном и том же, только вслух такое и правда лучше не говорить, а понять их смогут только такие же раненые души. Их группа разношерстная: самому младшему — восемнадцать, а старшему — шестьдесят семь. Большой разницы девушка или парень обычно нет. Сегодня соотношения пять к семи, если учесть и Чонина. Он любит ходить именно по вторникам и четвергам, потому что людей немного. Девять утра — время рабочее и учебное. Это первая группа на сегодня, закрытые двери церкви раньше собраться не позволят. Приходится сдвигать весь свой график на эти дни на час позже, но ничего страшного. Чонин лгать себе не будет: если Чонвон вдруг начнет ходить в другое время, оно и ему станет удобным. — Может, эти слова говорят о том, что я все еще не «встал на путь истинный», — задумчиво продолжает Чонвон. — Но… я много думал об этом из-за годовщины отношений, — на лице Чонина расцветает мягкая улыбка. Чонвон очень открытый человек, даже при первой беседе, а похожего у них оказалось больше, чем можно было ожидать. — Пять лет, представляете? А знакомы мы десять. Для меня это много. Я вспоминал, как все начиналось, и как… могло закончиться гораздо раньше, — опустив взгляд вниз на несколько секунд, Чонвон продолжает не сразу. — Потому что наркотики — это круто и весело, но на какое-то время. Сначала — да, а потом… совсем нет. Когда ты ругаешься со всеми, кто тебе дорог, когда ты говоришь им, что ненавидишь их, а потом не знаешь, как извиниться, — Чонин прикусил нижнюю губу, стараясь оставаться на вид нейтральным и внимательно слушающим. — Когда теряешь друзей, когда от тебя отказываются, когда на тебя таращатся и осуждают, я… — голос срывается. — В общем. Это круто, но на такой короткий срок, что не уверен, что оно того стоит. Цена вообще нечестная. Некоторые кивают, а другие молчат и сидят как-то излишне ровно. Чонин относится ко вторым. Десять лет знакомства и пять лет отношений — это действительно много. Пока длится этот час, Чонин обычно сладко забывает про Хенджина, но, видимо, не сегодня. Сколько они знакомы? Если не считать две дебильные встречи, где Чонина нагло дурили, то около четырех месяцев. А сколько встречаются? Ответить трудно, потому что застряли где-то между. Хенджин точно не из тех, кто подойдет и скажет: давай встречаться. Звучит инородно, а выглядело бы до слез комично. В свою очередь, Чонин вообще не думает: как началось странно, так и продолжается. Хотя некоторые люди, вроде Джисона, сказали бы, что если живете вместе, завтракаете и спите как буквально (каждую ночь), так и фигурально (не совсем каждую), то все здесь очевидно и нечего строить из себя. Чонин все еще предпочитает не акцентировать внимание на формальностях, но если вдуматься: терпеть Хенджина пять лет. Пять. Лет. С ума сойти можно, причем буквально. Услуги частной клиники точно понадобятся. А если вдуматься еще дальше: знать его десять лет. Еще невероятнее. Но если бы история Чонвона была такой же и у Чонина, то они бы познакомились детьми, почти подростками. Учитывая, что делают в таком возрасте в клане, знакомство бы началось с удара в живот. Чонин уверен, Хенджин одинаково раздражал бы его в любом возрасте. Как минимум, своим самодовольным лицом — оно у него точно с рождения. Как максимум, нежеланием идти к врачу. Потому что Хенджин это Хенджин, а раздражение на него рука об руку ходит с другим чувством. Чонин слегка мотает головой. Если бы не люди вокруг, еще бы хлопнул себя по щекам. Надо сосредоточиться. — Я чист уже сто пять дней, — продолжает Чонвон. — Каждый день думаю о том, чтобы сорваться, — может, Чонин когда-нибудь сможет стать таким же честным. Не только здесь, а в целом: и с другими, и с собой. — Всего на минуту, но думаю. А потом напоминаю себе, что мне еще есть, что терять. Кого терять, кого заставлять беспокоиться и по кому скучать. И… я рад, что у меня это есть, — глаза Чонвона с каждым словом становятся более влажными. Чонин посильнее сжимает челюсть, чтобы не повторить за ним. — Не знаю, где бы я был в ином случае. И когда я обнимаю своих друзей, и мы смеемся вместе… прямо как раньше, — тише добавляет он, — я стараюсь запомнить это как можно детальнее, запечатлеть этот момент в памяти навечно. Чтобы справляться и дальше. Ради них. Эти слова Чонина и лечат, и травмируют еще больше. Думать о несделанном невыносимее с каждым днем. А все будто сговорились, постоянно напоминают. — Как твои друзья? Ты уже говорил с ними? — Нет. Незаметно закаты на крыше стали общей привычкой пару раз в неделю. Правда сами закаты из-за зимы случались реже, но привычка все равно сформировалась: руками Минхо и энтузиазмом Чонина. Условие одно: одеться максимально тепло и не дольше получаса. Небольшое количество минут, которыми Чонин пытался надышаться. Хенджин об этом окошке в расписании до сих пор не узнал. И хорошо: о занятости и передвижении Чонина он знает слишком много. Необходимое зло, с которым приходится мириться. Чонину не нравится, что с каждым днем свыкнуться все легче. Не нравятся мысли, которые освобождаются этой привычкой. — И не хочешь? — уточнил Минхо. — Хочу, — коротко ответил Чонин, хотя еще от первых вопросов не отошел. Как говорится, ничего не предвещало беды. День снова без заката, на который хочется смотреть вечность: только светло-синее небо, постепенно меняющее цвет на индиго. Чонин не знает, почему так цепляется именно за небо, ведь если опустить глаза чуть ниже, можно любоваться далеким морем. Гипнотизирует всегда, но может, это иммунитет коренного жителя. — Но… — Но, — громко вздохнул Чонин, выпуская облачко белого пара в воздух. — Пока что этого не случилось. — Намек понят, — кивнул Минхо. — А как дела с Хенджином? Нет, намек вообще не был понят. Чонин встрепенулся. — А что вообще происходит? — демонстративно прищурив глаза, он полностью развернулся к Минхо, рассматривая его актерскую игру в спокойствие: словно это самый обычный вопрос, которым они перекидываются каждый день как какие-то подружки. — Почему ты спрашиваешь? Если Минхо еще и о родителях спросит… о чем-то он же точно знает. А вдруг… знает обо всем? — Хочу узнать, как ты, — будто не чувствуя нажима, невозмутимо ответил Минхо. И как у него всегда получается такой искренний тон, на который не получается злиться? — Тогда при чем здесь мои друзья и Хенджин? — спокойнее уточнил Чонин, поджав пальцы внутри тонких перчаток. Минхо тоже их надевает, но скорее за компанию. В такую зиму можно и в осенней куртке, если свитер надеть. Не в этот раз. — Как при чем? — приподнял брови Минхо. — Твое настроение, как и мое, как и настроение любого человека сильно зависит от того, в ладах мы со своими близкими или нет. — Ты слишком умный, — буркнул Чонин, отвернувшись обратно. — Нет, Йенни. Я просто не отрицаю очевидное. — Даже не знаю, — протянул Чонин как ребенок, ну и ладно. — Если тебе интересно, как я, то почему бы не спросить напрямую? — Только что собирался. Как ты? Чонин с ужасающе быстрой скоростью привык к этому вопросу. Еще и эта обезоруживающая искренняя заинтересованность. Всегда вскрывает внутри так, что слова идут легко: — Я говорил тебе, что после собраний легче, но… в последние дни… не могу избавиться от мысли, что жизнь слишком сложная и тяжелая. И такая запутанная. И хотя причины для удручающего вывода были, говорить о них не хотелось. Ремешок часов, точнее, их след жег кожу второй день. Минхо ответил не сразу, дав себе время подумать: — Жизнь и правда бывает сложной, тяжелой, а еще ужасно несправедливой. Но это нормально. И когда ты делаешь что-то хорошее для себя, на время может стать плохо, но только на время. Когда человеку вырезают гнойник, это же больно, да? Но потом все заживает и ему становится лучше. — Да, нам говорили, что могут подняться разные чувства, — об этом напоминают на каждом собрании: когда убираешь симптом, приходится столкнуться с причиной. — Просто… столько всего навалилось вдруг, еще и на тренировках ничего не получается, — Чонин не договаривал важную часть, из-за которой все и началось, но даже с Минхо не получалось. Пусть пока будут детали, добившие его в последние дни. — Не знаю. В последнее время… чувствую себя самым бесполезным человеком на свете, — тихо, он вытащил это слово прямо из сердца. Минхо не кинулся его переубеждать, заверять в обратном, а снова взял паузу. Чонин ценил это в нем особенно. — Знаешь, что помогло мне выжить тогда, под землей? — спросил Минхо, повернув голову в его сторону и заглянув в глаза. Не давая время на ответ, сразу же продолжил. — Мысль о близких. Мои студентки не протянули бы без меня и дня, а кошки — и подавно, — как человек, уже хорошо знакомый с Суни, Дуни и Дори в присутствии Минхо, Чонин думает, что верно и обратное: хозяин без них бы тоже не протянул. — Мои родители, бабушка, все давно мертвы, но мне было бы стыдно перед ними, что я взял и наложил на себя руки. Резко дернувшись, сердце Чонина забилось чаще. Глаза сами собой округлились, а брови приподнялись. Он не к этому вел и даже не думал… Может, Минхо и не о нем, но… стоп. Почему Чонин никогда не думал, что подумали бы другие? Что почувствовал бы Сынмин? Джисон? В голове та пустота, которая значит только, что пытаешься остановить сам себя от противной правды. — У меня не было гарантий, что когда-то станет легче, — продолжил Минхо, и Чонин постарался задвинуть свои вопросы подальше, убрать на потом. — Но если бы я сдался, то не дождался бы тебя, — Минхо ласково улыбнулся. — А ведь ты и правда пришел. Помог мне, — щеки начали краснеть, но не от мороза. Чонин отвел взгляд в сторону, куда-то за ухо Минхо. — И за это я буду тебе вечно и бесконечно благодарен. Для меня ты что угодно, но точно не бесполезный человек. К этому Чонин также не был готов. — Ты так считаешь? — смущенный, буркнул он. Не ради ответного комплимента. — Я думал… что ты… ну, не совсем доволен, — замялся он, опустив подбородок и спрятав ладони в перчатках в карманы штанов. — Может, злишься на меня, — пожал плечами, будто ничего такого, хотя все пытался подгадать момент и придумать, как спросить. — На тебя?! Чонин не подпрыгнул, но вздрогнул всем телом, а затем схватился за грудь, прикрыв глаза на пару секунд, чтобы успокоиться. У Минхо часто бывают эти заскоки с неожиданным повышением голоса. Застает врасплох и выбивает из равновесия. — За что? — спокойнее уточняет Минхо. Все это время казалось, что это очевидно… — Я обещал, что вытащу тебя, а в итоге ты снова угодил в клан, — с сожалением протянул Чонин. Он все думал и думал об этом, когда сам отошел. Когда Минхо был живым напоминанием каждый день. — Мы как-то не говорили, но тогда все пошло совсем не по плану, и ты выглядел таким потерянным, а я не поехал с тобой и… потом я узнал про… — Чонин осекся, прочистив горло, — И столько всего произошло с тех пор. Так и не получилось сказать, но ты должен знать: мне искренне жаль, что так вышло, — внимательно посмотрев на Минхо, сказал он. Говорить то, что долго хотел, но не мог, так приятно. Сразу думаешь: почему сразу этого не сделал, зачем делал себе только хуже? — А мне не жаль, — взгляд Минхо смягчился, перестав быть недоуменно-возмущенным,. — Знаешь, почему? Теперь у меня есть шанс все исправить. И если бы не ты, я бы не познакомился с Чаном, — теперь очередь Минхо смущаться и немного краснеть, сдавливая улыбку на лице. — Этих причин мне уже достаточно. Не переживай, я взрослый, могу сам о себе позаботиться. О татуировке не жалею, — Чонин опустил взгляд ниже, на грудь Минхо, будто ожидая, что чернила на коже проявятся сквозь куртку. — Тогда… хорошо, что все так вышло, — неуверенно ответил он. Казалось, они с Минхо похожи в своем пограничном положении в клане. Оказалось, что уже несколько недель как нет. Хотя за Минхо искренне рад: измученным он не выглядит. В сравнении с той его версией, когда они впервые встретились, это совершенно разные лица. И вряд ли бы он лгал, Хенджин здесь уж точно не мог повлиять. Поэтому с Минхо и хочется говорить почаще, тем более, когда он наконец-то перевел свое медицинское внимание на других людей. И при этом… Минхо теперь с ним не в одной команде. Думать и обдумывать так надоело. — Главное — не сдаваться, Йенни, — спустя какое-то время тишины добавляет Минхо. — А если вдруг захочешь, скажи себе, что сделаешь это завтра. Я именно так и делал: сегодня я продолжу стараться изо всех сил. Но только сегодня. Только сегодня я буду думать о своем выздоровлении, о том, как жить и радоваться жизни, не употребляя наркотики. Только сегодня я не буду скован страхом. Я буду думать о своих новых знакомых, о людях, которые не употребляют и которые нашли новый путь в жизни. Пока я следую по этому пути, мне нечего бояться. Первым делом после того, как молитва о душевном покое заканчивается, Чонин подходит к Чонвону. Требуется всего четыре шага в правильную сторону. — Как всегда отличная речь, — добавлять, что как всегда был на грани слез, не будет. — Как всегда спасибо, — улыбается парень, обнажая ямочки и весь ряд верхних зубов. — Рад, что никто не вышвырнул меня или не освистал, — смеется. Единственное исключение, когда Чонин здесь начинает улыбаться — когда все закончилось и они говорят с Чонвоном. Жаль только, пока все разговоры длятся недолго. — Во-первых, это было бы очень лицемерно, — рассуждает Чонин, когда они забирают куртки с вешалки, чтобы одеться. — Во-вторых, мы не можем потерять единственного разговорчивого человека, который озвучивает наши мысли, — благодаря всем этим речам Чонин и сам по капельке смелеет. Хотя бы в том, чтобы становиться честнее с самим собой. Хороший пример также заразителен, как и дурной. — У меня и двух слов выдавить не получается, а ты столько говоришь и так свободно. — У каждого свои таланты, — легко отвечает Чонвон, ожидая, когда Чонин в третий раз поправит свою шапку. — Сначала все сидят молча, так что дай себе время. Прошел всего месяц. Но если вдруг захочешь выговориться, знай, что я всегда готов выслушать тебя вне этих стен, — подмигивает он. Намек не первый, от чего на языке появляется оправдание, но Чонин лишь благодарно кивает. Чонвон — замечательный человек, с которым хотелось бы видеться чаще, но есть несколько нюансов. Во-первых, что-то внутри не позволяет стать ближе, пока не поговорил с друзьями. Дать свой номер Чонвону — не вариант. Во-вторых, Хенджин. Точно взорвется, когда узнает. А он узнает. — Я знаю, что ты все про каждого из них разузнал, — невзначай между подходами ложки с рисом ко рту сказал Чонин. — Что ты хочешь этим сказать? — прожевав, с каким-то непонятным намеком ответил Хенджин. — Или… хочешь о ком-то узнать? — со своим любимым жестом: наклонить голову чуть вбок. — Ничего не хочу, кроме того, чтобы ты не мешал хотя бы здесь, — копировать невозмутимость Хенджина даже приятно: так и чувствуешь свое ментальное превосходство. Неужели все это время это было так просто? — А жаль, — якобы печально вздохнул Хенджин. — Твой новый друг, кстати, очень интересный. — Твой тренер, кстати, тоже, — собрав все силы, чтобы губы не приподнялись, Чонин продолжал есть, совсем не замечая дыру, прожигаемую в щеке. Итог один: так будет лучше. В том числе и для Чонвона. Не стоит спутывать невинного светлого человека с темнотой клана, когда ему и так в жизни несладко. Общение пока стоит ограничить рамками собраний. Чуть позже, когда в жизни все немного рассосется, Чонин обязательно что-нибудь придумает. Церковь — здание не большое и не многоэтажное, поэтому от двери в их скромный зал до двери на улицу идти всего ничего, не дольше минуты. — Каждый раз, когда выхожу, не могу не думать, что это очень иронично, — говорит Чонвон, стоит им выйти наружу. — Церковь, а напротив — больница. Удобно: сначала тебя исцелили физически, затем духовно. И правда, удобно. Чонин даже знает, для кого. Один конкретный человек, который очень любит, чтобы ему было удобно и чтобы все подчинялось его законам. Как же Чонину не нравится хранить секреты. Умеет, но не хочет. Чонвон и не догадывается, как близок к правде. — Что-то в этом есть, — поддерживает разговор он. — Но так… обычное совпадение. — Совпадений не существует, — цокнув языком, изрекает Чонвон. — У Бога хорошее чувство юмора. Чонин моргает. К этой стороне Чонвона до сих пор не привык. В их группе больше половины всерьез религиозны. Вера — часть программы. Но до этого шага Чонин еще не дошел. Хотя шаг этот, по идее, второй… Мы пришли к убеждению, что Сила, более могущественная, чем мы сами, может вернуть нас к здравомыслию. Мы приняли решение препоручить нашу волю и наши жизни заботе Бога, как каждый из нас понимал Его. Может, дело в том, что он легко отделался. Слушая истории других, Чонин не может рассказать о собственной не столько потому, что это будет звучать как дешевый сценарий фильма, с которого все уйдут прямо посреди сеанса, сколько потому, что опыт у него… самый небольшой из всех. Десять лет, пять, три года… меньше одного еще не было. И он, единственное исключение: меньше трех дней. Смешно и стыдно одновременно. Но стоило понять, что зависимость — не про наркотики вовсе, как чувство самозванца отпустило. В группу Чонин ходить продолжит. Минхо говорил, что поиски высшего и трансцендентного — то, что выводит людей из любого кризиса, поэтому это важно. Вот только на вопрос, верит ли он сам, ответил отрицательно. Чонин понимает: дело не в каком-то конкретном высшем существе, а в чувстве, вере. То самое, что он незримо искал в своем храме, который теперь для него разрушен. Может, поэтому мысль об этом шаге так неподъемна. Может, убийство Сатура с этим помогло бы: найти бога, подумать о смысле жизни и вот это вот все. Место в голове освободится, потому что пока занято только одним. В ад стоит верить только для того, чтобы надеяться, что Сатур там проведет прекрасную вечность. — За тобой уже приехали, — Чонвон надувает губы, когда знакомый им двоим темный автомобиль появляется за углом и едет в их сторону. Достает телефон из куртки и говорит. — Мы сегодня задержались. Теперь понятно. Чонин немного выдыхает, отпуская вмиг поднявшееся волнение и напряжение. Они с Хенджином договаривались: машина приезжает через пятнадцать минут после окончания, которое обычно происходит вовремя. Пять минут на условные сборы и десять на разговор с Чонвоном на улице, пока остальные выходят и не могут увидеть, куда Чонин садится. Только последнее стало весомым аргументом, чтобы Хенджин свои пять минут удлинил до пятнадцати. — Когда-нибудь я догадаюсь, кто ты, — с шутливой угрозой понижает голос Чонвон, когда автомобиль останавливается напротив них. Чонин закусывает щеку, а затем улыбается: — Когда-нибудь ты поверишь, что я самый обычный человек. Удивительно, что Хенджин этого не учел: да, никто не видит, какая машина забирает Чонина, но Чонвона-то это не касается. Не могли не доложить, что Чонин с кем-то стоял. Больше верится в версию, что расчетливый глава клана знает, но молчит. Приберег информацию для возможного удобного случая. Или еще что-то. Вообще, можно было бы заходить за поворот улицы и садиться уже там, но Хенджина это совсем не устроило. Уже по высоте и громкости его вроде бы ровного тона было понятно, что это тупик. — За обычными людьми мерседес с водителем не приезжает, — подмечает Чонвон. — У меня два варианта: ты либо сын чеболей, либо глава мафии. Чонин прыскает: — А бизнесмен почему тебе в голову не пришел? Или модель какая-нибудь? — Это скучно, — Чонвон очаровательно морщит нос. — Вот был бы ты бандитом… хотя, учитывая эти скандалы, будь ты в клане, не ходил бы сейчас так спокойно. А может… — он присматривается к Чонину повнимательнее, сканируя взглядом с головы до ног. На это можно только помотать головой с улыбкой на лице. — На это и расчет. — Увы, — в притворном разочаровании выдыхает Чонин. — Я не связан ни с чеболями, ни с мафией. Просто повезло найти богатого парня. Каждый раз он говорит правдивую версию, и каждый раз Чонвон не верит. То, что часть другой правды отрицается — детали. — Мда-а, еще скучнее, — выпучивает глаза Чонвон, который то ли не хочет признавать его слова, то ли делает вид, что не хочет. Чонина это никак не раздражает, а только веселит, хотя раньше связь с мафией даже в шутку могла бы его распалить. — Ну ладно-ладно. Храните свои секреты, господин Ян, — позволительно кивает Чонвон с хитрым прищуром. И все же, он слишком хороший парень. Знакомы всего ничего, но так иногда бывает: разговор течет, словно ручеек, и хочется обсуждать одновременно самые серьезные и самые глупые вещи на свете. Случайность, которую Чонин может назвать только везением. И как бы он не отрицал, но встреча с Чонвоном ощущается тем самым знаком: ты на верном пути и пришел в правильное место. — До следующей недели, — с теплым сожалением и надеждой, что время пролетит быстро, прощается Чонин. — До следующей недели, Чонин, — отвечает Чонвон с тем же летним теплом, стоя посреди холодной улицы. Чонин мягко улыбается в ответ, игнорируя никуда не уходящую тяжесть на сердце даже в такие секунды. Особенно в такие. Когда кажется, что все хорошо. Что жизнь действительно становится лучше.

***

Для разных ситуаций люди используют разные голоса. Высокие и любезные привычны на работе или при разговоре с незнакомыми или малознакомыми людьми (мудаки не в счет). Добавить еще чуть-чуть слащавости — подойдет для малышей или животных. Низкими и расслабленными можно поговорить с близкими, с которыми социальная маска не нужна. Есть еще грубые: они для исключений, которые каждый определяет для себя сам. По крайней мере, так заведено. Минхо еще в детстве понял, что его слух отличается от большинства: там, где он рассудителен и спокоен, многие слышат грубость или незаинтересованность. Может, Минхо и правда не расплывается в любезностях, как обязывает социум, но милым быть умеет. Сладкий голос и улыбка, собирающая небольшие морщинки вокруг глаз, припасена не только для животных, но и иногда и для людей: — Вам удобно? — спрашивает он напоследок, а уголки губ сами поднимаются вверх. Никак не привыкнет ко всему этому. Юный парень с лицом усталого старика коротко кивает, посильнее укутываясь в одеяло, которое и так было натянуто до подбородка. Не от того, что Минхо боится: никак не может согреться. Минхо проверяет дозировку капельницы, сравнивая показатели с теми, что у него на планшетке, и убеждается, что все правильно. Жалоб пациент не озвучил, внешний вид в норме (настолько, насколько возможно в его ситуации), а медсестра сообщила, что инцидентов за прошедшие сутки не было. Сон ожидаемо плохой, но он поступил к ним недавно, так что на лучшее надеяться пока рано. Рвоты нет, но озноб остался. Главное, что ампутированная конечность, которая раньше была рукой, не вызывает ужаса, но говорить о стадии принятии рано. В общем… сносно. Позади больше месяца, а каждое утро как первое. И сердце бьется чуть чаще: так, будто Минхо на десять лет младше. Смесь волнения, страха ошибки и… радости, хотя радоваться здесь нечему. Когда-нибудь серость рутины его настигнет — но сегодняшний день все еще не в ее власти. — Рад, что все в порядке, — все также мягко отвечает Минхо. — Если станет хуже или что-то понадобится, сразу же жмите на кнопку, — он приподнимает подбородок, указывая на небольшую круглую кнопку на стене, недалеко от кровати пациента. Вообще-то, Минхо не дежурный врач и утренний обход в его обязанности не входит. Но ему очень хочется, много сил не отнимет и… лучше проверять самому первое время. Никто из его новых коллег не горел желанием вставать на час раньше, чтобы начать обход в семь, так что возражений не поступило. Хотя косо на него смотрели: не по должности обязательства. Несмотря на это, некоторые похвалили его инициативность на новом месте. Однако все они наверняка думали, что он скоро сдуется. Новенькие такие радостные и суетные только в первые дни — судя по сгоревшим глазам и постным лицам, мысли были только такие. Минхо никого не осуждает. Работать с наркоманами все равно что работать в психиатрической клинике: человек сам не свой, и достучаться до него тяжело. Это выматывает и высасывает жизнь из любого. Возможно, в будущем это и его рутина. Но пока… как и дни до этого, после обхода всех тридцати человек, в теле появляется одновременно сила и легкость. Наверное, подходящее слово — свобода. Не идеальная, но и не мнимая. «Лучше хоть какая-то, чем никакой» — так он себе говорит. Со стороны наверняка жалко звучит, будто он пытается розовые очки надеть. Но заставить себя чувствовать что-то другое Минхо не может. И не хочет. Сердце все равно не обманешь: ему действительно лучше, чем раньше. Так и должно быть, когда вместо сожалеющего бездействия ты что-то делаешь. А его новоиспеченным коллегам попросту не с чем сравнить. Они не были жертвой собственной мечты и глупого сердца, которое ее придумало. Не боялись каждый день за жизнь: свою и других людей, за которых несут ответственность. Вряд ли знают, что такое наступать себе на горло, не имея выбора. Возможно, думают, что знают, когда встают рано утром, чтобы поехать на работу, где будут видеть маслянистые от опиатов глаза или, наоборот, сухие и немного безжизненные, которым понадобится еще много времени, чтобы вернуться к своему естественному виду. Но ручка с бумагой всегда рядом с ними, чтобы написать заявление на увольнение, если станет совсем невыносимо. Минхо такую роскошь позволить себе не может. Теперь правда неясно, а не сидят ли его коллеги с ним в одной лодке в вопросе увольнения. Кто их настоящий босс — даже не догадываются. Может, если бы хоть раз увидели Хенджина — настоящего, а не того добряка с огромным сердцем, который появляется на экранах — то перешептывания за спиной Минхо бы стихли. Не то чтобы до них есть дело, но все же интересно, как вытянулись и побелели бы их лица. Хотя обманываются его коллеги не только насчет своего нового босса, о смене которого не знают, но и насчет нового заведующего наркологического отделения. Обращаются к Минхо только как к Ли Хеншику. Человек невыдуманный и даже немного схожий с ним внешне. Главное — с лицензией и всем необходимым образованием. Шантажом, выгодным предложением или вовсе убийством для него достали нужные документы, Минхо не знает. Хенджин не предлагал и не давал выбора, когда положил все на стол. Бумажки с цветными штампами и подписями — и ты новая личность. Может, миром, помимо денег, правит еще и бюрократия. Как изначально обставил его пропажу Сатур? Минхо даже спрашивать не хотел, хотя мог узнать давным-давно еще у Чонина. Чем меньше знает о той жизни, в которую дороги нет, тем легче. Знает только, что мертвым его не сделали, но это уже информация прошлых дней. Хенджин постарался, обрубив все концы. У Минхо ни родственников, ни друзей, ни коллег, которые бы за него беспокоились. Никто не узнает и не заметит. Так что… и ладно, наверное. Все это лишь формальности, которые окончательно привязали его к клану, которому он поклялся в верности неделями назад. Новая жизнь, а значит, новая возможность сделать все в этот раз правильно. Начать с чистого листа, так говорят? Минхо не верит в прощение грехов. Свои поступки нельзя обнулить, словно финансовые долги при банкротстве. Вариант один — признать ошибку и исправить ее. Поэтому он воспринимает это как шанс исправить то, о чем сожалеет. Шанс, за который он каждый день благодарен. Тот, кого он должен благодарить, сделал это, держа в уме собственную выгоду, но Минхо все равно. Поэтому, в тот первый день его новой жизни он, заглянув в глаза Хенджину, с комом в горле прошептал короткое «спасибо». И хотя носит другое имя только на работе, все равно заметил, как оно помогает отстраниться и оставаться с холодным разумом. Хотелось бы, чтобы оно еще помогало не тянуть ошибки прошлого в настоящее. Некоторые верят, что с именем связана линия судьбы. Возможно, Минхо отчасти поменял ее на более… правильную и приятную. По крайней мере, его новая линия судьбы ему нравится больше старой. Какую-то часть времени чувствует себя самозванцем, но он же не делает ничего плохого, так что совесть не мучает ни разу. В отличие от прошлого места работы, на этом он не травит людей ради чужой выгоды, а действительно помогает: следит за больными и коллегами, записывает все наблюдения и тесты, а затем решает, что с этим добром делать дальше. Конечно, передав все отчеты Хенджину. По сути, посредник между ничего не подозревающими врачами и главой клана. Да и Минхо не то чтобы совсем самозванец: образование и необходимый опыт для того, чтобы исследовать гипотезы по отмене собственной же задумки, у него имеются. Сначала экспериментируешь на людях, чтобы придумать бомбу замедленного действия, а затем экспериментируешь на тех, кто ее принял, чтобы понять, как обезвредить. Круговорот кармы в природе. Минхо, каждый день надевая белый халат, не может не думать, что серый цвет подошел бы ему больше. Но именно в белом он идет рядом с медсестрой — молодой девушкой, волосы которой убраны в рассеянный пучок — диктуя дальнейшие указания по пациентам. Относительно спокойное утро, учитывая, что… — Не трогайте меня! А, нет. Рано радовался. Минхо и Рюджин мгновенно поворачиваются, чтобы увидеть источник звука, но коридор пуст. Значит, где-то за углом. Раньше Минхо бы сразу сорвался с места и побежал, чтобы… в этом и проблема. Его помощь в таких вопросах, как оказалось, ничтожна и бесполезна, а иногда даже вредит. Поэтому Минхо, глубоко выдохнув и поджав губы, продолжает стоять, чтобы не мешать санитарам, которые, в отличие от большинства врачей, работают день и ночь. — Это Генхи, — говорит Рюджин. Минхо кивает в ответ. По голосу понятно, да и парень был несвойственно притихшим и скрытным — Минхо собирался уделить ему чуть больше внимания позже. — Придется изолировать. Передай Убину, как придет. Это его пациент, так что пусть осмотрит подробнее, а потом зайдет ко мне. Только после обеда. Рюджин кивает, делая пометку в своем блокноте. Оказывается, за несколько недель можно легко привыкнуть к чуть ли не каждодневным попыткам самоубийства. Как и к агрессии, направленной от пациента то на тебя, то на других пациентов. Не то чтобы Минхо равнодушен, будто они всего лишь мешок из кожи, набитый костями и мышцами, но когда что-то происходит регулярно, острота реакции падает. Когда что-то становится частью рутины… ко всему привыкаешь. В сравнении, с Йенни было тяжелее, но скорее из-за первого пациента и личной истории. Минхо обещал Хенджину, что Лимбо станет разрушительнее в скором времени, так и произошло. Нескольких убил, но от передозировок или слухах о несчастных случаях, употребление никто не прекратит. Как не остановятся и дилеры, у которых все еще есть товар, который надо сбыть. Все, что получали на этапе тестов еще тогда, в подземной лаборатории, в итоге перетекло в действительность. Некроз тканей, то есть их отмирание, язвы и раны на месте уколов, разрушение кожи и мышц, развитие гангрены и вероятность ампутации — как снилось в кошмарах раньше, так снится и теперь. Причина все та же: видишь каждый день и отпечатывается на сетчатке так сильно, что стоит закрыть глаза и картинка не меняется. Это не говоря об ужасном состоянии печени и почек, инфекциях и быстром износе организма в целом. Под такую картину приходится назначать одному врачу не больше пяти пациентов. А с санитарами еще в первые дни стало понятно, что нужно искать дополнительных людей, увеличивать количество вдвое. Почему Минхо наивно полагал, что станет легче, когда он получит шанс все исправить, если это приведет его к тем же ситуациям, обрушив новое цунами чувства вины? Улыбается он при обходе только из-за того, что видит, что люди живые и, сравнивая с днями ранее, видит какой-то прогресс: если не моральный, то физический. Но эта радость мимолетна и сильно зависит от обстоятельств. От камня на сердце не избавляет нисколько. Тем более, когда улучшения — не частый гость в их небольшой клинике. И когда Минхо думал, что готов ко всему и уже все видел, он глубоко заблуждался, потому что реальность всегда хуже, чем тесты, которые ты лишь читал, а видел максимум на картинках. Минхо не был готов к тому, что санитары окажутся нужнее врачей. Не хотел смотреть на руки, потому что тошнота подступала к горлу. Не знал, что делать, когда препарат, которые работал на других, вдруг не работает на каком-то человеке. И не понимал, как сердце еще продолжает биться, когда навязчивые суицидальные мысли у пациента перерастали в действия. Лечение Чонина было цветочками на ярком зеленом лугу. Стоило прийти сюда — из лета попал в зиму, когда все цветы высохли, опали трухой на землю и разнеслись по ветру. Хуже всего было, когда пациенты пришли парой. Сразу было понятно, что ничего хорошего из этого выйдет — так и получилось. Конечно, их разделили сразу, как только привели родственники, но помогло это слабо: они постоянно звали друг друга, нуждаясь в другом будто бы больше, чем в дозе. Стоило почти успешно спрыгнуть одному, как возлюбленную, узнавшую об этом, успели остановить лишь в последний момент. Парня в итоге спасти удалось, хоть он и останется инвалидом до конца жизни. Ромео и Джульетта — так их прозвали. У Минхо в носу до сих пор этот гнилой запах. У него есть голос: шепчет, что заберет кого-нибудь другого, раз желаемую душу ему не отдали. И хотя это все помутнения на нервной почве, как он говорит себе сам, Дженни и Розэ пишет каждый день. Не только еще раз убеждаясь в их безопасности, пусть и в клане (договорится о другом пока не удалось), но и напоминая себе, что у него есть те, кто дорог сердцу. Этот список успел пополниться еще двумя людьми (а еще одним песиком), и Минхо никогда бы не подумал, что познакомится с ними в такой тяжелый период жизни. Но если так подумать, то именно в это время они нужны больше всего. Особенно важны неравнодушные люди в такой период для его пациентов. Наркоманы помощи не просят, поэтому все, кто пришел, сделали это только благодаря близким, которые оказались в правильном месте в правильное время и услышали тот слух, который пустил Джисон. Когда ситуация безвыходная, поверишь и в сломанный телефон шепотков в клубе. Минхо поступил бы так же. Хенджин попросил Джисона и организовал все, конечно, не по доброте душевной. И уж тем более не ради Минхо. Нет, он просто сменил один давний план на новый. О первом Минхо все еще ничего не знает, хотя из Чана деликатно вытрясти пытался, но уже неважно. Важно только то, что в итоге осуществилось. Возможно, немного повлиял личный опыт — когда зависим один, что-то меняется и в тех, кто рядом с ним. Но если Минхо понял правильно, тут вопрос подрыва репутации конкурента и попытка облагородить себя. Как оказалось, строить из себя благодетеля Хенджин любит. Примерно так же сильно, как и гадить конкурентам. Выкупить небольшую частную клинику — не так масштабно, как обнародовать на всю Корею грехи другой. Той, которая тоже проводит исследования (в некоторых Минхо принимал участие) и тоже лечит людей, но только на словах. Вскрыть дело такого масштаба — заговорит не только Корея, но и ближние страны. Хенджину только на руку: чем больше хаос, тем шире улыбка на его лице. На лице Минхо она тоже появилась. Когда на большом экране видишь лицо старого знакомого, которого заталкивают в полицейскую тачку, то не можешь не улыбнуться. Как Хагюн, который казался самым изворотливым, не успел сбежать? Важный человек, который знает много и которого не успел спасти собственный господин. Если бы делом занимался кто-то другой, а не такой же преступник, наверное, у Хагюна бы все получилось. Беспокойство теперь вызывает тот, о ком нет вестей. Где затаился Сатур, который лишился важной части клана, неизвестно. Минхо уже устал бояться слишком открытых пространств, но психике безразлична его усталость. К тому же, неопределенность будущего подъедает ежедневно. То, что с новостями все прошло относительно гладко — тоже… — Доктор Ли, к вам посетитель, — Минхо, отпустивший Рюджин, останавливается в последний момент, чтобы не врезаться прямо посреди коридора в своего ассистента, который словно из воздуха материализовался. — В вашем кабинете, попросил зайти. — Посетитель? Кто? На всякий случай проверяя часы на руке, Минхо только убеждается, что для назначенных встреч еще рановато. Возможно, что-то случилось еще с кем-то… — Он попросил не говорить, — как-то слишком радостно улыбается Мингю, из-за чего Минхо сводит брови к переносице. Значит, Чан. Который обычно под поздний вечер приходит, чтобы оторвать его от письменного стола. — Спасибо. Можешь идти. Минхо ускоряет шаг, чтобы побыстрее завернуть за угол, пройти по коридору и остановиться у последней двери справа. Его кабинет. С чужим именем и должностью, на которую у него даже полного образования нет. Но Минхо многое пережил, чтобы оказаться здесь. Он нажимает на ручку двери, и на лице сама собой появляется улыбка… которая сразу же сползает, когда он открывает дверь. — Ты расстроен, — с самым неискренним сочувствием тянет Хенджин, сразу устанавливая зрительный контакт с Минхо, который поджимает уголки губ, не скрывая своих чувств. — Ожидал кого-то другого? Нет, конечно. Как он мог ожидать кого-то другого? Только Хенджина, который уселся в его кресло, полностью откинувшись на спинку с одной из раскрытых папок в руках. Наверное, стоит сказать спасибо, что ногу на ногу закинул, а не на стол. И что он наговорил Мингю, что тот так улыбался? Возможно, улыбался парень от того, что узнал того, кто к ним пришел. Лицо Хенджина теперь узнают многие. — Наоборот, я крайне польщен, — это любезный тон, но не тот, которым он общался с пациентами. Если так подумать, это голос именно для общения с Хенджином: на грани вежливости и раздражения. Минхо и побаивается его, и нет. — Чем обязан таким вниманием, господин Хван? — спрашивает он, останавливаясь у темного дубового стола. Своего стола. — Был неподалеку, решил заглянуть, — ухмыляясь, с той же напускной вежливости отвечает Хенджин, больше не читая бумаги. — Узнать, как дела, а потом и о своих рассказать. Конечно. Они же старые добрые друзья. Успел соскучиться, не иначе. Хенджин же не видит его несколько раз в неделю — мельком или целенаправленно. А Минхо вовсе не приходит к нему с отчетом, рассказывая, как у них дела. И не живет теперь на два этажа ниже, часто заглядывая. К Чонину, конечно. Хенджина, к счастью, обычно удается обойти, хотя и его распорядок дня иногда выбивается из того, который Минхо успел отследить. — А я уже подумал, вы ошиблись. Церковь святого Павла как раз неподалеку, так что легко спутать. Сегодня четверг, а значит, сегодня собрание у Йенни. На часах девять десять — только началось. Хенджин обычно не провожает и не забирает его, насколько Минхо известно. Только контролирует на расстоянии через других людей. Даже место подобрал такое, чтобы ему было удобно. Изначально Минхо выбрал другое место, но проверку оно не прошло по каким-то там причинам вроде количества людей (больше двадцати, значит, много) и расположения (непонятно, что не так, кроме очевидного неудобства для одного человека). С Хенджином в этом плане в целом было сложно. Как и с любым человеком, который не привык считаться с чужим мнением, уверенный в своей абсолютное правоте. Минхо пришлось постараться, чтобы идея собраний в принципе воплотилась в жизнь. Но все получилось, и это главное. Йенни возвращается уже в восьмой раз — Минхо им очень гордится. — И вообще-то, отчет на столе был вчера, — продолжает он с немым укором во взгляде. Не то чтобы ожидает, что это подействует. — За одно утро ничего не изменилось, так что ты можешь… Хенджин резко закрывает папку, из-за чего она хлестко хлопает. — Я не читал, так что рассказывай. Просто замечательно. Обычно Минхо приносит отчет по средам и рассказывает основные моменты, но вчера Хенджин отсутствовал на привычном месте, так что папка молча легла на стол. Минхо не ждал, потому что его предупредили об отсутствии, когда он поднялся на этаж, но обрадовался, что на этот раз пронесло. Очевидно, зря. Отчеты и презентации всегда были самой нелюбимой частью работы. За столько лет Минхо успел смириться с этим как с необходимым злом, да и документация, на самом деле, полезна, ведь в голове все не удержишь, однако… все еще не его сильная сторона. А Хенджину, конечно же, лень было читать. Настолько, что он потратил время, приехал сюда и в ожидании Минхо не курил, а листал папки. Это издевательство. Или у него все же есть причина повесомее. В любом случае, раз Хенджин хочет поговорить, так тому и быть. У любого босса есть свои закидоны. Вздыхая, Минхо плюхается на кресло для посетителей напротив стола: пониже и поскромнее, без колесиков и анатомически правильной спинки. — За последнюю неделю поступило семеро. Все по стандарту: сначала инфекционное отделение, затем хирургическое. Двум ампутировали руку, в которую кололи. Минхо рассказывает ровным, механически сухим голосом. Гангрены его не пугали, а вот то, что он отчасти их виновник — да. Помогает только полностью абстрагироваться и давить эти сорняки мыслей на корню, чтобы не разрастались. Перед сном, правда, контролировать себя получается из рук вон плохо. Хенджин берет черную ручку со стола и начинает крутить в руке. — Другим повезло чуть больше, — продолжает Минхо, следя за ней взглядом, — конечность удалось сохранить, удалив часть некротизированных тканей. Капельницы поставили в токсикологии, до наркологии они еще не дошли. Те, кто у нас, постепенно стабилизируются, если депрессию мы в расчет не берем, но это надолго. У четырех был приступ, трое пытались сбежать, один — вены порезать, но парни успели вовремя. Пятерых со следующей недели уже можно отправлять на групповую терапию в здание напротив… — Только не по утрам вторника и четверга, — вставляет Хенджин, подняв глаза на Минхо. Глаза закатываются. Естественно. — И мысли такой не было, — уверяет Минхо. — Но в целом… это все, — пожимая плечами, он кивает сам себе, мысленно проходясь по своему отчету, который еще свеж в памяти. Там, конечно, все подробнее, с именами, диагнозами, дозировками, но такие детали для архива, а не для ушей Хенджина. — Скучная неделя, — весь вердикт от слушателя Минхо, который хотел хлеба и зрелищ, а получил обычный отчет. Неделя действительно спокойнее, нежели предыдущие. Никто не хотел выброситься из окна — только передознуться таблетками, и за полноценную попытку Минхо это даже не считает, хотя нужные меры принимает. Ни одному санитару еще не пытались зубами порвать запястье или руками выколоть глаза, но кто знает. Может, затишье перед бурей. А может — и в эту версию хочется верить — их методы и лечение становятся лучше. — Мне лично скука больше по душе, — отвечает Минхо. — А развлечься можешь где-нибудь в другом месте. Сходить на какое-нибудь телешоу, например. — Увы, на этой неделе не в планах. Поэтому на тебя была вся надежда, — вздыхает Хенджин, кидая ручку на стол. Наигрался. — На этой неделе никаких шоу? — даже немного искренне удивляется Минхо, но в голосе плохо завуалированный сарказм. — Как же так, фанатки ужасно расстроятся. Зачем им теперь включать телевизор… — Теперь мне ясно, почему вы с Чонином так быстро спелись, — цокает Хенджин, наклоняя голову немного вбок. — С шоу я закончил, но повод включить телевизор еще будет. У тебя — особенно. Все внутри Минхо замирает, насторожившись. — Что случилось? — тихо, на сдавленном выдохе спрашивает он. — Наш главный обвиняемый, неповторимый и единственный в своем роде Шин Хагюн предстает перед судом в пятницу. Волнение, радость и страх разом прорываются внутри, от чего появляется странное чувство, будто на пальцах что-то искрится. Поверить невозможно. Минхо знал, что это случится, уже три недели знал, видел репортаж, в котором его страшный сон скрутили двое полицейских, чтобы довести до машины, но… с тех пор все затихло. Минхо не забывал, ни дня не забывал об этом, но в глубине души все еще не верил, что это произойдет. И сейчас не может до конца поверить. Как будто не может ухватиться за эти слова, а его тело немного отделилось от мозга, который смог бы обработать всю информацию и передать: да, это правда. С тех пор, как Хенджин рассказал свой план, Минхо часто ловил себя на таком ощущении. Сперва — когда думал о том, что станет врачом в настоящей, давно существующей клинике. Частной только, а значит, владельцем сможет стать тот, кто предложит предыдущему выгодную сделку. На это нужно время, как и на то, чтобы подменить человека и успешно распустить слухи. Но время всегда проходит, а события, которые виднелись далеко на горизонте, вдруг предстают перед тобой лишь на расстоянии вытянутой руки. Об идеи сделать из психушки Хянкум Па национальное достояние, о котором узнает вся Корея и ближние страны, Минхо узнал на этапе претворения идеи в жизнь. Тут событие не виднелось вдали, а просто врезалось в него: будто автобус на гололеде управление потерял. Рассказав о том, что они закинут удочку журналисту и сделают из этого большой репортаж, Хенджин спросил, не знает ли Минхо чего-то, что можно добавить к материалам, но ответить было нечего. Еще и потому, что испугался, подумав наперед: от него ожидают признаний на экране? Тогда темнота на мгновение забрала зрение. В итоге все обошлось. И хотя Минхо хотел бы помочь в расследовании, быть свидетелем, но… его и самого тогда бы судили. Не будь он теперь отдан клану, не имей альтернативы, то, недолго размышляя перед сном, понял, что мог бы согласиться на такой исход. Если бы полиция постучалась в дверь, а он был бы один, то вполне возможно. Какое-то время они с Хенджином даже рассматривали вариант того, чтобы Минхо бы выступил если не как истец, то как пострадавший. Если бы удалось правильно договориться с полицией, то было бы нетрудно представить все в нужном свете, чтобы толпа не гневалась, а сжалилась, услышав его историю. Как и Хенджин, Минхо ходил бы на всякие шоу, пересказывая одно и то же и давясь слезами. Только в его случае слезы были бы искренними. И Минхо, обнажая сердце, не развлекался бы и не строил из себя актера. Одна даже мысль о такой участи лишила сна на две ночи. Минхо не был готов что-либо рассказать. Зрители жаждут зрелища, кровавых подробностей, душераздирающих историй. И все это у Минхо есть, даже без лжи — поэтому он и не смог бы. А если бы рассказал, то пятичасовой беспрерывный сон, который вернулся лишь недавно, снова бы его покинул, оставив пустым, наэлектризованным и немного безумным. На камеры не стоит говорить о том, от чего кровоточит сердце, поэтому Хенджин справляется гораздо лучше. Он умеет говорить красивую ложь: пострадавший, у которого умер дорогой друг. Хороший парень, который пытался найти друга, применить свои связи и ресурсы, но наткнулся на тупик и странное поведение полиции. Теперь-то ему все понятно, и он настолько не может поверить, что его близкий человек, которому нужна была помощь врачей, в итоге стал рабом синдиката, что глаза его наполняются слезами каждый раз, когда он доходит до этой части истории. Он быстро смахивает их, сдерживаясь изо всех сил, но красные прожилки все равно остаются, выдавая его чувства. Минхо не дал бы Хенджину Оскар, но готов признать: способности есть. Кто бы сомневался, что врать и контролировать лицо глава клана умеет безупречно. Единственное, к чему можно придраться: зря волосы постриг и перекрасил в темный. Бесспорно, для главы синдиката подходит больше, но вместе с этим Хенджин стал выглядеть злее, чем раньше. Минхо понимает, дело совсем не в прическе, а в том, что в жизни случаются события, которые меняют человека, но для телевидения его прошлый беспечно-аристократичный образ подошел бы больше. Да и девчонки такое больше любят. Вроде бы, у айдолов сейчас такая модно: никакого естественного цвета и короткой стрижки. А судя по реакции публики, карьера того же айдола у Хенджина была бы успешной. Минхо точно не был рожден для света софитов, а вот Хенджин… с таким лицом, рассказывай он, что является главой синдиката и все делает для того, чтобы замочить конкурента, люди только посмеялись бы: «У него еще и великолепное чувство юмора». А если еще окажется, что он достаточно скромен, но при этом щедр, чтобы помогать семьям пострадавших, так как понимает их боль, то у сердец юных (и не только) дев и вовсе нет шанса. Единственное, лучше не говорить о наличии парня. После такого часть фанаток либо возненавидит, либо потеряет интерес. Однако, даже если бросит пару слов о личной жизни, интерес страны и властей Хенджин не потеряет, и это главное. Три недели прошло, а все до сих пор на ушах и повод для разговоров один и тот же. Даже среди коллег Минхо, особенно во время обеда. Либо обсуждают и недоумевают, как это могло скрываться годами и как полиция могла бездействовать, либо сетуют, что все силы брошены теперь на разборки с дуркой, и никто не захочет узнать, что они столкнулись с новым наркотиком на рынке, который выглядит пострашнее героина. На то, чтобы в их клинике поняли, что происходит и на что они наткнулись, ушло всего две недели. Скандал о работорговле под видом психиатрической помощи тогда только начал разрастаться со скоростью пожара в сухом лесу, и Минхо впервые задумался: почему Хенджин выбрал психушку? Больше урон? Почему сначала не раздуть скандал с наркотиком, чтобы убрать конкурирующий товар, а уже потом отомстить, вскрыв клинику? Хенджин сам сказал, что в торговле либо не заинтересован (или больше не заинтересован?), поэтому, имея на руках два туза, решил разыграть только один. Этими вопросами Минхо поделился с Чаном. Поздней ночью, когда они уже лежали голые в кровати — прямо во время сигарет после секса. Чан тогда хрипло засмеялся, и, не глядя, взял пачку с прикроватной тумбы: — Сколько раз ты это видел? — он поднял упаковку, освещаемую лишь ночником, на уровень глаз Минхо. Знакомое фото из коллекции тех самых ужасных последствий курения. На этой пачке — гнилые зубы. — И как, помогло бросить? — не дожидаясь ответа и иронично приподняв брови, спросил Чан Минхо отвел сигарету от губ, выдохнув никотиновый дым. — Ты имеешь в виду, что нам бы это не помогло? — Черный пиар — тоже пиар, — Чан положил пачку обратно. Минхо проследил, как по его крепким мускулам двигался свет. — Желание твоих коллег понятно, но если они хотят, чтобы употребляли меньше, то не стоит трубить об этом по всем СМИ. Интерес появится у многих, и тогда мы Сатуру только поможем. Тем более, не стоит привлекать внимание к теме наркотиков, когда сам ими торгуешь, — не без сарказма добавил он, продолжая улыбаться, будто это разговор его невероятно забавлял. Минхо же совсем не улыбался, но не из-за серьезности темы, интерес к которой быстро потерял. — Власти не любят такие скандалы. Начнут строже всех проверять, мы понесем убытки… нужно чтобы это ушло само, естественно. Откуда их поставки, мы не знаем, поэтому… — Поэтому это долгая и кропотливая работа, — Минхо прервал речь Чана, которая все не заканчивалась и не заканчивалась. Во-первых, потому что когда он что-то объяснял, то звучал слишком сексуально. Во-вторых, потому что его жутко хотелось поцеловать снова. — Верно, — последнее, что успел сказать Чан, прежде чем Минхо в одну секунду потушил сигарету, а в следующую — оседлал его. Зачем Хенджин помогает лечить тех, кто пострадал от лимбо, Минхо не спрашивал, это было понятно еще с того дня, как узнал о его планах: разрушить доверие к Сатуру и его дури через слухи и помощь пострадавшим, о которой точно так же расскажет Джисон, тем самым повышая репутацию Хенджина в своей среде. Кроме того, Хенджин ходит на шоу не просто ради своего желания побыть звездой. Его история всегда заканчивается красиво и счастливо, как детская сказка: замок злого короля будет разрушен и станет местом для добрых и честных людей. И клиника, которая делала людей рабами, станет реабилитационным центром благодаря личной заинтересованности человека, у которого есть деньги. Так что место работы Минхо в скором будущем сменит. Не сразу, конечно, ведь на такие перемены, учитывая масштаб, они закладывают не меньше года. Как минимум, сначала властям нужно провести расследование. Затем — и об этом уже точно договорились — здание придется разрушить, построив на его месте новое. Финальный шаг — подать информацию так, чтобы люди не боялись потом приходить. Тогда-то и понадобится одна из больниц Пусана, которая боролась с чем-то пугающим и неизвестным. Но Минхо долго подозревал Хенджина еще в одной причине. Небольшой такой, но весомой. В какой-то момент Чан развеял его сомнения: — Я тоже об этом думал. Хенджин… — он задумался, подбирая слова. — В общем, у него есть сердце, а отсюда и… свои уязвимости. Его интересы, конечно, связаны с желанием унизить Сатура, тем самым возвысив себя, но… его мотивы личные гораздо чаще, чем кажется. Даже я понимаю не сразу, но этот… я раскусил сразу. Поэтому обвинять Хенджина в бесполезном желании стать звездой всех новостей наряду с Шин Хагюном Минхо не может. Желание точно не бесполезное. Пройдет время, все уляжется, а Хенджин обретет еще большую популярность в связи со своим решением, которое пока держат в секрете от общественности. И когда все случится, новоиспеченный любимец публики придет, перережет красную ленточку и завоюет еще больше сердец своей белоснежной улыбкой. Не иначе как принц, благодаря которому можно поверить в справедливость, доброту и чудо: хорошие люди помогли раскрыть ужасную правду о плохих преступниках. Только не стоит упоминать, что эти хорошие люди такие же преступники, и что их добрые дела — обычная конкуренция. Минхо от чего-то уверен, что даже если произойдет невозможное и все узнают правду, то у Хенджина останется еще много поклонников. Как бывают они у многих преступников, даже если они и вполовину не такие смазливые. Когда смотришь на красивое лицо, то о многом легко забыть. В том числе и о морали. Подумаешь, торговля наркотой, рекет, казино и проститутки, с кем не бывает? Идеальных людей не существует. — Ему предложили еще два контракта, — угрюмо протянул Чан, когда они курили на любимой морозной террасе ранним утром, когда только начало светать. Иногда получалось встретиться до работы, и такое начало дня Минхо любил всем сердцем. — Один с модным домом, другой — с ювелирным. — И как? — уточнил Минхо, сдерживая улыбку. Чан, недовольный Хенджином, всегда какой-то забавный и милый, будто плюшевый мишка. — Отказался, конечно. — Конечно? Вполне мог согласиться. Чан лишь замолчал, нахмурив брови еще сильнее: под стать тучам на свинцовом небе. Минхо нравилась такая ненастная погода. Почему-то в нее работается еще приятнее и даже уютнее. Ветер покалывает щеки, которые, скорее всего, покраснели так же, как и пальцы, державшие сигарету. Бодрит лучше кофе, и когда заходишь обратно в помещение, настроение поднимается. Минхо всегда так делал: выходил покурить в одних джинсах и свитере или водолазке, вот только с Чаном приходится стоять в куртке. Единственное, на что удалось договориться — расстегнуть молнию до груди. Все равно слишком тепло. Совсем не из-за куртки. — Мне казалось, вы так никогда не делаете. Я имею ввиду… настолько масштабный выход в свет. — Не делаем, — отрезал Чан. — Не то чтобы прям никогда, бывали редкие случаи, — он тяжело вздохнул, постукивая тлеющей сигаретой о перила. — Мне не нравится, что он решил засветиться. Лишнее внимание для нас вредно, и он это прекрасно знает. Но… я уже сделал все, что мог, — судя по голосу, тема явно наболела, и хотелось высказаться. Минхо стало интересно, как давно Чан держал это в себе, потому что успел заметил за ним такую привычку. Нужно будет либо постараться отучить, либо показать со временем, что ему можно рассказывать больше. — Хенджин хочет идти дальше, быть не просто преступником, а, как он выразился, иметь власть не только в тени. Минхо фыркнул. Прозвучало туманно. Как и положено, когда речь о Хенджине. — И что дальше? Пост в национальном собрании? Или в государственном совете? — Минхо уже подумывал, депутатом или министром чего был бы Хенджин, когда пришли мысль еще комичнее, из-за чего он прыснул. — Президент? Хотя нет, президентом будет невыгодно и неудобно, учитывая его маленькую тайну о синдикате. — Кто бы мне отчитывался, — Чан веселья Минхо не разделял. — Не думаю, что у его желаний есть потолок. Не знаю, с чего он это все придумал… может, на вечере насмотрелся. Не знаю, — снова тяжелый выдох вместе с дымом никотина. — Может, поколения меняются, и я слишком стар, чтобы понять, зачем это все смешивать. Очень хотелось поддержать Чана в его переживаниях, важность которых Минхо нисколько ни умалял. Но когда говорилось это настолько утомленным, глухим и чуть ли не загробным тоном о человеке, с которым было сразу понятно, что он как трудный подросток никого не будет слушать, то хотелось только рассмеяться. — У вас разница в пять лет, — улыбка в голос Минхо все равно прокралась. — Этого достаточно, — ответил Чан. Помолчал пару секунд и как бы невзначай добавил. — Тебе ли не знать. От внезапного выпада в его сторону брови Минхо взлетели вверх и он пошел в защиту: — Во-первых, я не такой старый, как ты… — Полтора года... — Во-вторых, — теперь уже широко улыбаясь, продолжил он. — Я думал, вы примерно один и тот же путь прошли, в одно время. — И да, и нет, — пожал плечами Чан. — Хенджина готовили совсем к другому, даже с самого начала у него было преимущество, занятия с малых лет. Я же… не стремился забраться высоко. Да, мне хотелось в будущем взять под свое крыло несколько ребят, но это максимум. А стал в итоге… вторым человеком в клане. — Никогда не знаешь, куда завернет жизнь, — изрек Минхо, думая о том, что и его путь оказался совсем не таким, как он планировал. — И ты отлично подходишь. Лучше тебя бы никто не справился. — Многих претендентов знаешь? — повернулся к нему Чан, приподняв уголки губ. — Нет, но мне и не нужно. Ты сам говорил, что я умный, так что я автоматически прав, — логическая цепочка, конечно, неверная. Но у Чана есть еще много дурных привычек: принижать свои силы, хотя так сразу про него и не скажешь — раскрывается только в близком общении. Но Минхо сказал то, что думал. В последнее время он много чего хорошего думает про Чана. На комплименты у него всегда одна реакция: мотнуть головой, увести взгляд и подавить улыбку. Такая реакция совсем не вписывалась в его амплуа преступника, его уверенность и решительность на людях. И на то, какой он в постели. Этим противоречием он нравился Минхо все больше и больше с каждым новым днем. С тех пор, как Минхо все для себя разъяснил по поводу планов Хенджина, его наконец-то отпустили тревожные видения о ярком свете прожекторов бездушном глазе камеры. Тревога осталась только по поводу пациентов. Даже вопрос собственной безопасности не так сильно страшил. Волнения и страхи, хоть и остаются частью жизни, но не такой всеобъемлющей, как раньше. И хотя тату до сих пор жжет, когда он видит острые концы звезды в отражении зеркала, на которых Чан задерживается чуть дольше, когда спускается поцелуями вниз, все же… Минхо тихо счастлив, несмотря на все трудности, которые есть сейчас и которые ожидают впереди. Раз скоро настанет тот день, когда Шин Хагюн ответит за свои деяния перед всей страной, то жизнь точно нельзя назвать плохой. Минхо и не подозревал, что когда-нибудь это случится. И теперь с удовольствием послушает Хенджина. — Но перед тем, как я начну… — говорит тот, доставая из внутреннего нагрудного кармана пиджака пачку сигарет. — В этом кабинете не курят, — отрезает Минхо. Хенджин не останавливается, уже открывая пачку. — А запах говорит об обратном. Ложь. У Минхо два диффузора с цитрусовыми маслами, чтобы перебить табак. Выйти из кабинета задача подчас нереализуемая: наткнешься на кучу людей с кучей вопросов, сигаретку выкурить в одиночестве не дают. — Правда? — Хенджин, слегка наклоняя корпус и не спуская с Минхо насмешливого взгляда, опускает руку вниз, открывая нижний ящик. — Тогда это, — поднимает стеклянную пепельницу на уровень груди, — случайно здесь оказалось. Токкэби подбросил. Я как докурю, сразу ее выкину, ты не переживай. Минхо поджимает губы, выражая своим лицом крайнюю степень недовольства. Но несерьезную, конечно, и Хенджин об этом знает. За это время находиться с ним в одном помещении, без Чана в виде костыля, стало легче. Сыграли регулярные встречи и то, что Хенджин… изменился. Неуловимо, но Минхо чувствует себя рядом с ним более расслабленно. Многие на месте Хенджина, возможно, слетели бы с катушек или стали бы слишком грубыми и жестокими. Но он как будто отпустил себя, став тем самым стабильнее. Если раньше Минхо рядом с ним чувствовал подвох, незримую тень опасности и фальши, то теперь эта тень стала гораздо короче и светлее. А может, Минхо просто привык. — Я удивлен, что ты не начал дымить еще до того, как я сюда зашел, — говорит он. — Тренирую силу воли, — говорит Хенджин с ухмылкой, а после вставляет сигарету в рот. Во-первых, Минхо ни разу не поверил в это жалкое оправдание. Во-вторых, на часах девять семнадцать — прошло семь минут. — Ненадолго же тебя хватило. Металлический звук открывшейся зажигалки — единственный ответ. Пламя поджигает белый кончик, и Хенджин глубоко затягивается, от чего его щеки проваливаются еще глубже. Минхо вытягивает руку вперед. Хенджин, поддразнивая, изгибает брови, но еще раз открывает ящик и, снова не глядя вниз, кидает Минхо его пачку. Которая, как и пепельница, была спрятана под бумагами и лежала на самом дне. — Кстати, все хотел сказать, — это правда, но Минхо добавляет в голос не сильно жалящего яда только из-за того, что Хенджин рылся в его ящиках. — При Чонине тебе лучше не курить. И не пить. Совсем не добавляя веса своим словам, Минхо поджигает сигарету и притягивает ее ко рту. Хенджин невозмутимо смотрит на него и, сделав затяжку и убрав руку с сигаретой от губ, добавляет со смешком: — И не дышать заодно. — Тоже можно, — активно кивает Минхо. — Но я серьезно, на самом деле. Не про дышать, а про… — приподнимает подбородок в сторону сигареты, которая слабо дымится в руке Хенджина. — Не стоит провоцировать ненужные мысли. Еще и не дышать, конечно, неплохой вариант, но Минхо смерть Хенджина сейчас точно не нужна. В худшем случае — сменится надсмотрщик. Еще с клиники попрут. В лучшем — новым господином станет Чан и тогда… на самом деле, не лучше. Вечно занят, куча ответственности, никакого времени на личную жизнь. У Хенджина получается только потому, что это Хенджин. И у него есть Чан. — Я уже говорил, — напоминает Минхо, сдуваясь до обычного тона. — Если тебе он правда важен, ты бы послушал меня и отправил его подальше от клана, в место, где спокойно и нет жестокости. И тогда… — И тогда он бы вернулся обратно. Или снова бы нашел, где обдолбаться. Минхо вздыхает. Только поэтому он не говорил об этом с Йенни. Ситуация слишком запутанная и скользкая. Спас бы его кто-то другой… но этого не произошло. Надо работать с тем, что имеется. — Ладно, — Минхо решает опустить бесполезную тему. — Вернемся к хорошим новостям. Так как там дела у моего любимого врача? — и расплывается в довольной кошачей ухмылке.

***

Мы составили список всех людей, которым мы навредили, и обрели готовность возместить им всем ущерб. Этот шаг терзал разум Чонина больше остальных. Шагов всего двенадцать, но каждый из них сложен, а общий путь складывается длинною в жизнь. Здорово, если бы это было чем-то вроде диеты: подавился правильной едой, привел себя в форму, а затем вернулся к привычному образу жизни. Но что с едой, что с зависимостью так не работает. Временные решения дают временный эффект. Это большая работа, и мы не можем выполнить ее сразу. Мы стали зависимыми не за один день, так что помни: тише едешь – дальше будешь. При этом у Чонина получилось стать зависимым практически за день. По крайней мере, так он подумал, когда впервые услышал эту фразу на собрании. Потом стало ясно: зависимость знала его гораздо раньше. Просто он не умел различать ее черты. Некоторые на собрании рассказывали, что уже родились в этой среде. И каждый, кто рассказывает, говорит это либо как оправдание, либо как обвинение, ведь у кого-то брат или сестра выросли и не упали в ее лапы. Получается, дело в них. Минхо сказал, что и те, кто не смог побороть влияние среды, и те, кто якобы смог, одинаковы. Зависимость бывает разная. Какая-то, например, трудоголизм, даже социально поощряется. В такие моменты Чонину кажется, что он попал в комнату без окон и дверей, где потолок и стены медленно сжимаются, и когда-нибудь его раздавят. В такие моменты хочется закричать. Куда-нибудь сбежать. И все же сейчас он мог сбежать. Спуститься по лестнице, вдохнуть ледяной воздух снаружи и раствориться в ночи. Он уже не раз так делал. Впрочем, сбежать прямо сейчас он может. Спуститься по лестнице на первый этаж, открыть дверь, приветствуя морозный воздух, и побежать. Приходя к этому дому, так он делал уже не раз. Пора решаться. Если тяжело, надо концентрироваться только на следующем шаге, не думая о тех, что будут дальше. Задача не из невероятных: постучать в квартиру. В ту, которая должна была стать его новым домом. Чонин набирает побольше воздуха в легкие и выдыхает. — Я не думаю, что они хотят меня видеть. Или слышать. — А ты не думай за других. — У Минхо та же болезнь, что и у Хенджина: умный совет на любой случай жизни, когда Чонин нуждается в другом. — Возьми и сделай, хотя бы для себя. Чтобы потом не жалеть. Тук-тук-тук. Три ровных, неспешных удара. И все же, какие-то они неуверенные? Или это кажется? Надо было предупредить Сынмина. Он не любит непрошенных гостей, а Чонин теперь не больше, чем старый знакомый, который не писал и не звонил два долгих месяца. Или… Сынмин может просто не открыть, потому что его нет дома или по какой-нибудь другой причине. Об этом Чонин задумался, как и положено, в последний момент — когда юркнул в подъезд, придержав тяжелую дверь после вышедшей девушки, и зашел в кабину лифта. Почему-то за те минуты, пока он топтался неподалеку, эта гениальная и очевидная мысль не возникла. Слишком занят был тем, чтобы репетировать речь и переставлять формулировки местами. Может, сегодня смысла в них не больше, чем в его попытке узнать, откуда Хенджин знает номер их новой квартиры. «Я же себя сейчас отговариваю», — мелькает в голове. И в этот самый момент темная дверь перед ним открывается. За ней — до боли знакомое лицо. Буквально до боли: в грудной клетке все так сжимается, что Чонин рефлекторно вдыхает поглубже, забирая внутрь прохладный воздуха лестничной клетки. Сынмин видел его в глазок и был готов, но темно-карие глаза все равно приоткрыты чуть больше, но всего на секунду. Затем его взгляд уходит в сторону, будто на выбеленной стене появилось что-то поинтереснее. Чонин сглатывает, чувствуя, как немеет язык, и сжимает ладони в кулак, чтобы совладать с собой. Перед ним привычный образ друга: черная футболка и того же цвета спортивные штаны, аккуратно подстриженные волосы — словно та самая первая страница из каталога причесок, который лежит на журнальном столике каждого салона. Друг выглядит также, как выглядел всегда: нейтральный вид, благодаря которому легко оставаться в тени. Так что он не изменился. И не должен был, конечно. Но почему-то Чонин расстраивается. Как будто ничего и не было, и он не пропадал эти два месяца. По крайней мере, на друге это никак не отразилось. Только поза его немного напряжена. А чего ты ждал? Ничего Чонин не ждал. Совсем ничего. Сынмин переводит взгляд обратно, на этот раз более твердый и осмысленный. Чонин моргает, как будто это поможет ему обрести такую же ясность. Ладно. Сынмин плох в этом также, как и он — об этом надо помнить, и не спешить с выводами. И если кто-то должен начать, то только Чонин. Речь он готовил три дня. Это если про ту, которую написана в телефоне — даже пытался ее заучить. Но были еще сотни слов, которые крутились в голове во время чистки зубов, за обедом или в кровати перед сном — в те моменты рутины, когда отвлечься было не на что. И теперь, когда они нужны, в голове пусто. Чонин поджимает пальцы рук, ногтями впиваясь в кожу ладони. На костяшках синяки, поэтому боль хорошо отрезвляет. Он не готов. Но если что и понял за эти дни, когда пытался, сбегая в последний момент: никогда и не будет. И чем больше тянет, тем тяжелее становится. Каким бы ни был исход, надо просто взять и сделать. В дверь он уже постучал, а Сынмин ее открыл — надо лишь сделать шаг. Вот только не покидает чувство, что дверь между ними все еще закрыта. Чонин никогда бы не подумал, что начать разговор с человеком, с которым общение всегда было таким же легким, как дыхание, вдруг станет астмой. И кто во всем этом виноват? Кто все испортил? Нет, не он. Как бы он, но не совсем. Это был одержимый Чонин — что-то инородное, что теперь всегда будет жить в нем. Минхо говорил, надо разделять себя и наркотик. Не брать вину, но при этом отвечать за последствия. Чонин должен все исправить. Даже если… он этого не хотел. Правда не хотел. Но сделал же. Поэтому и первый шаг должен сделать он. — Привет, — голос тонкий и хриплый. Сынмин слегка дергается, но прочищает горло и тихо отвечает: — Привет. И что дальше? Сделать три подхода берпи по двадцать раз сейчас было бы и то легче. А Чонин ненавидит берпи. Но делать их теперь приходится часто — в эти секунды он ненавидит не только берпи, но и Хенджина, несмотря на то, что заставляет их делать другой человек. Два месяца, а такое чувство, что два года. И нужно неловко спросить у давнего знакомого, с которым случайно пересекся на улице: как жизнь? И придумать, что в ответ сказать такого, что не будет слишком личным и долгим, но при этом не прозвучит грубо. Да нет, не как со старым знакомым. Как с человеком, которому в глаза смотреть сложно, а уж говорить — невозможно. Надо сказать честно. Маленькие шаги. Думай только о том, на что можешь повлиять. Чонин не может повлиять на то, как отреагирует Сынмин, но может сделать все, чтобы объясниться. И постараться принять любую реакцию. — Впустишь? — Чонин бы улыбнулся, если бы смог, а то звучит и, наверное, выглядит со стороны так, будто пришел не восстанавливать дружбу, а хоронить. — Хочу поговорить. Сынмин долго на него смотрит: смесь испуга и недоверия. Друг никогда так не смотрел. — Д-да, конечно, — кивает он, отступая в сторону и распахивая дверь шире. — Проходи. Чонин сглатывает вязкую слюну, но горло сжимается еще больше. Перешагнув порог, он закрывает за собой дверь. Пока он стаскивает куртку, Сынмин включает свет, проверяет замок и отходит на несколько шагов назад. На вешалке — его куртка, ниже обувница и полка для мелочей, на которой лежат только ключи. Повесив короткий пуховик и сняв ботинки, Чонин больше не может делать вид, что занят. Он поднимает взгляд. Сынмин сразу же поворачивается к нему спиной, шагая прямо по коридору, в сторону гостиной. Чонин следует за ним, краем глаза осматриваясь вокруг. Один раз он здесь уже был. Они всегда смотрят квартиру не только по фото, но и вживую, ведь сюрпризы могут поджидать разные: от тараканов до протекающих труб, и неважно, насколько дорогая квартира. Чонин помнил, что стены здесь светлые, а комнаты достаточно просторные, чтобы в них уместилась не только кровать со шкафом, но и длинный рабочий стол — обязательное условие. Теперь же пространство кажется ужасно маленьким, а стены давят. Может, Чонин привык к размаху квартиры Хенджина. К хорошему быстро привыкаешь. Чонин успевает бросить взгляд на кухню. Кажется, он отвлек Сынмина от его перекуса клубникой с орехами, если судить по еде на столе. В остальном же, все разложено, и даже немного прибрано. Только грязная сковорода по обыкновению на плите, а не в раковине — Сынмин помоет ее, когда снова понадобится. Язык чешется от желания прокомментировать, но Чонин сдерживается. Это уже не его дело. Остальные двери закрыты, отчего мучает вопрос: что сейчас с комнатой, которая должна была быть его? В ней что-то есть, кроме коробок? Чонин не намерен их забирать в ближайшее время, но… кажется, придется. Просто пока хочется оставить себе иллюзию, что он может сюда вернуться в ближайшее время — несмотря на то, что все кажется чужим. На просмотре было и то приятнее. В гостиной все осталось почти таким же, каким он запомнил: темно-серый диван, журнальный столик, стеллаж и небольшой шкаф. Даже есть какие-то вещи, комната на удивление не пустая, а на диване разбросаны подушки — кто-то пользовался Чонин тихо вздыхает, а сердце бьется быстрее обычного. Ощущения… странные. Наверное, потому что его привели в гостиную. Ну, хотя бы пригодилась. Минхо здесь уже точно не будет, так что… Сынмин, будто немного мнется, устраивается на одном конце дивана, все еще избегая взгляда в его сторону. Чонин занимает противоположный край, едва касаясь мягкого сиденья. Пальцы, проходящиеся по мочке уха, холодные, а все остальное тело горит. Тем не менее, толстовку снимать он не будет. Неловкость, видимо, села третьей на оставшееся свободное место — между ними. Чонин не знает, что с ней сделать. Сынмин смотрит в сторону, будто его здесь нет, поэтому взгляд Чонина тоже утыкается в стену. Надо хоть что-то сказать. Разбить лед, а дальше все наладится. Наверное, лучше начать с чего-то нейтрального и безопасного. — Хорошая квартира, — негромко и при этом все равно натянуто говорит Чонин. — И… район тоже неплохой, все нужное рядом. Как будто они с Сынмином не изучали ее до съема и не приезжали на показ. Но это правда: место действительно хорошее. Скорее всего, Сынмину понравилось жить одному. Он любит тишину, довольно закрытый и спокойный, но всю жизнь делил с кем-то сначала комнату, а затем и квартиру. А тут первый глоток свободы, и он мог понять, что… Стоп. Сейчас не время для таких мыслей. — Да, — Сынмин опускает взгляд на стеклянный журнальный столик и складывает руки на груди. Пару секунд, и он добавляет. — Мне очень понравилась раменная здесь неподалеку — буквально пять минут пешком. Почти каждый день захожу. По меркам этой ситуации, Сынмин сказал очень много слов. Может, стратегия с нейтральной темой работает. Чонин спешит добавить, пока эта пауза снова не появилась: — Ты про ту, с сине-зеленой вывеской? — уточняет он, стараясь звучать непринужденно. Сынмин кивает. — Да, мне тоже понравилось. Этот рамен не смог испортить даже горький привкус мыслей. Ты хотя бы попытался, в следующий раз точно зайдешь. И не просто зайдешь, а постучишь в дверь, и тебе ее откроют. Сынмин поворачивается в его сторону, удивленно приподнимая брови: — Ты был там? Когда? Вот черт. Не подумал. Хорошо хоть в те три раза, что Чонин там обедал, они не пересеклись. — Давно когда-то, — тянет Чонин задумчиво напускным тоном, защипывая мочку уха. — Уже и не помню. Контролировать свою речь рядом с Сынмином — это что-то новое. Друг кивает, принимая ответ, но его взгляд становится немного рассеянным. О чем-то думает или расстроился? Чонин не уверен, но все равно внутренне сжимается. Если они продолжат ходить вокруг до около, делая вид, что более важной и насущной темы для разговора нет, то Чонин сотрет эмаль с зубов. Наверное, дальше надо как с пластырем: сорвать одним движением. Конечно, Сынмин, который сидит полу боком и постоянно смотрит в сторону, не помогает. Хотелось бы, чтобы было какое-то волшебное слово, которое помогло бы все вернуть. Но банальное «прости» в этот раз не справится. Чонин сейчас согласился бы даже на объятия. Честно говоря, обнять друга самому немного хочется. Слова не всегда способны передать все оттенки чувств. — Это неважно, — решительно начинает Чонин. — Я не о забегаловке или квартире хотел поговорить… хотя здесь правда здорово! — лепечет он, то уже готовый что-то сказать, то сворачивающий в сторону. Слова просто разлетаются в воздухе, не находя точки опоры. — Я уверен, пентхаус не хуже, — вдруг вставляет Сынмин. Тихо, но достаточно громко, чтобы услышать. Чонин перестает дышать. Грудная клетка сжимается, и пальцы, теребивший край толстовки, останавливаются. Все вокруг словно останавливается, стекленеет вместе с его сердцем. Но уже через секунду все оживает из-за накатившей волны паники. Это… то, как о нем думает Сынмин? Все это время он думал так? И вообще, откуда он знает, где жил Чонин? Мысли пульсируют в висках, смешиваясь с дробью сердцебиения. Сначала надо глубоко вдохнуть, чтобы справиться с помутнением. Пауза. Раз, два, три, четыре. И медленный выдох на те же четыре счета. — Без тебя… хуже, — выдавливает Чонин. Чувствуя, как шея и лицо краснеют, он сразу же опускает взгляд на слегка трясущиеся руки и закусывает щеку. Может, теперь Сынмин слишком зол. Настолько, что ему все равно — Чонин тянул слишком долго. Да и как ему не быть злым? Оправдаться скудным «не было времени» Чонин не может. Конечно, время было. Просто Чонин каждый раз выбирал другое. И, возможно, таким образом дотянул все до точки невозврата. Может, Сынмин и правда понял, что ему лучше одному. Друг справится с любой трудностью, какой бы они ни была. Он не такой… зависимый. Как от веществ, так и от других людей. А вот Чонин уже признал, что нуждается. И от этого чувствует себя хронически проигравшим. Тишина удушает. Чонин аккуратно смотрит на Сынмина, стараясь прочитать его чувства, хоть что-то в лице, но друг отвернулся — выдают хоть что-то только напряженная челюсть и пальцы, который впились в колени и смяли ткань штанов. В остальном же он словно статуя: молчит и не шевелится. Чонин тоже не может пошевелиться — в его случае, парализует паника. Думал ли он о том, что это будет их последний разговор? Конечно, и не раз. Но если в итоге это действительно так… тогда выбора нет. Неважно, хочет Сынмин слушать его оправдания или нет, Чонин обязан, иначе это будет преследовать всю жизнь, прокрадываясь даже в самые радостные моменты. Так что Чонин сглатывает и делает шаг в пропасть: — Мини, — голос сразу ломается, поэтому он прочищает горло, прежде чем продолжить. — Я пришел, чтобы извиниться. Прости, я был плохим другом, — тихо и по-детски, но Чонин решает сказать искренне, как думает. Может, именно ребенком он себя сейчас и чувствует. Хотя позже Минхо назовет это взрослым поступком. — Мне правда очень и очень жаль. Прости, что не писал тебе все это время. Прости, что подвел и… что накричал тогда в машине. Я не должен был, но я это сделал. И мне очень стыдно, что так получилось. Сначала кажется, что трясутся только руки, потому что смотрит Чонин только на них, но затем понимает, что мелко потряхивает не руки, а его всего. Слезы уже подступают, размывая картинку и блокируя голос. Сжимая пальцы, Чонин стирает слезы, побежавшие из уголков глаз. Хотелось бы, чтобы все обиды и недопонимания стирались так же быстро и легко, всего лишь одним движением. Сынмин не издал ни звука, но пока Чонин не договорит, то поворачиваться к нему не будет. Поэтому он тихо всхлипывает и откашливается, чтобы выровнять голос и продолжить: — Я знаю, что это не оправдание, но… мне было очень плохо. Очень. Я не доверял сам себе, поэтому не писал и не звонил, чтобы не сделать еще хуже. Ждал, когда станет легче, да и… извиняться по телефону как-то глупо, — нос морщится от одной мысли. — И я хотел тебя увидеть, — тверже говорит Чонин. — Очень хотел. Я… я скучал по тебе, — завершает он так же тихо, как и начинал. Прозвучало при этом гораздо увереннее. — Я… тоже по тебе скучал, — на одном коротком дыхании отвечает Сынмин. Промаргиваясь, чтобы заострить поплывшее зрение, Чонин с робостью в сердце поднимает на него взгляд. А друг такой же: с влажными и покрасневшими глазами. Потом Чонин не вспомнит, кто поднялся и потянулся первым. Но что он запомнит навсегда, так это тепло объятий, которые сделали их с Сынмином словно единым целым: так сильно они прижимались друг к другу. Объятия с детства казались ужасно неловким процессом, который лучше избегать. С другом они в этом плане похожи, поэтому обнимались… можно сосчитать по пальцам одной руки. В этот раз — никакой неловкости. Чонин обеими руками крепко прижимает к себе Сынмина и не думает отпускать в ближайшие минуты. — Не знаю, зачем ты так оправдывался, — куда-то ему в лопатку бормочет друг. — Я же все понимаю и в извинениях не нуждаюсь. А насчет твоей мамы… — Не нужно. Последнее напряжение уходит из мышц Чонина, и он еще сильнее обмякает в объятиях. Очень мило со стороны Сынмина так успокоить его, но извинения здесь были необходимы. Не тот случай, когда можно промолчать и сделать вид, что ничего не было. Так что комментировать эту часть нет смысла. — Говоришь, зачем я оправдывался? — отзывается он приглушенно из-за того, что одна щека расплющена на плече друга. — Может, потому что ты выглядел так, что я сейчас чуть инфаркт не схватил? — И как же я выглядел? — в голосе Сынмина слышится легкий смех. — Я так и не понял. То ли злишься, то ли тебе уже плевать, — Чонин утыкается в ткань его футболки еще сильнее. — Ни то, ни другое, — мягко заверяет Сынмин. — Просто… не знаю. Все эти выяснения отношений — не моя сильная сторона. — И не моя, — Чонин слабо усмехается, чуть отворачивая голову, чтобы вздохнуть свободнее. — Но у тебя отлично получилось. Я бы так не смог. Чонин слегка мотает головой. Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он подается назад, чтобы заглянуть в глаза Сынмину. Тот понимает намек, и объятия приходится разрушить. Одну руку Чонин на спинку дивана, а второй несильно сжимает плечо Сынмина. — Ты правда не злишься? — спрашивает он, пристально всматриваясь в его мимику. — Скажи честно, я все пойму. — Правда, — мягко, но уверенно отвечает Сынмин. — Не знаю, что ты там себе надумал, но я не ребенок и знаю, что такое наркотики. Глубоко выдыхая, Чонин уводит взгляд в сторону и кивает. Нужно еще самого себя убедить. — Ладно. Хорошо. А затем резко обнимает Сынмина. Снова утыкается щекой ему в плечо, но на этот раз чтобы скрыть широкую улыбку на лице. Когда он прижимается к другу так близко, то кажется, что, так они по крупице восполняют утраченное время. — Я очень рад, что тебе лучше, — шепчет Сынмин. — Ты молодец. А я рад, что я тебя не потерял. Теперь, когда волнение и паника ушли, его вдруг озаряет: возможно, Сынмин боялся того же. Чувствуя, как его переполняет тепло, Чонин нехотя разжимает объятия, немного отодвигаясь назад. Есть еще кое-что, что ему нужно сказать. Точнее, спросить: — У тебя есть свободное время? Не сейчас, но… в ближайшие дни? Я хотел сходить куда-нибудь. Они редко куда-то выбирались вместе: когда видишь другого каждый день, то необходимость отпадает, тем более, Сынмин все это не любит. Но Чонин почему-то хочет, чтобы они вышли куда-нибудь вместе, хоть в раменную за углом — если друг не будет сильно против, конечно. Сынмин сводит брови на переносице, задумываясь: — Я свободен завтра, послезавтра и в целом… в любой день. Пока сижу без дел, — он пожимает плечами. — Так, развлекаю себя, но ничего серьезно. Так Чонин и поверил. — Например? — спрашивает он, подозрительно прищурившись. — Например, слежу за новостями, — приподнимает брови Сынмин. — Я тоже завтра свободен, — быстро отвечает Чонин. Плевать на расписание, один день можно подвинуть, а с недовольными его решением он договорится. — Тогда завтра? — Договорились, — соглашается Сынмин с полуулыбкой. Чонин знает, что с него еще спросят, но на сегодня хватит. — Ты решил отрастить волосы? Чонин проходится рукой по все еще непривычно длинным волосам. — Некогда было постричься. Конечно, время было. Чонин собирался, но Хенджин сказал, что так ему нравится больше: удобнее оттягивать. Не то чтобы Чонин делает то, что удобно и нравится Хенджину, но так уж вышло, что в этом вопросе их вкусы совпали. У длины есть некоторые плюсы, от которых он пока не хочет отказываться. Когда-нибудь пострижется. Обязательно также внезапно, как Хенджин. Маленькая месть за расстройство душевного равновесия. — На самом деле, ты хорошо выглядишь, — слова Сынмина согревали словно мягкий плед. — Я ожидал увидеть… — Полудохлого доходягу с синюшными кругами под глазами? — прыскает Чонин. — Какое-то время я так и выглядел, — сейчас он может сказать это с легкой улыбкой на лице, словно речь идет о давно зажившем шраме, хоть это и притворство. — А потом хозяин пентхауса поставил свои условия. — Условия? — удивляется Сынмин, округляя глаза — И ты согласился? — шутливый упрек, смешанный с легким скепсисом во взгляде. — Нет-нет, — сразу же отрицает Чонин, мотая головой. — Там немного сложнее. Сегодня он не собирался рассказывать о планах на ближайшее будущее. Из новостей Сынмин уже знает про психушку, да и Хенджин обмолвился, что будет не против дать ему работу, но надо разбираться постепенно... и все же, что-то рассказать прямо сейчас Чонин может. — Дело в том, что… Его слова прерывает громкий звонок в дверь. — Ты кого-то ждешь? — спрашивает Чонин, резко выпрямляясь от неожиданности и легкого испуга. Какие гости могут быть у Сынмина, помимо него? — Это Джисон. Джисон?! Какой еще Джисон? Ущипнуть бы себя сейчас, чтобы убедиться, что это не сон, в котором он наконец-то решился поговорить и в итоге все прошло гладко. Потому что приятный сон резко повернул в сторону кошмара. Чонин выбрал первым Сынмина не просто так. С ним легче, а масштаб проблемы в разы меньше. Несмотря на это, несколько дней пришлось ходить кругами, потому что сомнения перевешивали, убивая всю решимость. А Джисон… даже думать страшно. От одной мысли хочется закрыть руками лицо, которое сгорает в пламени стыда и вины. Смысл всей этой программы том, что двигаться надо постепенно и маленькими шагами — только так решаются задачи, которые кажутся неподъемными. Но прийти сюда и поговорить с Сынмином — ни хрена не маленький шаг. При этом Чонин справился. Значит, на сегодня с шагами, точнее, с подвигами он закончил. Никаких Джисонов. — Он же не будет сюда заходить, да? — с надеждой интересуется Чонин. Не дожидаясь ответа, он продолжает. — Тогда я подожду тут, пока ты… — Он зайдет. Сынмин сказал об этом так, как говорят о том, что утром солнце восходит, а вечером — заходит. Такое же естественное событие, как и Джисон, который заходит в гости. — Зачем?! — голос взлетает выше, чем Чонин ожидал. — Мы… иногда общаемся, — отвечает Сынмин, разглядывая его с подозрением. — Сидим на кухне и все такое. Он писал вчера, что зайдет. А ты… еще не говорил с ним? — он как будто удивлен. Но кто действительно удивлен, так это Чонин, у которого, еще чуть-чуть, и глаза выпадут из глазниц — так широко он их редко распахивает. Только-только успокоился и выдохнул, когда его снова решили толкнуть в пропасть. И кто? Лучший друг! — Нет, еще не говорил, — жалобно отвечает он, намеренно вкладывая в голос жалобные нотки. В дверь снова звонят. В неприятности этот звук сейчас может посоревноваться с будильником. — Значит, пора, — Сынмин непреклонен. Никакой жалости в голосе, только решимость. Одолжил бы он ее Чонину, у которого по груди расползается холодная паника. — Нет! — Да-да. Не волнуйся, он на тебя не злится, — лично для Чонина прозвучало совсем неубедительно. — Конечно, злится! Тебе-то откуда знать? — Поверь, я знаю, — кивает Сынмин, который явно не сомневается в своих словах. А что вообще происходит? Это месть? Они вдвоем это придумали? — Тебе могли наврать. Нет-нет, я не могу, — Чонин мотает головой и утыкается ей в колени. Под ребрами все скребется. А Джисон снова звонит. Еще что-то крикнул, но Чонин не разобрал — сразу прикрыл уши рукам.. Теплая ладонь ложится ему между лопаток: — Йенни, я в тебя верю, — подбадривает Сынмин. — Давай-давай, — поторапливает он, мягко подталкивая, чтобы Чонин поднялся. Друг сказал, что не злится, и при этом в пасть зверя готов бросить без раздумий. О чем-то это, да говорит. Все еще отчасти не веря, что за дверью стоит Джисон, Чонин плетется обратно в прихожую. Ну, как проходит. Сынмин, словно опасается, что он куда-то убежит (единственный вариант — окно, но высокий этаж не располагает, а так Чонин бы даже задумался) и поэтому упирается ладонью между его лопатками, почти незаметно подталкивая вперед. Когда до двери остается всего ничего, Сынмин двумя быстрыми, отработанными движениями распахивает ее. Так резко, что Чонин успевает лишь моргнуть, а затем ощутить мягкий и настойчивый толчок в спину. Не так сильно, чтобы потерять равновесие, но достаточно, чтобы не было возможно притормозить или развернуться обратно. Один шаг — и он снова за порогом. Джисон успел отскочить, чтобы они не столкнулись. Наверное, Сынмин планировал опустить прелюдия, и сразу воззвать к исцеляющей силе дружеских объятий. Чонин едва поднимает голову и тут же ловит взгляд Джисона, у которого глаза круглые, словно два блюдца, в которых плещется ошеломление. Дверь позади хлопает с глухим звуком, который отдается аж в висках. Путь назад отрезан. Если Сынмин так уверен, что Джисон не злится, то почему столь спешно вытолкнул его наружу? Мог бы и внутрь пригласить… однако Чонин благодарен за эту резкость. Они с Сынмином хорошо друг друга знают. — Оставь нас одних, — полуоборачиваясь, хрипловато просит Чонин у закрытой двери. Намеренно громко топая, Сынмин дает понять, что уходит. Наверное, уходит — звук слишком демонстративный. Впрочем, неважно. Чонину ничего не остается, кроме как поверить. Лучше сосредоточиться на другом. И полностью обернуться к Джисону, с лица которого шок до сих пор не сошел — словно маска или карикатура, настолько яркая и при этом неподвижная мимика. Как и с Сынмином, Чонин не может отметить разительных изменений. У Джисона те же мягкие кудри, заправленные за уши, круглые щеки, которые прекрасно обманут незнакомца, и глаза, которые кажутся открытой книгой. И все еще Чонин не обманывается этим немного неряшливым образом старшеклассника. Джисон в черной кепке, которая прикрывает часть лба, в расстегнутом светлом пуховике, сияющем на тусклом свету подъезда как серебро, в темных узких штанах и тяжелых ботинках — если и старшеклассник, то из банды тех, с кем каждый хочет хоть раз пересечься. Так странно. Чонин безумно рад его видеть, но радость эта такая колючая как шипы и острая как кинжал, словно в сердце разрастаются розы, но их стебли пронзают грудь. Как будто он в морозную ночь вышел на улицу в одной футболке и шортах. В подъезде и правда немного прохладно, а он вышел без куртки, но сейчас это пустяки. То, что могут услышать соседи — уже не совсем, но если выбирать между теплотой квартиры, к которой прилагается Сынмин, и прохладой подъезда, которая хотя бы отрезвляет разум… К разговору с Сынмином Чонин готовился непрестанно, мысленно репетировал и выстраивал канву диалога, который в итоге обвалился, как карточный домик, когда друг открыл дверь. Несмотря на то, что его планы не пригодились, а назойливые мысли не помогли, они хотя бы… были. Потому что про ситуацию с Джисоном и думать не хотелось. Только спрятаться, словно лисичка в свою нору. Так Чонин и поступил, оправдывая себя тем, что сначала решит с одним другом, а потом со вторым. Чонвон много раз говорил, что у Бога великолепное чувство юмора — насчет единого высшего существа Чонин не знает, но что-то над ним точно решило посмеяться. Видимо, придется просто сказать все, что есть на сердце. Конечно, нифига это не просто. Чонин, честно говоря, не привык настолько прямо, не увиливая и не смягчая углы, прокладывать связь между своими чувствами и словами. Но что поделаешь? Искренность в лоб сработала с Сынмином, может, и тут что-то выйдет. — Привет, — говорит он. Голос ровный и твердый, уже неплохо. Джисон все еще таращится, но теперь так, будто Чонин на него пистолет навел: смесь изумления и паники. Чего он боится? Чонин был настолько плох в последнюю их встречу?… — Привет, — сипло отзывается он спустя недолгую паузу. Как будто мелким током шибануло, но Чонин вида не подает. Ладно. Поводов к прелюдии на лестничной клетке нет, да и вид Джисона не располагает к тому, чтобы проложить соломку ненавязчивой беседы, а затем перейти к сути. Придется делать на сухую. — Джи… сон, — запинается Чонин, не понимая, может ли обращаться к другу как к другу или лучше сделать все более серьезным. Первая попытка провалена, но хотя бы начал. Чонин сглатывает. Вдруг не зная куда деть ладони (и самого себя) он неловко цепляется большими пальцами за карманы джинсов. Тихо выдыхая, делает вторую попытку: — Я… — Йенни, не нужно, — сразу же прерывает Джисон, Судя по нахмурившемуся лицу, ему стало только хуже. Первичный шок прошел, но паника не улеглась. Если Сынмин был похож на мраморную статую, то Джисон как будто сейчас заплачет — что в сто раз хуже. Потому что Чонин тогда тоже заплачет, и тогда никаких слов выдавить из себя не получится. — Не нужно? — тонким голосом спрашивает он, поведя плечами от холода. Или не совсем от холода. — Ты… что ты имеешь ввиду? Почему не нужно? Джисон давно для себя сделал выводы и не хочет его выслушивать? Чонин надеется, что его паника не так явно отражается в глазах. Ему надо выглядеть собранным, уверенным и сильным, даже если он сейчас полная противоположность этим качествам. — Я имею ввиду, не нужно ничего объяснять, — Джисон всегда отличался скоростью речью, но на этот раз его лепетание не звучит как привычная манера. Тем более, глаза увел в сторону. — Да, было немного неприятно в моменте, но это уже в прошлом, я-я же все понимаю, — на секунду выдавливает неубедительную улыбку. — И я уже давно все забыл, — кивает он больше сам себе. — Так что давай не будем, не хочу об этом вспоминать… Ранее робеющий, теперь Чонин возмущен. Почему Джисон избегает разговора? Почему хочет все замять? Так быть не должно. Казалось бы, прекрасная возможность и нужно соглашаться, но… это же неправильно. И Джисон как никто должен это понимать. Это же он всегда найдет нужное слово, он сделал разговоры своим делом. Джисон обтекаемый, как вода, и поэтому с ним практически невозможно поссориться. Это не значит, что он будет услужливым или не выскажет свое мнение, если оно не совпадает с твоим, но сделает это так, что никогда не подумаешь, что это оскорбление. Так что ссор или обид у них раньше не возникало, поэтому здесь знать наверняка нельзя. Может, Джисон хорош в том, чтобы не создавать конфликт, но не так силен в том, чтобы разруливать его последствия? Чонин все равно сомневается, что дело в этом. Но в чем тогда? Догадок нет. — Я имею ввиду… — добавляет Джисон, когда Чонин не отвечает какое-то время. — Я понимаю, что тебе сложно, так что ты не должен… Как будто они поменялись местами. Но эта новая роль, на удивление, прибавляет достаточно сил, чтобы негромко прервать друга: — Мне сложно. Но еще сложнее будет промолчать и никогда об этом не заговорить, — Чонин даже не представляет, как можно здесь сделать вид, что ничего страшного не случилось, и идти дальше. Странный Джисон. — Поэтому я бы очень хотел сказать. А ты… не хочешь, да? Не хочешь слушать меня? — нахмурившись, Чонин непрерывно смотрит на друга, который все еще активно избегает зрительного контакта. — Дело не в этом, я просто… — Джисон пожимает плечами, но это движение почти полностью съедается объемами его куртки. — Мы можем опустить это. Правда, это не обязательно. Будем взрослыми. Я же все понимаю, и ты не первый, кого я видел в таком состоянии… Снисходительность Джисона внезапно злит. — Не относись ко мне как к прокаженному или немощному, я не такой. Джисон сразу же поворачивает голову к нему, заглядывая прямо в глаза: — Я… — Знаю, ты так не думаешь, — мягче говорит Чонин. Он сам не понимает, что им завладело, но раз помогает быть смелее, то только приветствует. — И все же. Я бы хотел извиниться за все, что сказал тебе тогда. Они с Джисоном выдыхают одновременно. Друг теперь глядит на него исподлобья, его брови сошлись на переносице, а в глазах появился странный блеск. Чонин продолжает: — Прости, я не помню точно, что именно сказал, поэтому даже не знаю, за что конкретно извиняюсь. Но я помню суть и… все эти крики… Хотелось бы их забыть, но так будет неправильно, особенно по отношению к Джисону. Какие-то моменты особенно важно помнить — чтобы никогда не повторить. — В любом случае, мне очень жаль, что это случилось, — в последний момент Чонин справляется с голосом, который грозил надломиться. Но взгляд уводит, больше не выдерживая. — Мне жаль, что ты услышал то, что услышал. Как бы банально ни звучало, я не имел этого ввиду. Хотя я понимаю, что сказанного не вернуть и будет не очень оправдываться тем своим состоянием, но… я был немного сам не свой, понимаешь? — спрашивает он скорее у бетонной стены, нежели у Джисона, который молчит. Друг вроде как сказал, что понимает, но он прям понимает-понимает? Или это так, фигура речи? Слова и мысли Чонина начинают заплетаться, наслаиваться одна на другую, и он возвращается в свое стандартное состояние потерянности и неопределенности. Джисон все еще молчит, а значит, надо продолжить, несмотря на то, что горло уже невыносимо сжимается, а слезы, которые он недавно пролил, видимо, не успели хорошо высохнуть… — Может, несмотря на все это… — набираясь смелости, Чонин робко переводит взгляд на Джисона, по лицу которого однозначного вывода сделать не может, но спрашивает с нескрываемой надеждой: — Мы все еще друзья? Я бы… очень этого хотел, и… — Ну, все, хватит. Иди сюда. В два стремительных шага Джисон сокращает расстояние между ними и чуть ли не набрасывается с объятиями. Вместе с другом Чонина обхватывает гладкий полиэстер, который немного холодит открытую шею и подбородок. Чонин немедленно обнимает Джисона в ответ. Цепляется словно за спасательный круг в бушующем море. Но если что и бушует сейчас, то только его эмоции, который все же проливаются слезами. А вместе с влагой, покидающей его глаза, уходят все переживания и сомнения, уступая место самому счастливому облегчению. Грудная клетка сдавливается, но боль в этот раз совсем иная. Чонин прикрывает глаза, обостряя чувство прикосновения. — Что за чушь про друзей? — спрашивает Джисон. Голос приглушенный из-за их положения, но тон твердый. — Ты ни секунды не переставал быть моим другом. Я так за тебя переживал… — Прости, что заставил беспокоиться, — шепчет Чонин, едва шевеля губами. — Беспокойства за близких — часть сделки с любовью, что тут поделаешь, — шмыгая носом, вздыхает Джисон. И в этом вздохе есть что-то хрустально хрупкое. Друг слегка похлопывает по спине, а затем сжимает его еще крепче. Чонин повторяет за ним. Объятия иногда не так плохи, как обычно кажется. Они стоят так ещё какое-то время, а затем отпускают друг друга. Чонин спешит вытереть рукавом толстовки влагу со щек и из уголков глаз. Отступая на шаг, Джисон делает то же самое с помощью куртки. — Получается, вы с Мини уже поговорили? — спрашивает он. — Все хорошо? Мини? Значит, они действительно виделись, и не редко. По крайней мере, не так редко, как раньше — раз в год в лучшем случае. Чонин рад за друзей. Рад, что они были друг у друга, когда его не было рядом. — Да, теперь всё в порядке, — он кивает для пущей убедительности. — Мы решили сходить куда-нибудь завтра, хочешь с нами? — уголки губ тянутся в улыбке. Джисон улыбается в ответ, но эта улыбка больше похожа на хитрую ухмылку: — Чего ждать? Мы все уже здесь. Предлагаю сходить куда-нибудь прямо сейчас, — он поднимает взгляд и хмурит брови, делая вид, что задумался. — Например, вот в эту квартиру на кухню, — и указывает подбородком на дверь позади Чонина. Усок убьет его за пропуск вечерней стрельбы, но Чонин как-нибудь договорится. Выбирая между тренером и друзьями, вторые будут пострашнее, если он сейчас откажет.