Wires

Hey Lord, You know I'm tryin' It's all I got, is this enough? Hey Lord, I wanna stay

Hey Lord, You know I'm fighting Hey Lord, You know I'll find it I don't know when or how today

Hey Lord, I'm on my way

***

Лифт плавно опускается, двери медленно открываются, и Чонин выходит из зеркальной кабинки в длинный серый коридор. Не такой уж и длинный, на самом деле. Так казалось в первый и второй раз, но это нормально: поначалу все видится не тем, чем является. И дорога кажется более длинной, когда ты по ней ни разу не ступал. Чонин же ступает сюда далеко не в первый и даже не в десятый раз. Сейчас он пройдет по прямой, завернет направо, дойдет до тупика и откроет последнюю дверь. Дорога настолько привычная, что вокруг ничего не замечаешь. Да и смотреть тут не на что: невзрачный коридор с такими же серыми, но чуть более светлыми дверями, расположенными на приличном расстоянии друг от друга. Чонин знает, что за ними происходит, но, благодаря хорошей звукоизоляции, ничего не слышно. Холод цокольного этажа слегка царапает лицо и пальцы, несмотря на толстовку. За дверьми тепла тоже не будет, но ничего страшного. Скоро он разогреется и прохладный воздух, наоборот, станет спасением. После поворота вправо нужная дверь появляется в поле зрения. В груди теплеет, но лишь фантомно, от предвкушения. Уголки губ совсем слегка приподнимаются. Вчера Усок пообещал, что сегодня они будут только драться и упражнения будут только для разогрева на десять минут. — Пора приблизиться к границам реальности и выйти из тренировочного режима. Сказал он это с какой-то ужасно довольной улыбкой. Не то чтобы смущает, но улыбки у тренера всего две: легкая, когда у Чонина что-то особенно здорово получается, и как раз коварно-довольная, когда Усок собирается сделать то, что понравится ему. Понравится ли Чонину? Это уже неважно — узнает в процессе. Однако Чонин, зная природу сегодняшнего занятия, не боится, а предвкушает что-то интересное. В любом случае, ничего страшного в стенах тренировочного зала случится не может. Ведь с человеком, с которым видишься практически каждый день уже почти полтора месяца, доверие крепчает не по дням, а по часам. Тем более, когда совместных часов в этих каждодневных встречах не два и не три, а больше. Когда тренер то ли экзорцист под прикрытием, который упражнениями пытается выгнать из тебя бесов, то ли наставник, который хочет, чтобы у тебя все получилось. Пен Усок хорошо умеет сочетать в себе ангельские и демонические повадки. Отчасти благодаря этому балансу интерес, как и желание возвращаться, не гаснет. Иногда, конечно, вылезать из теплой кровати ранним утром кажется преступлением против самого себя. Однако Чонин за последние месяцы так часто преступал рамки своих же законов, что уже и не считает. Одним больше, одним меньше… так, наверное, думать не стоит. Но уже все равно. Хорошо хоть, что Усок его предупредил. На сегодня. Чонин успел морально подготовиться, а для него это важный элемент успеха. Спонтанность — не его конек, было понятно уже с детства. Быстро среагировать по ситуации он, конечно, научился — столько опыта было, когда планы операций рушились — но это не то же самое, что настроить себя наперед. Дойдя до двери, Чонин глубоко выдыхает. Настраиваться на проигрыш все равно что создавать самосбывающееся пророчество, но драться против тренера, который выше на голову буквально и фигурально? И который не будет больше поддаваться, чтобы научить? Если и готовить себя, то только к синякам. Но Чонин все же надеется выиграть. Хотя бы один раз — этого будет достаточно. Не зря же он не спал, пытаясь придумать отвлекающие маневры. Нажимая на горизонтальную широкую ручку, Чонин открывает дверь и поднимает взгляд, готовясь поприветствовать тренера. Однако взгляд встречается не с ним. А с тем, кого здесь никогда не было и быть не должно. Посреди той части зала, которая в сплошь устлана матами, стоит Хенджин. Руки на груди, легкая ухмылка на лице, а ожидающий взгляд — на Чонине. Который так и застрял в проходе, изумленный таким поворотом событий. Видеть Хенджина в последнее время — изумляться в первые пару секунд. Одна из причин: Чонин никак не может привыкнуть к его новой прическе, все еще горюя по старой. И ничего поделать с собой не может. Волосы темные, а не светлые. Более того, короткие. Не под ноль, но плеч коснутся не скоро. Хотя за месяц успели немного отрасти, но в сравнении с прошлым… Избитая истина: ценишь, только когда потеряешь. Так и Чонин: и подумать не мог, насколько для его внутреннего спокойствия важна прическа Хенджина, пока она не изменилась. Поистине черный день в жизни. И настиг он, как это бывает, нежданно и негаданно. В самый обычный поздний вечер, когда Хенджин вернулся, выполнив свои обычные мафиозные дела, и зашел в спальню. — Ты… перекрасился, — выдавил из себя Чонин, лежа под теплым одеялом и думая только о том, что крепатура завтра будет еще хуже. Но это было только второе занятие, и тело вскоре… смирилось. — Наблюдательности тебе не занимать, — ухмыльнувшись, ответил Хенджин и зашел в гардеробную: комната внутри комнаты. Какая-то одежда Чонина там тоже была, но в сравнении ее было немного. Пока Хенджин переодевался, Чонин не двигался. Сейчас Хенджин выйдет и скажет, что это шутка, что это ненадолго и только ради какого-то дела. — Зачем? — спросил, точнее, потребовал ответа Чонин, когда Хенджин вернулся в домашнем: тонкая черная футболка и такого же цвета свободные хлопковые штаны. — Захотелось, — коротко бросил тот, спокойствием ответив на возмущенный взгляд Чонина. Хенджин был странным первые дни после траура. Оно и понятно, Чонин другого не ожидал. Но… вроде как, смена прически в переломные моменты жизни — удел девушек, а не парней. Ладно, не совсем так: девушек и парней геев. То есть, Хенджин подходит. Да, мысли не самые прогрессивные и вслух лучше не озвучивать, но от самого себя Чонин скрывать не будет. Несмотря на то, что в категорию парней геев он тоже входит, свои темные волосы никогда не менял и не собирается. Когда-то давно хотелось перекраситься в синий, но все его желания разбивались о требование работы: быть незаметным, будто тебя нет. С цветными волосами это сделать сложно. Еще пару раз после первых встреч с Хенджином Чонин представлял себя с пепельным блондом, но даже не рассматривал эту затею всерьез — ему не подойдет. А вот Хенджину… Хенджину очень шло. — Так смотришь, будто у меня вторая голова появилась, а не другая прическа, — Хенджин саркастично приподнял брови. — Выглядит ужасно. Мне не нравится. Все еще стоя у кровати, Хенджин замер и ничего не говорил первое время. А затем, подняв голову вверх, резко рассмеялся. Чонин нахмурился еще сильнее: он не уморительную шутку сказал, а чистую правду. Конечно, с таким лицом и телом Хенджин и лысым будет привлекательным, но… неужели он сам не видит, что стало хуже? Глаза чуть пощипывали. Такой реакции Чонин от себя не ожидал. — А я уже подумал, что ты примешь меня любым, — посмеявшись вдоволь, но продолжая беззлобно ухмыляться, протянул Хенджин. — Кто бы мог подумать, что я нравлюсь тебе только из-за прически. — Глупости, — глубоко нахмурился Чонин. — Ты мне совсем не нравишься. — Повторяй себе почаще, может, тогда ложь превратится в правду, — хмыкнул Хенджин и, согнув одну ногу в колене, сел на край кровати. — И надолго ты решил сменить имидж? — спросил Чонин. Если это ненадолго, еще можно с собой сторговаться. — Навсегда, наверное, — что-то внутри резко упало. — Никогда не говори никогда, но пока так, — Хенджин пожал плечами. — Давно пора. Нужно соответствовать своей роли. Мда. — А я думал, что ты крутой преступник, который не зависит от чужого мнения и делает только то, что ему захочется. Не то чтобы Чонин надеялся, что может изменить решение самого упертого человека в его жизни (и это он дружил с Сынмином кучу лет), но… иногда хочется невозможного. Наклонив голову, Хенджин посмотрел на него слегка задумчиво: — Все мы от чего-то зависим, тебе ли не знать, — сказал он. — И чье-то мнение все же для меня имеет значение. В последние дни он иногда вставлял что-то такое про зависимость — будто они с Чонином в одной лодке, что совсем не так — и кидал эти многозначительные взгляды. Но вторая часть… ее Хенджин раньше не говорил. Чонин удивленно приоткрыл рот. Взгляд Хенджина проследил за этим движением. Хенджин наклонился, медленно приближаясь. Загипнотизированный, Чонин не сводил с него взгляда, в то время как ритм сердца ускорялся. Еще пара сантиметров, и Хенджин коснется его носа своим. Когда так близко, его глаза похожи то ли на темную реку, то ли на водоворот: зависит от настроения. В этот раз — второе. Но что бы там ни было, Чонина засасывало на дно без шанса на спасение. Глаза начали закрываться сами собой, а рот — приоткрываться еще шире. Секунда, и… Хенджин щелкнул его по носу. Чонин дернулся назад от неожиданности и быстро заморгал. — Но насчет моей крутости ты не ошибся, — самодовольным голосом добавил Хенджин, слезая с кровати. С того дня многое изменилось, но в некоторых вещах Чонин остался непреклонен: со светлыми волосами было лучше. Правда, стоит признать, что теперь Хенджин… лучше соответствует своей роли. Однако дело не в длине или цвете волос, а в чем-то, что назвать трудно. Не получается указать на это, как на простой внешний признак, это что-то внутреннее, невидимое. Однако сейчас… либо Хенджин попутал дверь, либо Чонин. Либо… Усок, который ничего не попутал. Теперь понятно, почему он предупредил заранее: главный сюрприз оставил на десерт. Тяжелая дверь с громким хлопком закрывается, когда Чонин бросает ее, спешно проходя внутрь зала. Хенджин молчит, не сводя с него лукавого взгляда. Объяснений ждать бессмысленно, поэтому Чонин спросит сам. — Что происходит? — он останавливается на границе между обычным полом и сплошными матами. Кроссовки снимать пока не будет. — Где мой тренер? — акцент на слове намеренный. — У него отгул, — отвечает Хенджин. Так легко, будто не сказал сейчас полную околесицу. Какие отгулы? У Усока их не бывает. — Столько тренировок у вас прошло… думаю, он заслужил пару дней отдыха. Выражение лица никак не меняется, однако внутри растягивается триумфальная улыбка. Сработало. Раньше Хенджин казался сложным и нечитаемым, но стоило узнать получше, как оказалось, что в своей сути он прост так же, как и другие люди. Но ему об этом говорить не стоит — Так что твой тренер сегодня и завтра, а может, и послезавтра, — драматичная пауза, и Хенджин медленно наклоняет голову вбок. — Я. С таким пафосом ему не хватает только добавить: я, твое величество Хван Хенджин. Чонин делает это мысленно за него. И также мысленно задает саркастичный вопрос: «Откуда вдруг появилось время?». С тех пор, как взорвался скандал с психушкой, Хенджин был крайне поглощен своими важными делами. Нет, конечно, глава клана по определению занятой человек, так что все нормально. Чонин не злился и не расстраивался, совсем нет — Хенджин ведь был занят. Очень занят тем, чтобы актерствовать на камеры и купаться во внимании фанаток. Работал до упаду. Чонин ни разу не выключал телевизор, нажимая на кнопку сильнее необходимого, и ни разу не тосковал, когда Хенджин приходил так поздно, что он уже спал. Он ни разу не пытался оставить следы на спине поглубже и подлиннее, когда все же дожидался. Пару раз в неделю, но случалось. А затем снова: одинокая пустота и звенящая тишина в их спальне. Не сказать, что Чонин сидел без дела или оставался один. Почти пол дня рядом был молодой, красивый и высокий (аж на голову) тренер — именно эти три слова повторялись чаще всего, когда Хенджин жевал. Завтраки остались единственной привычкой, которая нарушалась редко, и Чонин до последнего не хотел их портить. На самом деле, он все понимает. Но время течет, а вместе с ним раздражение капает прямо на темечко все сильнее. Хенджин, наверное, думал, что Чонин будет скучать и ждать его в одиночестве? Ну да, еще чего. Усок очень приятный в общении. В отличие от Хенджина. Это Чонин тоже не забыл упомянуть. На самом деле, начинал он все это лишь от желания как-то выплеснуть свои эмоции. Максимум, на который Чонин смеял надеяться: Хенджин начнет пораньше возвращаться домой. И тогда эмоции можно будет выплеснуть другим способом. Получилось иначе. Позавчера, например, Хенджин вдруг поехал вместе с ним к церкви, объяснив это тем, что ему нужно в здание напротив (тоже впервые). После поездки левая часть бедра горела все собрание — та часть, которую Хенджин сжимал рукой так, будто не собирался выпускать его из машины. Удивительное совпадение, но разговор с Минхо продлился ровно час, так что на обратном пути Чонин снова сидел на пассажирском ряду не в одиночку. И… все. Это все, что случилось. Не считая происходящего сейчас, конечно. В общем, метод явно нуждается в калибровке. Работает, но с осечками и не всегда в нужную сторону. Потому что совместная тренировка, и даже не замена Усока кем-то постарше и пострашнее на внешность… не самая удачная затея. Чонин и Хенджин негласно договорились больше не проводить совместных тренировок: первого и единственного занятия по стрельбе было достаточно. По крайней мере, так показалось Чонину. Бесспорно, Хенджин имеет отменные навыки в стрельбе. Но уметь самому и научить другого делать если не так же искусно, то хотя бы хорошо — не одно и то же. И не то чтобы Хенджин совсем плох как учитель. И не то чтобы Чонин — плохой ученик, который не умеет схватывать на лету. Просто сложно чему-то научиться, когда теплые длинные пальцы проходятся по твоим, когда чужая грудь и колени прижимаются все сильнее, а горячий шепот опаляет ухо так, что в голове происходит короткое замыкание и вся озвученная информация не доходит до мозга. Чонин правда старался внимать, но этот «урок» продлился не больше десяти минут. Столько у них получилось притворяться, что все идет по плану и нигде ничего не давит. После пистолет в руках Чонина оказался у него во рту. Затем появился Усок. Чонин подозревает, что он появился бы, даже если бы урок с Хенджином прошел продуктивно там, где они и планировали (по крайней мере, Чонин так планировал). У Хенджина не могло вдруг образоваться так много времени, чтобы учить каждый день его всему, что он знает. Поэтому… Чонин подозревает, что в тот день пытался чему-то научиться только он. Не то чтобы он жалеет, ведь Усок компенсировал эту неудачную тренировку с лихвой. Он помогал с огнестрельным и холодным оружием, учил держать баланс и защищаться. Правильно не только бить, но и, в первую очередь, падать. Следил за техникой на силовых и кардио тренировках, не комментируя первоначально слабое состояние Чонина. В общем, многогранный во многих искусствах тренер, который на отлично справлялся со своей работой. Но внезапно ему понадобился отгул. — Не знал, что у вас существуют отгулы, — отвечает Чонин. — Может, еще и полноценные отпуска есть? Хенджин делает вид, что задумывается, уводя взгляд вверх, к длинным флуоресцентным лампам на потолке. Их много, поэтому свет мягкий и рассеянный, несмотря на черный цвет стен. — Если получил серьезное пулевое — например, в ключицу, то да, небольшой отпуск необходим. В обычном мире это называется больничный. — Как щедро, — хмыкает Чонин. — Наверное, еще и соцпакет есть, в который бесплатное медицинское обслуживание входит. — Конечно. Тебе ли не знать, — Хенджин выгибает бровь. Чонин делает вид, что ничего не понял. И переводит все на свою любимую с недавних пор тему: — Усок рассказывал, какой соцпакет вы обещаете новичкам: грести деньги и трахать шлюх. — Как мило, — едко улыбается Хенджин, наклоняя голову вбок. — Познавательные беседы между подходами. Непонятно, что смешит больше: слово «мило» из уст Хенджина или то, как он напускает на себя неприступный вид. — Ты не промахнулся с выбором тренера, — и здесь уже сложно сказать, язвит Чонин или благодарит. Ведь он не лгал, где-то даже искренне делился, когда с восторгом рассказывал о тренировках. Во-первых, в жизни было не так много событий, чтобы говорить о чем-то другом. Во-вторых, Хенджин подбирал тренера сам. И сделал свою работу хорошо. Возможно, теперь он жалеет, что перестарался. — Вот я и подумал, что пришло время проверить его работу, — чересчур непринужденно отвечает Хенджин. — Сегодня никаких упражнений. Только ты, я и этот зал. Посмотрим, насколько ты готов к тому, чтобы выйти из его уютных стен. В горле у Чонина вмиг все пересыхает, из-за чего язык прилипает к небу. А в животе все завязывается в узел — такой же, который Хенджин своим ответом повязал вокруг его шеи. Стены этого зала, несмотря на их черноту, и правда стали… уютными. Наверное, иного быть и не могло, когда проводишь в их окружении столько времени, занимаясь тем, что нравится все больше с каждым днем. Занимаясь с человеком, который тоже нравится все больше с каждым днем — просто как хороший человек. Несмотря на то, что харизму и сексуальность Усока отрицать бессмысленно, никаких чувств не возникло. Будь они, Чонин бы так просто не подкалывал Хенджина и не пытался забраться ему под кожу. Так что Хенджин стреляет в десятку, называя зал «уютным». Место стало родным и значимым за короткий срок. Но… выйти за эти стены? Чонин понимает, что имеет в виду Хенджин: готов ли к тому, ради чего сюда зашел в первый раз. Чонин понимает, и волнение по всему телу расходится еще мощнее. Ну не мог Усок предупредить о замене? Об этом, по сути, экзамене? Во-первых, Чонин их ненавидит со школы. Во-вторых, к такому необходимо морально готовиться. Чонин же готовился совсем к другому. Не к Хенджину. Да, он дрался не только с Усоком, были еще другие ребята, но это другое. Хенджин это… Хенджин. Вот только в реальной жизни никто не предупреждает о том, что скрывается за поворотом. Поэтому Чонин молчит, проглатывая обуявшую тревогу. Хенджин оценивающе наблюдает за ним, не двигаясь. Наверное, реакция на этот поворот — уже часть теста. Что может сказать Чонин? Только одно, ведь выбора нет. — Мне нужно разогреться, — ставит перед фактом, надеясь, что это минимизирует вероятность отказа. — Десять минут, — соглашается Хенджин. Ровно столько, сколько обещал Усок. Чонин ему выскажет, когда он вернется. Чонин, довольное настроение которого так и осталось за дверью, а не вошло вместе с ним в зал, развернулся и пошел к стене напротив. Не к той, что с зеркалом почти во всю длину, а к противоположной. С зеркалом удобнее, но видеть Хенджина в отражении не хочется. Чонин снимает толстовку, оставаясь в черной футболке, и мурашки пробегают по рукам и спине. На разогрев они с Усоком тратили по двадцать-тридцать минут. Подготовка тела к занятию — не менее важная часть, чем само занятие. Так Чонин впервые узнал, что стопы могут ныть так же, как и другие части тела, если с ними правильно поработать и размять. Оказывается, стойка у него была плохая отчасти потому, что он не умел распределять вес по трем точкам стопы, которые еще и были завернуты внутрь под неправильным углом. Такая простая деталь, но она была одной из многих, с которыми он столкнулся и затем исправлял. Даже каждодневными занятиями всего не исправишь, конечно, но прогресс был налицо. Судя по звуку, Хенджин сел на маты в ожидании. Бездумно разминаясь, Чонин не может стряхнуть с себя его взгляд в спину — будто жучки по всему телу бегают. Сосредоточишься тут, что уже плохо. Разогрев — часть ритуала, чтобы правильно настроиться на занятие, освободить мозг. Видимо, сегодня настроиться не выйдет — к этому выводу Чонин приходит, когда Хенджин хлопает ладоши и говорит. — Время. У него там что, секундомер бежал? Не надевая кроссовки обратно, Чонин распрямляется, вытягиваясь в струнку, и глубоко вдыхает в ребра напоследок. Стоит развернуться — Хенджин стоит на том же месте, скрестив руки на груди. Чонин медленно подходит, и с каждым шагом голова то ли пустеет, то ли еще больше набивается ватой. Вообще-то, этот экзамен нихрена не честный. Как Хенджин рассчитывает, что Чонин чуть больше, чем за пять недель, только недавно выбравшись с того конца ломки, сможет противостоять ему в равной битве? Ведь на поддавки рассчитывать не приходится, да и какой в них смысл? Неужели во всем его огромном клане не сыщется кого-то другого, кого-то, с кем бой был бы хоть чуточку честнее? Может, не те сверстники, которые прошли посвящение несколько месяцев назад или вовсе новички, которые временно занимаются неподалеку, а не у себя в центре, но кто-то еще же есть? С Чаном и то было бы легче. Глупо, конечно, рассчитывать в синдикате на справедливость, тем более, применять это понятие в отношении Хенджина, но… здравый смысл? Им вроде как Хенджин не обделен. Может, зря Чонин его подначивал. Кто же знал? Как вообще возможно… Стоп. Так нельзя. Половина успеха — эмоциональный настрой. В случае Чонина, судя по наблюдениям, даже больше половины. Надо просто верить, что Хенджин… вряд ли хочет причинить ему реальную боль. По большей части Чонин в этом уверен, но сомнения все же присутствуют. Вместо твердого холода под ногами теперь мягкий и гладкий. На расстоянии чуть меньше метра — Хенджин и его вечно прожигающий взгляд, который словно видит насквозь все мысли, атакующие Чонина. — Если не превосходишь врага силой, то подумай, что еще можешь использовать. На твоем месте я бы ставил на скорость. И на хитрость. — Это еще почему? — Глаза у тебя, как у лисы. — Если я буду выигрывать только за счет хитрости, разве я чему-нибудь научусь? Все должно быть честно. — Честный бой — мифическое существо. Его нигде нет, даже в тренировочном зале. Качать нужно и ту мышцу, которая зажата у тебя между висков. Считай, что это такая же важная часть тренировки, как и все остальное. Придумывал же Чонин что-то раньше — и сейчас придумает. Из стольких ситуаций выкрутился — и здесь сможет. Приободрять себя перед делом — новая привычка, которая быстро сформировалась благодаря ощутимому эффекту. Знал бы Чонин раньше, что банальщина вроде «верь в себя» так важна, давно бы ею обзавелся. Чонин поднимает руки на уровень груди и сжимает пальцы в кулак, плотно прижимая их друг к другу, а большой палец кладет на сгиб указательного и среднего. Он слегка сгибает колени, равномерно распределяя вес тела на обе ноги, чтобы стоять уверенно и крепко. Хенджин тем временем так и стоит с руками на груди. Стойкой и не пахнет. Видимо, не его уровень. Или что-то еще, Чонин не знает. Знает только, что первым нападать не собирается — обороняться легче, а с Хенджином задачу себе надо облегчать всеми способами. Никто не двигается. Воздух тоже будто бы замер, вдруг став спертым. Или это грудная клетка у Чонина хуже функционирует. Минута уже точно прошла. А Хенджин… ничего. Только смотрит, но даже взгляд словно приглушил. Чонин про себя думает: как хищник решает затаиться, прежде чем напасть. Даже если подлететь за секунду вплотную и вытянуть руку, чтобы нанести удар, вряд ли успеет. Что это? Тест на дурака? Чонин запутался и устал думать. Но все же, первым нападать не будет. И пусть это выглядит, как угодно. Ноги скоро затекут, поэтому он делает шаг в сторону, по диагонали. Хенджин сразу же поворачивается за ним. Уголок его губы дергается, он сдерживает ухмылку. — Так и будем стоять или что-то сделаешь? В целом, Чонин может много чего сделать. Уйти, например. Если Хенджин хотел смоделировать реальный бой, то ошибся: никто не будет просто стоять, ожидая, когда противник соизволит напасть. Все произойдет быстро и сразу, даже подумать не успеешь. Поэтому и важна мышечная память и много практики. Очень много. Усок знал, что время у них ограничено, и выжимал все, что мог — Чонин это прекрасно чувствовал каждый вечер, когда плелся от лифта до кровати. Но, естественно, это все еще в подметки не годится тому, что умеет Хенджин. Хотя… как часто ему приходилось драться в последнее время? Ну, судя по стойке, в себе он уверен. Может, это часть его стратегии. Блефовать и напускать пафос тоже важно, чтобы сбить с толку противника. Показывать свою слабость никогда нельзя — акулы легко чуют кровь. И обо всем это Чонин знает, и уже давно. Да и на личном опыте сталкивался не раз. Он тоже умеет притворяться тем, кем не является, но… с Хенджином притворяться теперь тяжелее. Хотя раньше таких трудностей не было. Точнее, они были, но не настолько катастрофические. А Хенджин, видимо, и не особо притворялся. Каким заносчивым был, таким и остался. Только с недавних пор в его заносчивости Чонин почему-то видит другое: ответственность на плечах, привычку рассчитывать только на себя и необходимость быть готовым к любому вызову в любой момент времени. И много, много одиночества. Чонин понимает его во всем этом, но не сказать, что жалеет. Напротив, чем больше узнает, тем больше уважает и восхищается. Молча. Хенджин все еще выжидающе смотрит, как будто его не беспокоят пройденные минуты, за которые он мог бы его уже пару раз уложить на маты. Зная его, с места не сдвинется, даже если выйдет все заложенное время. Это все нужно не ему, а Чонину. Ладно. Надо просто взять и сделать. Давно бы сделал, вот только страшно. Тихий выдох, чтобы не выдать себя. Чонин даже сглотнуть себе не позволяет. Блокируя мыслемешалку, он мгновенно сокращает расстояние между ними, вытягивая правую руку, чтобы ударить прямо в грудь. Предсказуемо и банально, но начинать с чего-то надо. В шахматах тоже не очень много вариантов, чтобы начать игру. До самого последнего мгновения Хенджин не двигается. Едва заметный поворот корпуса — удар проходит мимо, задевая лишь воздух. Чонин сразу перестраивается, разворачивается всем телом: левая рука следует за правой. Новая цель — в голову, с мыслью, что Хенджин уклонится вниз, и Чонин нанесет реальный удар вниз, ногой. Хенджин не уклоняется. Его движение настолько плавное и неожиданное, что это Чонин чувствует, что его обманули. Ладонь Хенджина мягко касается его предплечья, изменяя траекторию удара, и по инерции тело Чонина двигается в сторону, из-за чего он на мгновение выбивается из равновесия. Не позволяя себе из-за этого потерять темп, он сразу же перестраивается. Резко переносит вес на правую ногу, делая шаг в сторону, чтобы шагнуть Хенджину за спину — ложное движение, чтобы он повернулся. Как только левая нога касается пола, Чонин разворачивается всем корпусом и выбрасывает правую ногу, чтобы ударить по ребрам. Этот удар он отрабатывал десятки раз: тело должно оставаться сбалансированным, бедро — двигаться плавно, а стопа — лететь точно в цель. И на мгновение кажется, что он попал. Нога совсем близко, остается чуть-чуть. Все медленное, как в специальной съемке. Или это слегка медлит Чонин: почему-то тело менее поворотливое и быстрое, чем обычно. Однако иллюзия победы исчезает быстро. Хенджин перехватывает его ногу, скользнув пальцами вдоль его бедра, захватывает ногу чуть выше колена и делает короткий шаг в сторону, увлекая за собой. Он слегка поворачивает корпус, и вся инерция удара оборачивается против Чонина — равновесие рушится, тело уходит вниз, и падение становится неизбежным. Воздух выходит из легких с глухим ударом, а лопатки на мгновение прожигает боль, несмотря на автомате вытянутую руку, чтобы облегчить столкновение. Чонин слабо хрипит, а перед глазами появляются движущиеся точки. Хенджин выпрямляется, лениво отступая на шаг. Во взгляде сверху вниз никакого злорадства, превосходства или недовольства. Только сосредоточенность, словно он оценивает технику, и не больше. — Вставай. До перерыва еще далеко. А будет перерыв? Даже немного стыдно за то, с какой надеждой ухватился за это слово Чонин. Как школьник, который мечтает о звонке на перемену. Желательно большую. Сколько времени прошло? Пять минут? Чонин как будто уже немного вспотел. Ладно, новая цель — заставить вспотеть и Хенджина. Пусть это будет промежуточный шагом к успеху. Нужно разделить эту неподъемную цель на небольшие подзадачи. Чонин стискивает зубы и поворачивается на бок, чтобы подняться. Резко и быстро. Он чувствовал, как медлит перед ударом — фатальная ошибка. Вставая, он сгибает ноги чуть больше обычного, чтобы движения были свободнее и легче — должно помочь со скоростью. С которой проблемы были только в первые дни, и то из-за того, что не тренировался раньше и долгое время… болел. Ладно, нет времени думать об этом, надо действовать. Короткий шаг вбок, затем второй. Чонин резко шагает влево, будто собирается нанести удар сбоку — отработанный обманный маневр. После него Чонин резко разворачивает корпус и прикладывает все силы, чтобы ударит рукой, целясь Хенджину вбок — туда, где защита должна быть слабой. Но Хенджин уклоняется, делая легкий шаг назад. И снова. Не давая Чонину выпрямиться, он шагает обратно вперед, крепко обхватывая пальцами его запястье. И тянет. Чертова инерция, мешающая восстанавливать равновесие за долю секунды. Все происходит быстро: поворот плеча, легкий толчок, и вот Чонин снова летит к родным матам спиной. Спина и плечи принимают на себя всю тяжесть падения. Сжав веки, Чонин тихо стонет. Затем раскрывает глаза, смотря в белый потолок. Главное — не на Хенджина. — Ты суетишься, — надо было еще и уши закрыть. — Если хочешь обойти защиту, думай глубже. Одна сила тут не поможет. Как будто он не пытался. — Глубже, — передразнивает Чонин вполголоса, поднимаясь. Руки уже сжались в кулаки. — Ты ещё скажи, что нужно расслабиться. — Напряженный противник — предсказуемый противник. Чонин закатывает глаза. Однако с замечанием про суетливость согласен — пытался компенсировать свою странную замедленность, но переборщил. Надо найти баланс. А если теперь действовать осторожнее? Дожидаться, когда нападет Хенджин, пока не приходится, но и самому бросаться не стоит, чтобы равновесие не терять. Нихрена не получается. Очередной ложный выпад, который считан слишком быстро. И очередная встреча с матами — Чонин их чуть ли не целует, успевая выставить руки в последний момент. Надо как-то заставить его двигаться первым. На этот раз он двигается плавнее, без резких рывков, хотя они ему свойственны — Усок на это постоянно обращал внимание. Чонин делает шаг вперед, ближе, чем раньше, но не вытягивает вперед руки, чтобы нанести удар. Хенджин смещается чуть в сторону, почти незаметно, но Чонин так напряженно следит за ним, что видит даже небольшой подъем грудной клетки при вдохе. Этих пары сантиметров хватит — Чонин быстро меняет направление, нанося удар ногой по линии колена. Атака на ближней дистанции — размах не такой большой, но, может, сработает. Хенджин успевает увести ноги, но на этот раз кончик стопы Чонина задевает его. Слегка, но задевает. А Чонин так радуется, что на мгновение выбивается из происходящего. Чем внезапно пользуется Хенджин, до этого не атаковавший первый. Он шагает вперёд, ловя руку Чонина в сильный захват. Его нога блокирует движение, и Чонин не успевает создать сопротивление. Чонин падает. И снова встает. Чтобы снова упасть обратно. — Все было правильно, пока ты не выдал себя взглядом, — комментирует Хенджин. Чонин снова выдыхает и снова поворачивается на бок. И через небольшой промежуток времени ложится на маты. — С чего вдруг стойка стала слабой? Это же фундамент, без нее ты слишком уязвим, — замечает Хенджин. — И ты слишком зациклился на том, что сделаю я. Задай ритм сам. Как будто это так просто. Сделал бы, если бы мог. Чонин лежит, тяжело дыша. Пот стекает с виска, падая вниз на мат. А Хенджин все еще собран и свеж. Почему с ним не работает то, что работало с другими? Все обманные маневры как будто на лбу написаны: бери и читай. Хенджин даже не нападает всерьез. От этого больнее, чем от всех падений. Чонин злится — не на Хенджина, а на самого себя. Тело от этого слегка дрожит. Чонин следит за тем, чтобы эмоции не затуманили разум. Но все равно следующие удары получаются еще хуже, чем в самом начале. Раньше он только медлил (с чем справиться все еще не удалось), будто руки и ноги стали тяжелее, а теперь еще и в точности потерял. Все мимо. — Ты же дрался с другими, — нахмурившись, искренне недоумевает Хенджин, когда Чонин снова проигрывает. — И неплохо, как мне говорили. Что сейчас не так? Ты стараешься, техника неплохая, но почему-то мешкаешь, — хотя бы техника для Хенджина сносная, иначе Чонин сейчас расплачется от злости на себя. Ощущение, будто ничего не умеет и откатился в начало, аннулировав все свои труды. — Задержка в секунду — уже много. Делаешь себя легкой добычей. Тон не такой, что Хенджин критикует или отчитывает, словно строгий родитель, а такой, что легко понять: он лишь говорит то, что заметил. И Чонин с ним согласен. Сам чувствует, как медлит в последний миг, но он же и решающий, чтобы противник успел что-то сделать. То же, что и Хенджин, замечал Усок еще в самом начале их занятий. — Ты либо вырабатываешь иммунитет в крайне несчастливом детстве, либо обстоятельства вроде угрозы жизни или выбитых зубов подталкивают. Но у тебя ни первого, ни второго. — Не знаю, что с этим делать. Они же… ничего плохого мне не сделали. Будь это… Усок оборвал его, несогласно дернув головой в сторону: — На это рассчитывать не нужно. Относись к ним… как к насекомым. Как к назойливым и надоедливым комарам. Или муравьям. Так будет проще. Когда человек убивает и делает это не с целью защититься, то видит другого как… какой-то объект. Скелет, обтянутый мышцами и кожей. Человека ты не убьешь, а вот тело или взбесившего тебя комара — да. Понимаешь, о чем я? — Я… уже убил, — не получилось сказать это обычным ровным голосом. — Один раз. Но случайно! Усок прищурился, рассматривая его внимательнее. — Тогда все проще, — странная полуулыбка. — Сделал один раз, сможешь и во второй. А пока, с другими ребятами… думаю, в какой-то момент ты устанешь проигрывать из-за своего сочувствия. Все устают. Вопрос времени. И это действительно был вопрос времени. Более короткого, чем рассчитывал Чонин. Ощущение, будто у тебя из груди легкие выбили, мотивировало не колебаться. Сразу хотелось дать в ответ, отомстив. Видимо, у Чонина только так работает: сначала ему, а потом он в ответ. Усок сказал, что для начала такая стратегия прокатит. Чонин не уточнял, о каком будущем он думает, раз то, что происходит — всего лишь начало. Времени было немного, поэтому к рукопашному бою они перешли быстро. Усок ставил в противников тех, кто обладает уровнем чуть выше. Какие-то ребята из клана, Чонин не вдавался в подробности. И не хотел заводить знакомства, чтобы было легче, но они все же случились как-то… сами собой. После занятия разговор мог завязаться из-за пары слов и любопытства: чем занимаешься, как долго тренируешься и все такое. Было интересно, сколько времени и сил потратил человек, чтобы достигнуть своих результатов. Один раз Чонин так сильно приложил парня, что тот закричал на весь зал. Не готовый к этому, Чонин сразу начал рассыпаться в извинениях, чтобы узнать, все ли в порядке — и так тоже завязалось знакомство. Не сказать, что он нашел друзей, но… все, кого ставили ему в пару, были обычными ребятами. Такими же, как он. Чонин почему-то ждал злых и грубых, которые готовы ему руку вывихнуть, лишь бы победить, но увидел только… самых обычных людей. — Я бы не пустил тебя к отбитым, — сказал Усок. — Это приказ. — Вот оно что, — хмыкнул Чонин. — Но не знаю, что ты там думаешь… отбитых ты найдешь в пропорции один человек к двадцати, не больше. Одно дело — тренироваться с парнями, которых видишь впервые. Нет чувств, есть рамки тренировки. Только как завести механизм в бою с Хенджином, который чуть больше, чем еще одно тело для отработки навыков? Столкновения с матами, чтобы захотелось отомстить, почему-то недостаточно. Честно сказать, не так уж и больно Хенджин прикладывает. Да и в этот момент на его лице ни капли триумфа. Так что тоже виноват — такому не отомстишь. — Как ты вообще раньше справлялся? — интересуется Хенджин. — Давал деру, — в потолок отвечает Чонин, пытаясь восстановить дыхание. — В целом, решение неплохое, — задумчиво тянет Хенджин, — Но… Но теперь выходит Чонину боком. Если долго от чего-то бежать, когда-нибудь да упрешься в тупик, который заставит столкнуться с проблемой лицом к лицу. Однако проблема сейчас не в этом. Дело не в том, как он реагировал в прошлом. Если бы Хенджин привел кого-нибудь незнакомого, а сам бы постоял в сторонке и оценивал со стороны — это был бы справедливый экзамен. А так… сравнил, конечно: себя, незнакомцев, на которых Чонин тренировался, и Сатура. Может, Хенджин думает, что если Чонин сможет уложить его, то все тренировки себя оправдали, однако Чонин так не считает. Он считает, что дело в другом. И решает сказать об этом как есть, когда встает на ноги: — Я… — хотя это сложно и немного жжет язык. — Не хочу тебя бить. Может, Хенджин сочтет это отмазкой. Дешевой уловкой. Пусть думает, что хочет. Чонин правду сказал. Может, Хенджин знает об этом. Потому что говорит: — Ты и не сможешь, — так уверенно, что просыпается давнее раздражение, которое раньше всегда следовало тенью, когда они были рядом. — Поэтому не переживай и просто пробуй дальше. Так сказал, как будто ребенку предлагает конфетку отнять, а сам приподнялся на носочки и уже рот открывает, чтобы съесть самому. Ну-ну. — Но ведь у меня может и получиться, — говорит Чонин, заостряя взгляд и складывая руки на груди. — Вряд ли, — надменно бросает Хенджин, даже не пытаясь изобразить сомнение. — Но если предполагать невероятное, все равно не бойся. Из постели за слабую пощечину я тебя не выгоню, — на его губах появляется легкая усмешка. Очень приободрило. Так и захотелось продолжить. Нет, правда. Врезать захотелось. Специально это сказал Хенджин или нет, но у него получилось мгновенно развеять все остатки сочувствия и беспокойства. Мастерство не отнять. Чонин его предупредил, а дальше уже не его проблемы — стоило сделать это сразу. — Как же ты появишься перед своими фанатками с лиловым лицом? — спрашивает Чонин, надломив брови в фальшивом беспокойстве. — До лица ты не доберешься, так что не переживай, — губы Хенджина изгибаются в легкой улыбке. — Я ведь могу ударить тебя кулаком в челюсть и выбить зуб, — тихо и ровно, без намека на шутку. Но Хенджин смеется. Чонин знает, что зуб выбить сложно. Но возможно. — Отлично, — все еще улыбаясь, говорит Хенджин. — Потом из этого зуба сделаю тебе кольцо в знак победы. Непонятно, сколько в этой шутке доли шутки. Прозвучало с тем же обещанием, которое озвучил Чонин. Хенджин смотрит прямо на него, слегка склонив голову: — Давай, я жду, — говорит он, сгибая указательный и средний палец, зазывая подойти ближе и повторить. — Много говоришь, мало делаешь. Портить зубы Хенджину не хочется, тем более, выбить его здоровые будет сложно. Пролезать языком в рот, где не будет какого-нибудь верхнего зуба (выбить легче), пока Хенджин не поставит имплант? Звучит так себе. Чонин сам себе жизнь подгадит. Да и не хочет он ничьи зубы выбивать. Нужно только победить. Чтобы Хенджин лег на маты, а не Чонин. Достаточно одного раза. Всего лишь одного. Адреналин, вспыхнувший в крови, похож на мягкое электричество по венам. Чонин будет считать, что все, что было до этого — долгий разогрев. Теперь типаж действий Хенджина он знает чуть лучше. Правда все еще не знает, какой он, когда всерьез нападает в ответ. Чонин делает шаг вперед. Дыхание чуть неровное, но взгляд сосредоточен, а плечи — расслаблены. Вокруг все словно замирает, пока он готовится к следующему шагу. Хенджин стоит ровно, смотрит с интересом, но без улыбки. Настроение оппонента чувствовать умеет так же хорошо, как и предугадывать его мысли. Но и Чонин что-то о нем да знает. Не медля, он начинает первым. Делает ложный выпад ногой, нацеливаясь снова на корпус. Но сразу же меняет траекторию, нанося быстрый удар рукой в сторону плеча. Хенджин успевает блокировать, но Чонин знал, и поэтому не останавливается. Используя инерцию, он переносит вес на другую ногу, и сразу же наносит следующий удар — низкий, нацеленный в бедро. Хенджин отклоняется, но не с той же ленивой легкостью, как раньше. Его плечи чуть напрягаются, когда он отступает на полшага. Хорошо. Пользуясь моментом, Чонин быстро переходит в атаку, нанося удары руками, целясь в разные части тела: корпус, плечи, бедра. Каждый выпад отнимает у него больше сил, чем обычно. Хенджин блокирует большинство, но пара ударов задевают его по касательной. Рука Чонина проскользнула по его плечу, заставив дернуться. — Уже лучше. Чонин не отвечает, чтобы не отвлекаться. Но Хенджин стал серьезнее, напряженнее. Правда до Чонина, у которого костяшки искрят от боли и плечи словно камень, ему далеко. Теперь они двигаются быстро — шаги задают ритмичный мягкий шум. Чонин заставляет Хенджина отступать, смещаясь в разные стороны. Но только до тех пор, пока тот резко не меняет тактику, переходя в контратаку. Вдруг его рука идет вперед, нацеливаясь на плечо Чонина. Тело реагирует быстрее мозга, который застали врасплох — приучили, что ответной атаки почти нет. Чонин резко отклоняется, но не уходит в оборону, а наносит неожиданный удар локтем, заставляя Хенджина снова отклониться. Тот шумно выдыхает, и взгляд его меняется: словно темнее стал, хотя свет остался тем же. Пытаться пробить защиту Хенджина — дело одно. Выдерживать еще и его атаку, уклоняясь буквально в последнюю долю секунды — совсем другое. Чонин чувствует, как его силы иссякают, стекают с него прямо на мат, на котором скоро он и окажется. Нет. Там должен оказаться Хенджин. Который уже не выглядит таким непробиваемым и неуязвимым. Теперь Чонин замедляется не из-за страха, а из-за банальной потери энергии. Не выдерживая в какой-то момент, он слегка притормаживает, делая шаг назад, чтобы перевести дыхание после очередной серии ударов. Хенджину этого хватает с лихвой. Заметив его слабость, он мгновенно двигается вперед. Сначала ложный захват, а после — локоть бьет по боковой линии защиты. Ноги подкашиваются, и Чонин теряет опору. Чонин пытается удержаться, но с трудом. Еще один рывок, и он на матах, прижатый животом к полу: колено Хенджина упирается в поясницу, давит на него сверху. Впрочем, всего на пару секунд. — Совсем другое дело, — немного неровным голосом хвалит он и убирает вес своего тела. Упираясь лбом в мат, Чонин выдыхает: — Почти. Хенджин садится рядом, на расстоянии вытянутой руки. Чонин переворачивается на спину, чтобы дать себе больше воздуха. — Почти не считается, — говорит Хенджин, вытирая пот со лба — получилось таки. Он проходится рукой по растрепанным и мокрым у лба волосам, убирая их назад. Ему идет. Или Чонину сегодня особенно надоел его собранный вид. — Не существует же почти убитого человека? — спрашивает Хенджин, поворачивая к нему голову. — Но все равно, уже лучше. Перерыв. Конечно, как только сам вспотел, так сразу пора на отдых. По крайней мере, промежуточная цель — заставить вспотеть — выполнена. После перерыва надо победить. Чонин не хочет признавать милосердие Хенджина, потому что мышцы ноют так, что встал с мата он бы с большим трудом, а следующий бой бы точно проиграл: футболка измокла, а дыхание слишком шумное. Какое-то время тишина нарушается лишь дыханием, которое у обоих постепенно восстанавливается. Хенджин все еще сидит рядом: Чонин может коснуться до бедра пальцами. Руки Хенджин расставил в сторону и увел за спину, откинувшись на них немного вниз. Чонин же и пальцем не готов пошевелить — во всю гудят ноги, руки и голова. Синяки завтра расцветут пышные и темные. Один точно будет на ребре: Хенджин в какой-то момент ладонью прошелся так, будто решил продемонстрировать тамэсивари. Только не на деревянной доске или кирпиче, а на Чонине. Сделал бы так сразу, никакого сочувствия бы не было и в помине. А то в начале словно сам боялся. Вспоминая, что сегодняшний день — первый из… нескольких, Чонин хочет хныкать. Но не будет. Только сжимает пальцами перегородку носа и закрывает глаза. — Думаю, я понял, что тебе нужно сделать, — вдруг говорит Хенджин. Чонин открывает глаза, поднимая на него выразительный взгляд. Не до лекций ему, но Хенджин даже не смотрит в ответ. — Давай с начала. Эмоции — враг во время поединка, но они необходимое топливо, чтобы занести кулак. Ты раздражен и хочешь победить, но конкретно сейчас этого мало. Неправда. Чонин ни капли не раздражен, даже на себя. Он устал, а победить в целом можно и завтра, раз тренировка не единственная. Лучшие шансы на сегодня, кажется, уже упущены. Да и он собой где-то даже доволен. Развел на контратаку, ударил, вывел из равновесия пару раз и заставил Хенджина вспотеть. На этом замечательном прогрессе можно остановиться. Хенджин, к сожалению, на такое не согласится. — Тебе надо разозлится, и серьезно. Холодная злость сосредоточит и заострит тебя. Но важно ее контролировать. Представь на моем месте… Он замолкает, задумавшись, и Чонин вставляет первое, что пришло в голову: — Сатура? — Что? — Хенджин резко переводит взгляд на него. — Фу, нет, конечно, — демонстративно кривит лицо, будто лимон съел. И почему-то от этого в груди Чонина теплеет, а уголки губ тянутся вверх. — Даже не думай о таком, — строго говорит Хенджин, а затем уводит взгляд в сторону, снова задумываясь. — Представь… нет, лучше никого не представляй. Подумай, на что во мне ты можешь разозлиться. Вспомни все причины и случаи, которые были или есть, — Хенджин говорит так, словно явно помнит парочку, но подсказывать не собирается. — Не дай этому чувству завладеть, но используй его как импульс, оставляя голову холодной. И бей, — он поворачивает голову к Чонину. — Воспользуйся единственной возможностью отдать по заслугам. Ты же любишь месть, — добавляет он с кривой улыбкой, тоже раскусив поведение Чонина. Который смотрит на эту улыбку, и дыхание останавливается. Идея хорошая. Очень хорошая и дельная — Чонин бы воспользовался ей и раньше, прекрасно зная, как работает его мотивация и мозг. Вот только есть одна загвоздка. На Хенджина злиться не за что. Да, раздражаться можно много и долго, но чтобы разозлиться всерьез…была всего одна ситуация, которая могла возродить это чувство. Но воспользоваться ей Чонин больше не может. Произойди эта тренировка раньше, смог бы. Но не теперь. Не тогда, когда Хенджин все рассказал про родителей.

***

Чонин помнил об этом дне. Каждое утро и каждый вечер вспоминал, сколько до него осталось. Узнать всю правду хотелось с той же силой, с которой Чонин жаждал пустить пулю в лоб Сатуру — он сделает это в их следующую встречу. В то же время, тело заполняло не только предвкушение, но и легкий страх. Неизвестность пугала, а то, что он выяснит, могло совсем не обрадовать. Иногда что-то узнаешь и думаешь, что лучше бы никогда не знал: жить до этого факта было проще и приятнее. По крайней мере, у Чонина была хорошая такая причина держаться и не срываться. Хенджин умел мотивировать, что крайне бесило. Но, наверное, иначе он и не был бы главой клана. Однако все недовольство как рукой сняло, когда на стол приземлилась черная папка. С глухим стуком — таким же, который раздался в груди Чонина, потому что это… — Ответы на все твои вопросы, — Хенджин, сидевший в кресле, поднимает взгляд с папки на него. Вдруг резко захотелось присесть. Прямо на это кресло, на которое Чонин опирается руками, стоя за спинкой. Как только он зашел в кабинет, Хенджин сразу предложил присесть, но не было желания — волнение делало Чонина взвинченным. Но сейчас заряд излишней бодрости резко покидает тело, и он, обойдя кресло, медленно приседает на край, не отрывая взгляда от черного прямоугольника на столе. О потребности дышать Чонин вспоминает только тогда, когда Хенджин негромко вздыхает перед тем, как сказать: — Если у тебя после прочтения еще останутся вопросы… можешь спросить, но я вряд ли буду что-то знать. Чонин ни слова не говорит в ответ, не бросает на него ни взгляда. Руки потные и ледяные, в горле першит, а в глазах сухо. Внимание только в одной точке — как будто черная дыра засасывает. Это… действительно… Поверить невозможно. Столько ответов умещаются в папке формата А4, еще и не очень пухлой? Подозрительно безобидно. — У тебя телекинез? — в голосе не грубость, а лёгкий сарказм. — Что? — Чонин оживает, выплывая из затянувшегося транса. — Почему? — Смотришь так, будто читаешь сквозь обложку, — взгляд Хенджина балансирует между озорством и серьезностью. — Открывать не собираешься? Да, странно, наверное. Как только Хенджин положил папку, Чонин должен был сорваться, как срывается спортсмен, которому дали отмашку во время конкурсного забега. Бежать глазами по буквам, а не ногами по асфальту, но все же — так это должно было произойти. Однако руки приросли к коленям и двигаться не хотят. — Я… да, конечно. Просто… — Чонин сглатывает слюну, которая почему-то очень сильно мешает говорить. — Это… все? Неужели вы все документируете? Я думал, ты расскажешь мне… — Расскажу. Мы же не банк, чтобы на каждый чих заводить бумажку. Но сначала открой. Все это Чонину не нравится. Папка слишком напоминает ту, которую Хенджин уже отдавал ему ранее: тогда, у моря. Как одновременно давно и недавно была эта встреча. С тех пор… Чонин чувствовал, что все изменится, но не понимал, как и насколько. И хорошо, что не понимал. Потряхивало в тот поздний вечер прямо как сейчас: как будто это все не с ним и не на самом деле. Мир сквозь дымку, к которому не удается прикоснуться. Но нужно. Потому что Хенджин ясно дал понять, что без этого говорить не станет. Непонятно, чего ожидать и что поджидает его внутри. Чонин даже к розыгрышу готов, дурацкой открытке с клоуном, ведь картину на стене он уже успел оценить — она словно смотрит ему в спину. И все же, слегка липкими пальцами он поддевает гладкую темную обложку и раскрывает содержимое. Компактная, в половину стандартного бумажного листа. На кольцах. Твердая картонная обложка темного-синего цвета. Не открывая, можно заметить ветхость не самых плотных листов, которые точно исписаны, потому что идут небольшими волнами. Пользовались часто. На обложке есть интересная деталь: набор цифр в виде единого кода и имя. А еще название, для чего эта вещь нужна. Это медицинская карта. Медицинская карта Чонина — на обложке его имя, и ничье другое. Судя по плачевному состоянию карты, папка нужна была для защищенности. Или у Хенджина так много папок, что он отдает все только так. А еще он сказал, что в папке — ответы. Как это… — Никогда не читал? — интересуется Хенджин, видимо, замечая недоумение на лице Чонина, который… действительно ничего не понимает. — Нет. Кто вообще читает свою медицинскую карту? Она нужна только врачам и, может, родителям. И не всегда она есть на руках. Чонин даже не заморачивался с тем, чтобы украсть ее — абсолютно не нужный артефакт прошлой жизни, который усилий бы не стоил. Хенджин, видимо, считает иначе. — В целом, много читать там и не нужно, — говорит он. — Хватит первых страниц. Склонившийся над папкой, Чонин стреляет в него взглядом исподлобья, чтобы оценить: может, это разогрев перед настоящим ответом. Не похоже. Хенджин сидит все также: слегка откинулся на своем черном кресле, а руки сложил на груди. На нем белая рубашка, рукава которой закатаны до сгиба локтя, и черные брюки — Чонин зашел в рабочее время. Темные волосы Хенджина все еще режут взгляд, отвлекая. Судя по лицу, он настроен серьёзно, да и позвал аж к себе в кабинет. Чонин заходил сюда раньше. Один раз в порыве ломки хотел найти хоть что-то важное, но сбежал через десять минут, сгорая от стыда и отвращения к самому себе. О камерах тогда даже не думал — в бреду казалось, что сейчас он все найдет и сразу же сбежит. Хенджин наверняка узнал. Но они этого не обсуждали, так что… В этот раз от стыда и отвращения Чонин не сгорает, но предчувствие дрянное. Хенджин не мог как-нибудь неформально за завтраком рассказать или перед сном, как плохую сказку? Сбавило бы накал, без которого Чонин и так себя внутренне загнал. Где этот сарказм, когда он так нужен? Если Хенджин будет шутить и подкалывать, Чонин раздражаться не станет. Вот только Хенджин, когда не надо, сидит ровно и не двигается, словно в его распоряжении время всего мира. Чонин набирает воздуха, отчего диафрагма опускается вниз, а ребра расширяются. И аккуратно, словно боясь спугнуть сами страницы — вдруг от небрежного отношения чернила исчезнут, а буквы убегут — поддевает двумя пальцами твердую обложку, раскрывая перед собой содержимое. Графа личных данных. На это даже смотреть нет смысла. Дальше, перевернув первый тонкий лист тухлого цвета, открывается графа с историей пациента. И… — Я не могу это прочитать, — после нескольких секунд попыток, от которых сморщился лоб, Чонин подводит неутешительный итог. — Почерк непонятный, — и поднимает ожидающий взор на Хенджина. — Я тоже не сразу разобрал, — отвечает тот, кивая. — И снова пытаться точно не буду, но в общем и целом там хронологическая история твоих болезней. — Да, я догадался, — отвечает Чонин в стиле: спасибо, придурок. Но не столько от раздражения, сколько от волнения, которое перебивает сейчас любые эмоции. — Как это связано с тем, что… моя мама была в твоем клане? На последнем курсе, как ты сказал? Где-то в глубине души Чонин все еще надеется, что Хенджин ошибся. Совсем-совсем в глубине, но этого достаточно, чтобы сейчас тайно надеяться: сейчас они поговорят, и окажется, что это путаница. И Сынмин, и Сатур тоже допустили ошибку. Да, все трое сразу. Люди порой ошибаются по самым глупым причинам. Чонин верит в это слабо, но еще меньше в то, что к разгадке причастна его медицинская карта. Так что… — Это связано с твоим пороком диафрагмы, — говорит Хенджин так просто, будто напоминает, что вечером у Чонина стрельба, на которую он и так ходит каждый день. — Как раз на первых страницах. Порок диафрагмы. У Чонина. Вот и обнаружена ошибка. Хенджин что-то попутал. Во-первых, какой порог диафрагмы? Чонин только про порок сердца слышал, но знает смутно. Во-вторых, у Чонина? Нет у него никаких проблем с диафрагмой или дыханием. Мама иногда говорила, что легкие и горло слабое, так что на морозе не надо строить из себя крутого парня и нужно надевать шапку, но ведь это всем детям говорят. Теперь, осознавая свое дыхание, Чонин вдыхает поглубже, чувствуя, как плавно расширяются ребра. Нигде не давит, ничего не болит. Вывод простой и очевидный: Хенджин тоже человек, а значит, иногда ошибается. Чонин не злится. И отмахивается от мысли, что эта ошибка никак не доказывает, что его мама не состояла в клане. — У меня никогда не было никаких проблем с диафрагмой, — отвечает Чонин после долгой паузы. Теперь очередь Хенджина нахмуриться. Он не спешит отвечать, рассматривая Чонина так, будто вещество под микроскопом изучает. — Были. И довольно серьезные. Именно поэтому твоя мать и пришла к нам, — тон его не оставляет места для того, чтобы снова отрицать верность сказанного. Ладно. Допустим. Всего на секунду. Хенджин ведь не из воздуха это придумал, а положил перед ним доказательство. Теперь Чонин уделяет внимание графе личных данных, проверяя, что это не какой-то другой Ян Чонин: фото нигде не приложено. Убеждаясь, что дата рождения и даже старый адрес верные, приступает к следующим страницам, которые пахнут грязной сыростью, которой веет от всего этого разговора. Кабинет у Хенджина красивый, Чонин успел оценить, но неприятных ощущений от происходящего это не меняет. Допустим, Хенджин не подделал этот документ. Зачем ему? И, честно говоря… Чонин ему верит. Если бы Хенджин обманывал, то сделал бы это лучше, придумав складную историю, а не пытался бы убедить его в наличии болезни, влияние которой Чонин никогда не чувствовал и о которой никогда не слышал. Тогда надо разобрать почерк. Теперь, когда есть подсказка со словом «диафрагма» можно увидеть алгоритм почерка и прочитать слово «диафрагмальная», а затем угадать стоящие рядом по похожему начертанию буквы. Они все сливаются в одно, однако если поднапрячься… Врожденная диафрагмальная грыжа. У диафрагмы бывает грыжа? Бред. — В медицине много бредовых названий, — Чонин резко поднимает голову на звук, удивляясь, что сказал последнюю мысль вслух. — Это врожденный порок, при котором плод, развиваясь, не формирует нужной перегородки и в грудь попадают органы из брюшной полости: кишечник или желудок, — спокойно и монотонно, будто читая, рассказывает Хенджин. — Лечат либо в утробе, либо в первые минуты жизни, подключая к аппарату искусственной вентиляции легких. В любом из вариантов, нужно хирургическое вмешательство, чтобы вернуть органы на свои места. Но большинство детей умирает, прежде чем родиться, так что и лечат редко. Слова простые и понятные — без заумных терминов. При этом между ушами гул такой, будто Чонин шесть уроков подряд отсидел, и все по нелюбимым предметам (у него все предметы были нелюбимыми). Опуская голову, он напрягается еще раз, чтобы прочесть записи. Здесь уже все сложнее и запутаннее, но после нескольких минут мучений в абсолютной тишине… Хенджин прав. Может, это звенящее молчание в кабинете слышит только Чонин, который не может подобрать слов. — Мама никогда не говорила, — все, на что его хватает. Чонин пытается вспомнить хоть что-то похожее, но… ничего. Никаких тихих слов о том, что он еле выжил при рождении. Ни одного упоминания об этом… пороке. Чонин редко болел, иногда простывал, ну, а кто нет? Детство его было спокойным, в отличие от других сверстников, но причина тому простая: мама сильно настаивала на хорошем питании, витаминах и зарядке. Приучила к дисциплине с детства, не позволяя шиковать газировкой или стоять с открытым ртом на морозе, ловя снежинки языком. И Чонин… никогда не придавал этому значения. Думал, все дело в ее строгом, но заботливом характере. Может, беспокоилась она не из-за накрученных страхов или потенциальных болезней. Может, для этого была причина посерьезнее. — Не утверждаю, но, возможно, она планировала рассказать тебе позже, — задумчиво тянет Хенджин. — Или если бы снова объявились проблемы. Никто не планирует умирать, когда растет ребенок, — от этих слов дыхание у Чонина задерживается на пару мгновений. — Но, наверное, главная причина в другом. Если бы она рассказала, то ты бы задал вопросы, на которые нельзя ответить честно, а хорошую ложь придумать сложно. — Например? — не желая думать, когда голова шипит, как масло на раскаленной сковороде, Чонин решает выбрать стратегию вопросов в лоб. Настроения на загадки нет. — Давай я как раз спрошу, — а у Хенджина настроение есть, даже глаза сверкнули. — Как думаешь, откуда у нее появились деньги на лечение? Вопрос простой, а ответ на него еще проще. Но сказать это Чонину не под силу — язык словно камень. — Зависит от того… какое лечение, — отрывисто выдавливает он, оттягивая неизбежное. — Оно сложное, и не каждая клиника за него возьмется, — подсказывает Хенджин. — Я почитал на досуге. С первых минут жизни нужна трубка прямо в трахею, зонд в желудок, куча препаратов внутривенно, постоянное наблюдение, потому что летальность высокая. И дальнейшая терапия после операции тоже не быстрая. Чонин почти верит Хенджину. Точнее, написанному в карточке — не выглядит как то, что подделали, состарив бумагу или еще что-то. Но пробелы все равно есть. — Если бы операция была, у меня бы остался шрам на ребрах. Но его нет. Чонин уверен, но все равно хочет прямо сейчас снять худи и рассмотреть, прощупать каждый миллиметр кожи. Если бы что-то было, он бы пальцами почувствовал — прикосновения не врут, в отличие от зрения. Как только разговор закончится, Чонин зайдет в ванную и все проверит. Но, когда это случится, он так ничего и не найдет. Зато вспомнит слова Хенджина: — Это только подтверждает то, что над тобой поработали профессионалы. А работа профессионалов всегда стоит немало. — Ей нужны были деньги, и она пришла к вам, — шепчет Чонин, ощущая, что проводит какую-то черту внутри. Будто эти слова — надгробие над какой-то частью себя, которую он больше не может почувствовать. Хотя в этот момент он не чувствует себя вообще. В идеальном мире все не так. Жизнь дается, как подарок, за который твоя мама если и платят, то только волнением, временем и разными побочками вроде странных вкусовых предпочтений, отеков и… что там еще бывает у женщин при беременности? В идеальном мире никто не испытывает нужды, никогда не голодает и не болеет. В таком мире у каждого есть свой теплый дом, полный любви и улыбок. Прекрасный справедливый мир, где большие деньги можно заработать честно. Где они попросту не нужны для выживания. Особенно тем, кто по несчастливой случайности столкнулся с чем-то страшным и необъятным. Чонин хотел бы жить в таком мире. Но родился в другом. В том, где правильное и неправильное так тесно сплетаются в одно, что отличить их становится невозможно. — К нам все за этим приходят, — негромко, но не то чтобы утешительно, отвечает Хенджин. — Нужда подталкивает. — А ее подтолкнул… я. Что там говорил Хенджин про трубку в трахее и зонд в животе? Чонин вдруг чувствует их давние отголоски. Органы не на своих местах? Да, кажется, это оно. Вот, только что вернулось. Хорошо, что Хенджин поставил условие оставаться чистым. Потому что желание забыть себя и свое имя на долгие-долгие часы ползет по телу и очень скоро доберется до мозга. — Не совсем ты, — поправляет Хенджин. — Вряд ли ты прям в утробе мог послать ей сигнал, чтобы она шла за помощью именно к нам, — смотрит он саркастично. — Это был ее выбор. Впрочем, выбирать не приходилось, — хмыкает Хенджин. — Студентка без капитала и родственников, которой срочно понадобилась приличная сумма… Банк столько денег не даст, заработка у нее нет. Но если не успеет найти, то… — обрывая речь, Хенджин возвращает взгляд на Чонина. — Ты бы здесь сейчас не сидел. Чонин уже открывает рот, чтобы сказать о конторах, которые предоставляют неофициальные займы, но… это редко большие суммы. И все это опасно, учитывая, что конторки эти часто прикрытие какой-нибудь банды или синдиката. Зачем идти к посреднику, если можно сразу к поставщику? Как будто снова накрывает, прибивает бетонной плитой этого осознания. А тот факт, что умереть мог прямо в утробе, даже не фиксируется. Это не так и важно: сейчас ведь жив. Только цена за это такая, которую Чонин никогда не выплатит. И хотя это сделали уже за него, отдать обратно он не в силах. Даже если бы мама была жива, не сумел бы. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь? Теперь это план минимум, ведь как можно не отомстить, а… отдать эквивалентно. На какое-то время в комнате все словно замирает, а тишина растворяется в воздухе словно дым. Также безмолвно и в голове Чонина, который взглядом снова и снова возвращается к изогнутым веткам в вазе необычной формы. Почему-то успокаивает. В отличие от картины за спиной. — У нее была татуировка? — озвучивает Чонин внезапно появившуюся мысль. — Такая же, как у тебя, — и поворачивает голову к Хенджину. Который кивает и дополняет: — Но в другом месте. У мужчин татуировка на груди. У женщин, по очевидным причинам, делают в другом месте — обычно это предплечье. Некоторые выбирают заднюю поверхность шеи, если волосы длинные. На предплечье или шее. Волосы у мамы были средней длины, но она часто завязывала их. Если предплечье, то татуировку, учитывая ее небольшой размер, под футболкой видно не будет. Ходила ли мама когда-нибудь в майке, в платьях с открытыми плечами? Чонин не помнит. А когда ходили на пляж… она говорила, что любит загорать, а не плавать. Но ведь еще татуировку можно замазать, даже если ненадолго… бессмысленно об этом думать. Заметь он рисунок на ее коже, то запомнил бы. А может, и нет. Вряд ли бы она прокололась. Чонин пару раз моргает, хмуря лицо. Как можно не знать своего, казалось бы, самого близкого человека? Ремешок часов жжет руку, хотя он закрывает запястье все чаще и чаще самыми длинными рукавами, которые у него есть. Но Чонин столько раз на эти часы смотрел, что знает положение стрелок наизусть и словно видит сквозь плотную черную ткань. Возможно, у него выборочный телекинез. Внезапный щелчок зажигалки дробит мысли, заставляя Чонина отвлечься и приподнять голову. Хенджин что-то долго. Они тут уже долго сидят. Хенджин выдыхает дым с каким-то недовольством. Чонин тоже выдыхает, но кислород. И при этом следит за тлеющим кончиком сигареты, не отрываясь, а Хенджин немного хмурится в ответ. Честно говоря, Чонин не отказался бы выкурить за компанию, но теперь даже пиво под запретом. Пару раз попробовал наркотики — и все, больше ничего нельзя. А Хенджин, который, такое чувство, что курит лет с пяти, хоть бы хны. В жизни действительно никакой справедливости. Как бы Чонин ни пытался ее найти, веря словам мамы, все всегда оборачивается издевкой, доказывая обратно. Словно принцесса из сказки, которая оказалась страшной старухой, потому что все это время она была под действием оборотного зелья. Так и Хенджин. Не должен он быть таким красивым. Не должны его щеки проваливаться внутрь, делая лицо заостренным, когда он делает затяжку. И взгляд его не должен прожигать так же, как сигарета — кожу. Хенджин должен быть уродливым и с гнилыми зубами. Внутреннее же должно хоть как-то отражаться на внешнем? Из-за него Чонин задается этим вопросом далеко не первый раз. Вот только если идти по такой логике, то уродливым должен быть и Чонин. В любом случае, сколько бы Хенджин ни курил, и через тридцать лет он не будет обделен вниманием. Задумавшись о возрасте, Чонин вдруг кое-что понимает: — Но ведь она была очень молода. Ты сам говорил: последний курс, — еще курящий, Хенджин кивает. — Тогда она… не могла быть особо полезной. Ей нечего было вам предложить. Где гарантия, что она станет судьей? Где гарантия того, что долг она отдаст даже через несколько лет, Чонин не уточняет. Оно понятно, где эта гарантия: сидит и задает вопросы. — Важно видеть потенциал в зародыше, — также туманно, как дым, обволакивающий его лицо, изрекает Хенджин. — У нее были блестящие оценки и многообещающее будущее в карьере. А мы… немного его ускорили. Но и до должности судьи она успела помочь… — Подожди, — останавливает Чонин. — Ускорили? — Тянешь за ниточки, а они тянут за другие ниточки, потолще. Кому-то везет, и удачные дела появляются сами собой. Как если бы кто-то взрослый и мудрый с вершины своего опыта подсказал, как лучше всего сделать. И тогда ты спустя всего три года после университетской скамьи сидишь уже на судейской. Какое-то время Чонин молчит, словно не понимает. Хотя все он прекрасно понимает. Крепко сжав веки, он резко откидывается на спинку кресла и выдыхает. Поднимая голову вверх, открывает глаза, чтобы они вдруг не намокли. Голова гудит, как рой пчел. Зря он все это спросил. Может, зря он в принципе это начал. — Если тебе станет от этого легче, то твоя мать действительно нас не любила, — от этих слабо утешающих слов с губ Чонина слетает безрадостная усмешка. — Отчасти за то, что оставалась должной столько лет, так еще и без вступления в клан мы бы деньги не дали. Отчасти за то, что пошла против своих принципов. Отчасти… — Хенджин медлит, а Чонин уже даже не знает, что еще он может выдать, чтобы стало хуже. — Из-за твоего отца. И никакого стыда, что забыл. Чан говорил, родители в клане, значит, оба: мать и отец. Второй Чонина слабо интересует. Очевидно, равнодушие взаимное, так что все честно. — Она влюбилась, — продолжает Хенджин, пока Чонин невидящим взглядом все еще концентрируется на светлом потолке. — Но к моменту беременности любовь успела завянуть, — звучит то ли как усмешка, то ли как осуждение. — С двух сторон. Но именно он привел ее к нам, чтобы договориться о… сотрудничестве. Сначала замерев на пару секунд, затем Чонин резко опускает голову, приподнимается на кресле обратно и внимательно смотрит на Хенджина. — Так это она пришла или он привел? Это важно. Очень важно. — Лично я там не был, поэтому спросить, как было, мог только у твоего отца, — Хенджин докуривает и тушит сигарету о дно стеклянной пепельницы. — Он сказал, что предложил ей прийти. Заранее разузнал, договорился и рассказал нам о том, чем она может быть полезна. — Получается, он уже был в клане? — внутри Чонина все подбирается, а и так напряженные внутренности затягиваются в тугие узлы. — Еще до того, как они познакомились. И мама знала, в кого влюбилась? Или ее обвели вокруг пальца? Слишком много информации за один раз. Чонин уже не знает, куда ее складывать в голове и как обрабатывать. Но остановиться не может. Новая переменная в виде отца меняет угол обзора. — Тогда ты все это знаешь с его слов? — спрашивает он, стараясь держать голос ровным, ни на что не намекая. — Встречу назначил и мило поговорил? — кредит доверия к словам человека, который бросил его и маму, невелик. — Что-то знаю с его слов, которые проверял, — с легким нажимом на последних двух словах. — А что-то — с архива отца. Он вел досье на каждого, кого считал достаточно важным. Твоя мать — в числе этих людей. Еще остались документы по судебным заседаниям, но здесь, — он кивает на папку. — Их нет и не будет. Не могу отдать — собственность клана. Но покажу позже, если захочешь, — у Хенджина записей о родителях больше, чем у Чонина воспоминаний о них. Тем более, об отце. — На сегодня информации хватит, — добавляет Хенджин, и Чонин слегка кивает в подтверждение. С одной стороны, больше он уже просто не cможет выслушать. С другой — какая-то часть хочет взять и съесть все, даже если потом вырвет. Но это не значит, что разговор окончен. Может, Хенджин и все сказал, но у Чонина еще есть пару слов в запасе — давно заготовленных и ждущих своего часа. — С самого начала ты знал, кто я и кто мои родители, — должно было звучать, как укол с ядом на кончике иглы, но звучит как горький итог. — Еще с самой первой встречи, когда пришел в клуб, прикидываясь обычным парнем. — Да. Хенджин невозмутим, но Чонин и не ждал иного. Ему нужно выговориться, уже ничего более. Уже неважно, будет ли какой-то эффект от его слов. — И ты никогда бы не рассказал мне, — теперь звучит осуждающе. — Если бы… все не вышло так, как вышло. Если бы Чан не проговорился. Чонин давно хотел сказать, но за все это время случая не нашлось. Либо сейчас, либо потом кусать губы, что не решился. Хенджин отвечает не сразу. — Поверил бы ты мне, если бы я сказал раньше? — и в его голосе даже можно услышать нотки вопроса. — В самом начале или чуть позже? Ты бы действительно послушал меня, а не послал, если бы я сказал, что твоя мать работала на нас даже дольше, чем ты ее знал? — Хенджин выгибает брови, наклоняя голову чуть вбок. Чонин на мгновение опускает взгляд и приподнимает руку, пальцами проходясь по мочке уха. — Нет, — отвечает он. — Не поверил бы. — Тогда и не спрашивай, сказал бы я или нет, — твердо, но не грубо отвечает Хенджин. — Никогда бы не сказал, — и секунду подумав, добавляет: — Но и врать не стал бы, если бы ты спросил. Собственно, это и произошло. Как благородно все обставил. Прям принц на белом коне. И при этом нельзя не признать, что Хенджин рассуждает здраво. Если бы Чонин услышал из уст главы клана, что его мама работала на них… плевать на обещанные деньги и помощь. Чонин бы реально разозлился. И врезал бы, если бы успел. А потом ушел. Дал один раз шанс синдикату, и хватит. Хенджин хорош в своих аргументах. Им сложно возразить или предложить достойную альтернативу, в которой все остаются довольны. Но это никак не помогает. Не лечит и не отменяет того, что сердце Чонина в какой-то момент прожевали и выплюнули. Нет, разбили. А осколки до сих пор валяются где-то на асфальте фальшивой заправки, и по ним каждый день ходят люди, затем удивляясь: что это за хруст был? Показалось… под ногами ничего нет. Раньше Чонин хотел услышать извинения или хотя бы выставить Хенджина виноватым. Спустить на него злость, утилизировать куда-то свою боль, словно вредные для жизни отходы, но больше… нет. Сначала желание постепенно уходило вместе с каждым прикосновением, совместным завтраком и временем, проведенным вместе, а последней точкой стала эта небольшая папка. Потому что если что Чонин и понял насчет Хенджина, так это то, что действиями он говорит больше, чем словами. Правда, злость и боль никуда не делись. Превратились в физическую тяжесть в груди, застряли ледяным осколком, который напоминает о себе обычно ночью, забирая сон. Чонин не уверен, что сможет сегодня заснуть раньше утра, если не выпьет снотворное. Но и они под запретом: бензодиазепины вызывают зависимость. Может, мелатонин или магний смогут справиться с тяжестью в голове и груди. — Невероятный джентльмен, — не может не сказать Чонин. — И откуда это в тебе? — делано задумчиво и удивлено добавляет он. Но удивление из фальшивого становится настоящим, когда Хенджин, не ответив на его легкий укол, отвечает неожиданно серьезно, пристально смотря в глаза: — Как-то я спрашивал у тебя, что ты планируешь делать дальше. Ты не ответил, — его слова разносятся по комнате, словно ударяясь об стены. И о Чонина. — Узнай ты, что все, ради чего работал и во что верил — пустышка, как бы поступил? Такого знания ведь можно и не вынести. «Я и не вынес» — до языка слова не доходят, но прочитать их легко во взгляде, Чонин не сомневается. — И поначалу… я думал, ты все знаешь, — вдруг добавляет Хенджин, сводя брови к переносице. — Узнал, раз вдруг сбежал из детского дома и решил… так скажем, влиться в нашу жизнь. Месть клану, который виноват в смерти единственного родителя — самая подходящая причина. Вряд ли бы ты захотел сбежать просто так, да еще выбрав не самое светлое будущее... Я не знал наверняка, но верил, что прав, — сейчас все его рассуждения так и звучали: как сомнение. — И ты все подтвердил. Но в остальном… я не сразу понял, что ты настолько находишься в неведении, — он как будто до сих пор не понимает, поэтому удивленно приподнимает брови. Интересно, если бы Чонин все знал, то что тогда? Как все изменилось бы? — Ты же сразу знал, что я не хочу работать с кланами, — вопросительно и недоверчиво говорит Чонин. — Как-то тогда не клеится. — Я предполагал, что ты либо не знаешь, какой именно клан виноват, либо ненавидишь оба из-за случившегося. Она ведь погибла на суде наших людей, покрывая нас, — от этих слов Чонину приятно. Не из-за того, что мама кого-то там покрывала и уж тем более, что погибла, а из-за того, что Хенджин не отрицает и не обеляет себя. — Да и я подозревал, что такая женщина не будет взращивать в своем единственном сыне любовь не то что к кланам, а к преступникам в целом. Чтобы ты по ее стопам вдруг не пошел, — с кривой ухмылкой заканчивает он. Чонин ловит иронию. И ненавидит ее. Ему казалось, он уже вляпался, когда решился сбежать и каким-то чудом и с помощью Сынмина смог вскрыть первую машину, но… нет. Как оказалось, шутка гораздо масштабнее. По крайней мере, можно оправдать себя тем, что он решил пойти по стопам матери. Воспитывала только она, вот и впитал все повадки от нее. Только не те, где у него блестящие оценки и многообещающее будущее, а те, где влюбляешься в гангстера и связываешься из-за него с синдикатом. Прекрасная ирония. Можно ею оправдывать свое глупое, глупое сердце. — И как ты, предполагая все это, решил, что со мной стоит связаться? — спрашивает Чонин. Давно хотелось узнать, но задать такой вопрос — выдать свой интерес. Теперь не страшно его показать. — Отец учил, что незнакомцу довериться иногда безопаснее, чем своему. Порой враги — лучшие союзники, — иногда Чонину кажется, что у Хенджина есть настольная книжка с афоризмами (авторства его отца, скорее всего), из которой он читает пять высказываний перед сном, чтобы на следующий день обязательно щегольнуть в разговоре. Может, у преступников его круга так принято: строить из себя что-то высокое. — У меня была шаткая ситуация, поэтому… да и кому тебе мстить у нас? — Хенджин пожимает плечами. — Мы могли не нравиться, но в сравнении все равно были бы на втором месте. Ты ненавидел Хянкум Па из-за личной истории — значит, к ним не перейдешь, если они предложат больше, — голос его выдает довольство. — Мне нужен был тот, кто не предаст меня из-за денег. Тот, кто будет готов идти до конца, — заканчивает он, пристально смотря на Чонина. Надо отдать должное, Хенджин с выбором не прогадал. Если бы Чонин знал, что закрывает такие сложные пункты, и подошел не только благодаря ловкой работе рук и мозга, то просил бы больше. Но поздно переигрывать, да и деньги за работу он уже получил — наличкой, всего пару дней назад. И лишь рассеянно кивнул, когда забрал, потому что успел забыть. Тратить пока не на что. Даже новый телефон, взамен утерянному из-за Сатура, покупался не за его деньги. — Ты сразу знал, кто во всем виноват? — спрашивает Чонин строго и резко, как будто уже в этом уверен. Но Хенджин столько знает… будет неудивительно. И обидно, несмотря на то, что Хенджин ему ничего не обязан. Тем более, это было еще тогда... — Нет, — отвечает он, и Чонин тихо выпускает из легких чуть больше воздуха, расслабляя плечи, из-за чего они немного опускаются. — Отвечая на твой следующий вопрос, — язвительно говорит Хенджин. – Если бы знал, то сказал бы тебе об этом, но выдал бы информацию по факту сделанной работы. Здесь Чонин даже возникать не собирается — все честно. Вот только со следующим вопросом он не угадал: — Когда ты понял, что я не знаю всей правды? Хенджин уводит взгляд в сторону, словно восстанавливая хронологию событий: — Начал подозревать еще с первой встречи, — Чонин приподнимает брови. — У меня было несколько вариантов, какое задание я тебе дам, в зависимости от того, что я увижу на личной встрече. Часов тогда даже в планах не было, но как только я увидел их на твоей руке… — Решил, что будет весело, если я поохочусь за такими же? — обрывает Чонин. Если и остались причины злиться на Хенджина, то эта — одна из них. — Не смог себя сдержать, — он бессовестно приподнимает уголки губ. Свои же Чонин сжимает в тонкую линию. Ахринительно смешно. — Но я удивился, увидев их, — продолжает Хенджин и слова звучит искренне. Так же искренне, как Чонин хочет сейчас его пнуть. Куда угодно, желательно, ниже живота. — Стал бы ты их носить, если бы ненавидел мой клан? Тогда я впервые серьезно засомневался, и начал за тобой наблюдать, — веселье выветрилось из его голоса. — Понял все окончательно только тогда, в галерее. Чонин пытается вспомнить, но это как в прошлой жизни. Галерея должна была запомниться чем-то красивым, но запомнилась только нервным ожиданием, чтобы рассказать о Минхо, а в итоге… ожидание так и осталось, став еще более нервным. Единственное из красивого, что удается воскресить в памяти — Хенджин. Какой ужас. — Что меня выдало? — Когда я попросил тебя рассказать о матери. С подсказкой вспомнить легко. Чонин фыркает: — Все же, не просто так решил о родителях поговорить, — еще тогда это было странно и удивительно, однако с Хенджином это нормально, так что глубоко задумываться Чонин не стал. Хенджин в ответ снова улыбается без капли стыда. Дождись от него. Чонин опускает взгляд на карточку, полную иероглифов, которые потом придется долго искать и долго читать в интернете. Прошлое — словно кроличья нора. Стоит сделать всего один любопытный шаг, и упадешь в бесконечный туннель вопросов, на которые ответ дать могут только мертвые. По крайней мере, это не последняя их встреча с Хенджином. Чонин может донимать его столько, сколько душе угодно. Вот только теперь не уверен, что захочется делать это часто. Мама всегда была идеалом, на который он пытался равняться. Однако у любого идеала есть одна особенность: он недостижим, как горизонт. В глубине души Чонин всегда знал, что разочарует ее, но прилагал все усилия, чтобы отсрочить этот ужасный судный день. Чего ребенок желает всем сердцем? Сделать так, чтобы родители любили его, сияя от гордости. Чонин пытался, но не смог. Если любовь нужно заслужить, разве это любовь? Но ведь он не знает наверняка. Может, мама любила бы его и таким. Учитывая ее прошлое… она бы поняла? Или разозлилась бы еще больше? Почему-то Чонину кажется, что если бы разозлилась, то только на себя: уберечь не смогла. Кажется, правильно говорят: вырастешь — поймешь. Чонин вырос, и теперь понимает ее гораздо лучше. Так, что плакать хочется. Понимание приглушает ее сияние, делая такой же: обычным человеком, а не богом, на которого смотришь, высоко подняв голову и прикрыв глаза рукой от слепящего света. Обычным человеком, которому Чонин все еще многим обязан. И все же… человеком. Таким же неидеальным, как и он. С поступками, которые можно и понять, и осудить — смотря под каким углом смотреть. И с чувствами, которые не поддаются управлению. В тот день, уже долгое время лежа в постели и ожидаемо раскручивая клубок мыслей, Чонин почему-то пришел к тому, что съезжать от Хенджина он не хочет. По крайне мере, пока что. Многое наложились, но итог один: обманываться, из-за кого сердце пропускает удар, стало вдруг в разы сложнее, даже неподъемнее. Чонин совершил много преступлений, но, наверное, Хенджин — самое любимое. А еще то, о котором он жалеет меньше всего. Точнее, с недавних пор, вообще не жалеет. В том числе это случилось благодаря тому, что Чонин о многом говорил с Минхо — с ним проще и в то время он чаще был рядом. Чонин озвучивал все, как на духу: от своих давних страхов разочаровать до вины за то, что сделал не он, но чему был причиной. Минхо успокаивал, словно обладал даром залечивать не только физические раны, но и те, которые не увидит даже рентген. Чонин чувствовал это чуть ли не на физическом уровне: легче, как будто узел развязался. Оказывается, если делиться даже самыми тяжелыми мыслями с тем, кто услышит, то оправиться можно быстрее. И Чонин в какой-то момент оправился достаточно, чтобы ночью прошептать, чувствуя, что Хенджин еще не спит: — Я… хочу увидеть отца. Это желание только и озвучивать, что ночью, когда комната такая темная, что очертания собственной руки с трудом различишь. Так и внутри: граница между разумом и сердцем истончается, размывается. Сказать ночью — все равно что выкинуть слова в бездну, в которой все затеряется навеки. Спасибо Хенджину и его блэкаут шторам: Чонин так и не понял, по какому условию он их то использует, то нет. Но засыпать с ними легче. Хенджин, лежавший рядом, не шелохнулся, но Чонин знал, что его услышали. И потому продолжил: — Только я хочу, чтобы я его увидел, а он меня — нет. Знакомство или встреча мне не нужна, — чуть громче и тверже добавил он. — Ты же наверняка знаешь, чем он занимается и когда за ним можно… понаблюдать. Борясь с соблазном повернуть голову в сторону Хенджина, Чонин заставил себя лежать ровно, будто ничего такого не произошло. И он не сказал то, от чего сердце забилось часто и громко — кажется, в такой тишине мог и Хенджин услышать. И пусть. Ничего страшного. Чонин плюнул на всю конспирацию и глубоко вздохнул, чтобы немного себя успокоить. От чего-то нервно. После долгой паузы Хенджин ответил: — Да, знаю. Прозвучало осторожно. Чонину не понравилось. — И что-то хочешь взамен? — нетерпеливо дополнил он. Вряд ли это какая-то тайна за семью печатями. Уж точно не слиток золота, чтобы торговаться. Хотя кто знает? После поворота с мамой, с отцом всякое может быть. — Ты хочешь только понаблюдать? — Конечно, а что еще? — быстро ответив и нахмурившись, Чонин задумался над тем, о чем действительно спрашивал Хенджин. — Ты прочитал все, что я отдал? — Да, — немного хрипло. Чтиво документов из архива оказалось не таким уж и долгим, так что Чонин справился быстро. В первый раз. Во второй и третий все шло сложнее и медленнее, будто через болотный ил в голове пробираешься: эти строки приближалась к тебе, забирались в разум все глубже. — И насчет Сатура не передумал? — спросил Хенджин. — Нет. Странный вопрос. Чонин не просто не передумал, а загорелся еще больше. Не понимает только, зачем тянул — мог сделать все раньше. Чего боялся? В конце концов, за каждым преступлением должно следовать наказание. И справедливость не обязательно отдавать в чужие руки, когда есть свои. — Есть один клуб в центре, из которого твой отец забирает деньги, — наконец-то сказал Хенджин. Чонин замер, немного напрягся телом. — По вторникам после полудня. Лучшее время и место, чтобы понаблюдать со стороны. Только он будет не один. Не звучало так, будто Хенджин задумался, пытаясь из далеких закромов памяти достать пыльную и никому ранее не нужную информацию. Звучало так, будто Хенджин держал эти сведения неподалеку, чтобы были под рукой. — Ты расписание всех своих подчиненных знаешь? — Чонин стрельнул взглядом в его сторону, но черт ожидаемо не различил. — Нет, конечно, — хмыкнул тот. Чонин легко представил эту полуулыбку. — Подумал, ты скоро спросишь, и узнал заранее. Нужно было на пару секунд больше, чтобы ответить: — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — Хенджин все еще ухмылялся. — Но, имей ввиду, что твой отец… обычный. Не важный. Это я к тому, что если он внезапно пропадет… это ни на что не повлияет. Чонин намек и с первого раза понял. Только не понимает, зачем Хенджин подталкивает. — Нет, я… не хочу, чтобы он внезапно пропадал. — Как знаешь. Если передумаешь, скажи. — Он тебе не нравится? — Мне много кто не нравится, — вздохнул Хенджин и перевернулся набок, намекая на завершение беседы. — Легче назвать тех, кто нравится. Хенджин в целом сказал то, о чем Чонин думал всю жизнь: его отец… неважный. И когда он пропал из его жизни, это ни на что не повлияло. Сложно горевать по потере того, кого ты никогда не знал. Однако, каким бы неважным он ни был, узнать хоть что-то хотелось. Как минимум, посмотреть один раз, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Чонин ничего не ожидал: ни того, что расчувствуется и решится подойдти и что-то сказать. Ни того, что отец, проходя мимо, случайно стукнется о его плечо. И, конечно, Чонин не ждал того, что он его узнает. Однако в дни перед встречей он без остановки гонял по кругу каждый из сценариев. Даже секс не помогал. Обычно благодаря ему голова пустела, но не в этот раз. В ночь перед встречей Чонин должен был заснуть крепко и быстро — как Хенджин рядом. Который, впрочем, просыпался легко, но и засыпал также. В итоге, конечно же, заснул Чонин под утро, а встал еще и с сомнениями: может, идти не стоит? Все внутри сопротивлялось, но он уже себе пообещал. Тут надо, как с пластырем: сорвать один раз, и все. Сделать все быстро и резко, не медлить. Да и отступать некуда: о переносе тренировки уже договорился, во второй раз не прокатит. Клуб, хоть и находился в центре, не отличался роскошью. Чонин слышал название, но никогда не заходил. И сразу понял, почему: интерьер этого места дышал атмосферой прошлого. Кожаная мебель, хоть и качественная, но уже потертая, кое-где облупившаяся краска, неравномерный свет неоновых вывесок, которые пестрили корейскими иероглифами, а не английскими надписями, как это обычно бывало. Немного грубое место, но для тех, кто ищет аутентичность, а не блеск. Хозяевам наверняка досталось в наследство, со времен, когда земля в этом месте была доступнее. И осталась у них она, никем не перекупленная, только благодаря регулярным отчислениям синдикату — иначе быстро бы вышибли такой лакомый кусок. Одно из тех мест, которые обязаны быть в центре города, чтобы не самые богатые туристы тоже могли развлечься и почувствовать дух другой страны. На это намекало и то, что клуб работал для посетителей даже днем. Изначально Чонин планировал дождаться снаружи, затеряться в уголке улицы или среди пешеходов, но решил зайти внутрь, когда увидел, что двери и открыты в столь ранний для ночного заведения час. Окон внутри не было, а неон создавал своеобразное вечернее настроение даже в обеденное время. Чуть трясущимися руками Чонин крутил пиво в стакане — пить, естественно, не будет. Взял для того, чтобы слиться с двумя несчастными, которые заняли столик напротив и пили, не просыхая. У кого-то выдался плохой день. Чонин сидел в углу, опустив черную кепку на глаза как можно ниже. Мог бы, впечатался бы в стены, чтобы слиться с ними. Он пришел на двадцать минут раньше того времени, которое назвал Хенджин и сто раз об этом пожалел. Откуда это волнение, словно перед контрольной работой? Никто не будет его оценивать. Отец не увидит его. Да, наверняка пробежится глазами по всем, кто здесь сидит, но мельком и…. Двери открылись, запуская поток света и уличной пыли, а еще — троих человек. Один был заметно старше: волосы подернуты сединой на висках. Другие два молодые, без единой морщинки на лице. Чонин плавно привалился к спинке дивана, опустив голову, из-за чего потерял зашедших из виду: пока они осматриваются, лицо показывать не нужно. Он состроил расслабленный вид и лениво потянулся за пивом. Изображать слегка пьяного, которому нет дела до окружающего мира, не впервой. Заготовленная легенда у него уже есть: так всегда легче входить в образ, а иногда она действительно пригождается, потому что находятся неравнодушные люди, которые либо хотят поболтать, либо что-то подозревают. Легенду он выбрал из тех, которыми пользовался раньше, и ощущалось это немного странно: отвык. Стоило ненадолго прервать то, что было сутью каждого дня на протяжении нескольких лет, и ты уже будто… отсоединился. Но подключиться обратно было приятно, на удивление. Наверное, потому что всегда приятно делать то, что ты хорошо умеешь. Особенно, когда в последнее время столько нового и незнакомого, будто пытаешься учиться жить заново. Иногда корни прошлого способны облегчить ситуацию. Отец Чонина и двое молодых ребят подошли к бармену, попросив выпить. Хенджин предупреждал, что, если все пройдет гладко, то много времени это не займет. Им нужно всего лишь зайти, показаться бармену, который даст сигнал хозяйке, подождать ее, пропустив стопку, а затем забрать деньги. Некоторые могут задержаться, но не больше, чем на пять-десять минут: ждут другие дела. В общем, как и просил Чонин, удастся только посмотреть. Не учел только, что смотреть будет на спину, но паника была короткой: отец сел на длинный барный стул, повернувшись к стойке не полностью, а на девяносто градусов — Чонин смог увидеть его профиль. И этого уже было достаточно. Ровный нос, расширяющийся книзу, округленный. Такой же, как у Чонина. Выраженные высокие скулы и острый угол челюсти. У Чонина тоже острое лицо — мама часто об этом говорила. Не как о чем-то плохом, но как о том, что отличается от ее плавных черт. Маленьким, Чонин не придавал ее словам особого смысла. Да и повзрослев, никогда не вспоминал. А теперь слова вдруг проявились в памяти, выжигая новый смысл. Глаза у отца были глубоко посаженные, острые. Миндалевидной формы. Те, которые Чонин видит в отражении каждый день. Оказывается, он не единственный, у кого они есть. Отличались только губы, но это неважно. Все равно, что смотреть на свое постаревшее отражение. От этой мысли невидимый обруч сдавил Чонину шею, обрубая поток воздуха в легких. Нет, как и любой человек, он был знаком с концепцией родственных связей, наследования черт внешних и внутренних. Знал, что такое ДНК и откуда берутся дети. Но… это взрывало мозг. Он никогда не задумывался, что не сильно похож на маму — сходство у них было. В той степени, в которой бывает у любых родных людей, тем более, самых близких по крови. На самом деле, Чонин всегда считал, что похож на нее очень сильно. А эти бредни про две капли воды — не видел он такого в жизни. Пятьдесят на пятьдесят от каждого родителя. Но оказалось… не две капли. Внешних схожестей с отцом оказалось больше, чем с мамой. И это было как удар под дых. Как если бы Усок собрал всю свою силу и двинул прямо в слабое солнечное сплетение, а Чонин бы даже не пытался защититься. И что ему с этим делать? Понятно было только одно: попадаться на глаза ни в коем случае нельзя. Бармен поставил на деревянную стойку стаканы со светло-золотистой жидкостью, похожей на пиво, и отошел. Отец что-то тихо рассказывал двум своим парням, на лица которых Чонин совсем не обращал внимания. Их разговор был слишком тих, чтобы что-то разобрать. Хенджин говорил, что отец ходит с парочкой своих ребят, которым он что-то вроде наставника — такой есть у всех, кто приходит в клан. Исполняет роль строгого учителя, который помогает адаптироваться и выживать, отвечая головой за твои промахи. Клан — иерархическая структура, напоминающая семью. Отец сказал какую-то шутку, потому что эти двое вдруг тихо засмеялись. Кажется, для них он отец больше, чем для собственного сына. Которого не пытался найти и которого вряд ли вспоминал. По крайней мере, Чонин был уверен в этом раньше. Один из парней с улыбкой сказал что-то в ответ, и отец громко рассмеялся, обнажая ямочку на выбритой щеке: у Чонина все поплыло перед глазами. Отец выглядел лучше, чем он ожидал. Взращенный на недовольных взглядах мамы, Чонин думал, что увидит что-то несуразное и обрюзгшее — то, что сам нарисовал себе в голове, ведь мозг всегда заполнит пустоту. Чонин и мысли не допускал, что они будут похожи. К тому же, Хенджин тоже не отзывался о нем тепло — и Чонин почти убедился, что нарисовал все верно. Ночью он просчитал многие варианты, но не тот, где отец ведет себя как… обычный человек. Судя по улыбкам парней — даже неплохой. Он им нравится, они смотрят на него… с доверием. А доверие не появляется просто так, его надо заслужить. Чем эти двое лучше, чем Чонин? Отец не пытался его найти. Чонин никогда не обижался и не чувствовал себя брошенным. Тем более, он не сокрушался о том, что упустил что-то важное в своей жизни, но теперь… Если бы отец остался? Если бы он приходил иногда или мама, хоть и недовольная, разрешала бы им видеться? Если бы отец был рядом, пусть и редко, но был бы, проводя с ним время, как… отец с сыном? Может, в парке аттракционов они бы надолго застряли в тире, где он поправлял бы его технику. Или показал бы сам, как выбить все шарики или банки, выиграв самую большую игрушку. Может, он был бы для Чонина примером — тем, чем отец часто бывает для сына в детстве. Если бы Чонин видел еще одну сторону жизни, каким бы он стал? Боялся бы он самого себя чуть меньше? Конечно, отец не говорил бы, чем занимается, но… если бы он забрал его, когда мама погибла, где бы сейчас был Чонин? Он пошел бы по его стопам? По его и маминым. Может, он узнал бы об этом милом факте от него, а не от Хенджина. Хенджин. Они бы тогда вообще встретились? Или были бы одновременно близко и далеко, ведь Хенджин не обратил бы на него внимания и нашел бы какого-нибудь другого для своей миссии. Наверное, они могли пересечься взглядами пару раз, но вряд ли хоть в один из них заговорили. Чонин не знает, так ли это. Он не знает ответы на эти вопросы и не способен их узнать. Проблема не в ответах, а в вопросах: раньше их, заполонивших разум, в голове не было и в помине. Раньше он не думал об этом, но… отец же помог маме, подсказав, где найти деньги? Да, способ сомнительный, и лучше бы он достал их сам или договорился с кланом, ее не впутывая. Чонин спрашивал какое-то время назад и Хенджин сказал, что у отца не было ценного предложения на нужную сумму, и такие кредиты даже своим даются редко — преступники имеют свойство резко и быстро умирать. И ему все равно бы пришлось объяснять, ради чего все это, и мамина кандидатура заинтересовала бы их больше. Но разве все это не указывает на то, что отец, хотя бы немного, но беспокоился за нее? И… за Чонина тоже? Ведь он мог оставить ее на произвол судьбы, разбираться самой. Хенджин сказал, что с этой сделки он ничего не получил и по сути участвовал лишь в начале, когда представил их друг другу. Чонину стало плохо. Настолько, что картинка перед глазами поехала, а звук размылся, отдаваясь эхом в барабанных перепонках — так, что он больше не мог оставаться еще хоть секунду. Нужен был свежий воздух, и срочно. Чтобы рядом не было глаз, которые он видит каждый день в зеркале. В попытке побыстрее встать, он сделал это слишком резко и неуклюже. Взял в руки куртку, но наденет уже на улице. Чонин повернулся в сторону двери, за которой его ожидало облегчение. По крайней мере, он на это надеялся. Не оглядываться и не смотреть. Просто идти, один шаг за другим. Но не быстро, чтобы не привлекать внимание и не вызывать подозрения, будто он сделал что-то не так — вышел и не заплатил или что-то украл. Чонин опустил голову, чтобы кепка скрывала лицо и спокойно шел к выходу. Всего один раз. Напоследок, вдруг привиделось. Немного повернув голову за спину, чтобы бросить взгляд… Чонин натолкнулся на знакомую пару глаз. Не в профиль, а смотрящих прямо на него. Секунда — и у обоих глаза одинаково расширились, но эмоции в них были разные. Без раздумий, Чонин бросился наутек. Резко открыв дверь, он заглотнул прохладный воздух и побежал, лавируя между людьми на улице и огибая углы зданий. Сворачивал и снова бежал. Как будто за ним кто-то гнался. Однако звука позади не было, а когда он обернулся пару раз, то никого за собой не увидел. И почему вообще должен был? Остановился Чонин только тогда, когда легкие горели ярким пламенем, а ноги молили о пощаде. Положив ладони на колени, он глубоко дышал, пытаясь восстановить дыхание. И самого себя восстановить. Куртка была до сих пор в руках, он так и не успел ее надеть. И тогда не стал — было жарко. Но это была иллюзия. Как и тот изумленный и как будто узнавший его взгляд. Бред, выдумка, галлюцинация на фоне стресса. Чонин расплатился наличкой. Камер было четыре и максимум, что из них можно получить — видео сверху, где кепка закрывает если не все лицо, то его треть. В карманах куртки все на месте, он ничего не забыл. И к чему беспокойства? Отец никогда не искал его. И сейчас не будет. И все же, иррационально и непонятно для самого себя, Чонин не мог скинуть тревогу с того самого дня. Бывал ли отец в здании, где теперь Чонин жил? Решиться спросить Хенджина об этом так и не вышло. Чонин ничего не рассказал ему о встрече. Даже с Минхо промолчал. Вопросы, которые впервые появились после того, как он увидел отца, держали за шкирку. Не получалось их от себя отогнать. Не получалось забыть и вернуться в состояние равнодушия, когда все было просто и понятно. Чонин смотрел в зеркало и видел не совсем себя. Раньше ему казалось, что он потерял единственного родителя, а теперь вдруг выяснилось, что у него есть ещё один. Не то чтобы он не знал об этом раньше, но… существо без имени, которого ты никогда не видел и о котором ты ничего не знал, — разве это отец? Скорее, призрачный образ. А теперь был живой человек — из плоти и крови, той самой, что так похожа на его собственную. С призраком жилось легче. *** — Перерыв окончен, — объявляет Хенджин, а его голос разносится по залу, который сегодня почему-то слишком велик для двоих. — Надеюсь, причину ты придумал, — он поворачивает голову к Чонину, а его взгляд не сулит никакой дальнейшей поблажки. — Времени было достаточно. Чонин на мгновение прикрывает глаза, глубоко выдыхая перед тем, как встать. Он поднимается вслед за Хенджином, который теперь стоит более собранно — не так лениво и развязно, как в начале. И это пугает. Пусть вернет, как было, как будто он здесь мимо проходил. Однако Хенджин прав: нужна веская причина, чтобы собрать все эмоции и направить их в бой. Сконцентрировать их в кулаке, нацеленном прямо в его солнечное сплетение, но…причин для мести именно Хенджину нет. Зато можно вернуться к самому началу. К тому времени, когда Хенджина еще и на горизонте не было. К причине, которая хоть и не связана с ним напрямую, но все же привела Чонина сюда — в это место, в этот день. И к тому, кто стоит сейчас напротив, преграждая путь между ним и тем недалеким будущим, где он выстреливает одному подонку прямо в лоб. Этой давней, незаживающей раны должно быть достаточной. Чонин невольно опускает взгляд вниз, на левую руку. Привычно бледная кожа с синеватыми прожилками вен, теперь полностью чистая. Когда носишь что-то годами, не снимая ни в душе, ни перед сном, должен остаться след, верно? Легкий такой, едва заметный, осветляющий именно этот участок кожи. Напоминание о том, что здесь что-то было. Но ничего нет. Почти ничего. Если приглядеться, зная, что искать, можно еще разглядеть слабые очертания. В первые пару недель след был, но исчез так быстро, что Чонин едва успел это заметить. Как не успел он заметить и то, что больше не чувствует себя потерянно, когда тянется к руке и цепляется пальцами лишь за собственную кожу — оба запястья теперь пустые. Однако поначалу все было иначе. Поначалу, когда он пришел на первое занятие к Усоку, тот сразу сказал, что нужно снять все украшения, Чонин почувствовал и панику, и растерянность. Настолько сильные, что снимать часы отказался — других украшений у него не было. Усок задумчиво посмотрел на него, а затем коротко кивнул в знак согласия. Но было что-то странное в этом кивке. Что-то неладное в том, как он на Чонина посмотрел — как будто сказал: ещё посмотрим. Возможно, Усок подумал, что Чонин сам, без просьб и объяснений, снимет часы позже, когда начнет по-настоящему тренироваться. И оказался прав. Чонин держался долго, но когда спарринги стали серьезнее (это случилось быстрее, чем он рассчитывал), всё изменилось. Несколько падений на бок, выкрученная рука, через которую его бросили — и вот он уже сам просит минутный перерыв. Только чтобы подбежать к скамье у стены и, не раздумывая, дрожащими от напряжения пальцами расстегнуть ремешок. Быстро проверить корпус, стекло — уцелело. Лишь потому, что в последний момент он сам перенес вес тела, подставив под удар плечо, которое после этого трюка пульсировало адской болью. Это ненадолго, говорил он себе. Просто чтобы не отвлекаться, чтобы мыслями не цепляться за запястье, пытаясь защитить его вместо самого себя. Так было в первый раз. Потом во второй, третий… Вскоре снимать часы перед тренировкой стало чем-то обыденным. Легким, автоматическим движением, которое вплелось в привычку и стало хорошим переключателем между состояниями: вне тренировочного зала и внутри него. Сначала Чонин старался надеть их обратно как можно скорее — будто кто-то стоял рядом и осуждающе смотрел на его непривычно голое запястье. Но со временем этот момент затягивался. После тренировки он все равно пойдет в душ и намочит их — можно подождать. Или надеть позже, когда кожа полностью высохнет. Не то чтобы он забывал о них. Но тренировки становились дольше, бои — тяжелее, и Чонин… привык. И все реже хотел возвращаться в прежнее состояние. Хотел оставаться в этом — где чувствовал себя сильнее. Потому что стоило надеть часы — и в груди что-то неприятно сжималось. Как будто он снова и снова расчесывал рану, вскрывал ногтями запекшуюся корку и пускал кровь. Но, может, если не притрагиваться, станет легче. Может, тогда со временем заживет. Раньше он чувствовал от них прилив сил — пусть и такой, что перехватывало дыхание. Напоминание, о котором нельзя забывать. Так он подумал, когда нашел их в архивах участка. Поначалу так и было, но со временем Чонин перестал их замечать. Они стали чем-то привычным, вроде заставки на телефоне: смотришь на нее десятки раз в день, но уже не видишь. Так и часы — слились с кожей, с ним самим, стали частью его. Он не чувствовал их, но стоило подумать о маме, всегда на них смотрел. Последняя тонкая ниточка связи — всегда рядом, кожа к коже. Разве может быть еще ближе? Это последнее, что от нее осталось. То, что она носила на работу каждый день. Теперь же Чонин не был уверен: возможно, эти часы напоминали ей о не самых счастливых решениях в жизни. Может, они были таким же знаком для своих, как стали для Хенджина в их первую встречу, и ничего более. Как переключатель состояния между долгом и душой. Эта мысль пришла к нему одним утром, когда он долго рассматривал каждую мелкую трещинку на ремешке, который лежал на его ладони. Тогда Чонин впервые решил, что сегодня оставит часы в комнате — но только сегодня. Все равно их снимать через час, а потом они полдня будут лежать в зале — пусть лучше останутся здесь, на прикроватной тумбочке. Его прикроватной тумбочке. Чонин отжал ее у Хенджина. По крайней мере, так ему нравится думать, потому что на деле она опустела в один из дней без объяснений. Теперь в ее выдвижном ящичке лежит памятка двенадцати шагов — Чонин перечитывает ее каждый вечер перед сном. Новый телефон, которым он пользуется редко. А в дальнем углу, куда почти не проникает свет — часы. Те, которые он больше не достает. Те, которые он оставил и не смог надеть обратно. Сначала они два дня лежали на поверхности, приковывая его взгляд. На третий — аккуратным движением руки исчезли в тумбочке. Напоминание, в постоянстве которого он больше не нуждается. Связь, которая все равно останется с ним навсегда — не на запястье, а в сердце. А это даже ближе, чем кожа. Хотелось бы поговорить с мамой теперь, когда сам вырос. Когда вляпался в то же дерьмо. Как взрослый со взрослым. Вышел бы самый откровенный и честный разговор из всех, что у них были. Если бы она была к нему готова. Ложь во благо и ради него. Чонин не имеет права злиться, и все же злился какое-то время. И плакал от горечи ее поступка одновременно. Это тоже помогло убрать часы в дальний угол. Усок ничего не сказал. Никаких «я же говорил» взглядов. А вот Хенджин то ли растерял навыки маскировки и косых взглядов, то ли специально так громко и молча намекал, опуская взгляд на запястье на столе. Может, ему просто не нравились дурные манеры: не то что локти, обе руки на столе. Правда раньше это беспокойства не вызывало. — Что? — не выдержал Чонин. Хенджин ответил так быстро, будто вопрос, как острый рамен, жег ему язык: — Ты что-то потерял? — но смог обернуть это так, что прозвучало тягуче и непринужденно — даже слишком. — Нет, — получилось немного агрессивно. Хенджин просверлил его своим фирменным взглядом несколько секунд, но затем кивнул и продолжил есть. Однако вопрос что-то разворошил внутри Чонина и он добавил тише: — Просто… подумал, что носить их теперь как-то неправильно. В тумбочке лежат. Как только он закончил, сразу захотел ударить себя по губам. Челюсть сжалась от неловкости, а плечи приподнялись. — Они ведь не работали. И уже давно, — не взглянув на него, Хенджин снова ответил нарочито непринужденно. Чонин не будет спрашивать. Не будет. Хенджин уже говорил эти слова раньше, но тогда это была просто шутка, без всякого скрытого смысла. Так ведь? — Если что, мое предложение все еще в силе, — Хенджин словно прочитал его мысли или тоже вспомнил. — В гардеробе есть те, которые работают, — он посмотрел на Чонина. Серьезный на мгновение, но затем беззлобная ухмылка расцвела на его лице. — Но лучше покажи, какие понравились. Куплю еще одни. Будем носить парные. Чонин сделал вид, что его стошнило прямо в тарелку. Но сейчас его стошнит от самого себя. — Я подумал, и мне… не за что на тебя злиться, — Чонин старается сделать голос небрежным, будто бы ничего особенного не сказал, но все равно звучит слишком… искренне. Как признание. Которое он зачем-то решил озвучить, как будто Хенджину есть дело до того, остались ли у них старые счеты. Как будто это важно сказать и прояснить. Чонин хочет продолжить. Хочет убрать это чувство, которое обнажает душу. Из-за которого его глаза могут смотреть только в стену, а пальцы — впиваться в кожу ладони. Но Хенджин оказывается быстрее: — Так бы сразу и сказал. Только что стоявший на расстоянии в метр, он вдруг появляется рядом — Чонин замечает лишь краем зрения. Рефлексы заставляют его вскинуть руки и повернуть голову, но он успевает лишь мазнуть взглядом по Хенджину. Уже в следующую секунду перед глазами не он, а хорошо знакомый потолок. Маты приветствуют его знакомым глухим звуком. Лишь благодаря инстинктивной реакции, выработанной на тренировках, Чонин успел подставить руку и упасть так, чтобы избежать травм. А он мог бы их получить — например, приземлиться прямо на спину, на позвоночник. Это действительно… могло случиться. Удар был резким и молниеносным, Чонин не успел даже понять, что сделал Хенджин. А тот возвышается над ним так, будто пытается подавить одной аурой своей самоуверенности. Голова слегка наклонена, на губах холодная усмешка, но глаза при этом пылают. Чонин вдруг вспоминает, что когда-то сравнивал его с ангелом — светлые волосы, падающие на лицо, создавали иллюзию нимба. И подумал тогда, что если Хенджин и может быть ангелом, то только ангелом смерти. Теперь это сравнение кажется пугающе правдоподобным. Хенджин мог что-нибудь ему сломать. Может, он подумал, что если Чонин не отреагирует вовремя, то должен остаться — сломается еще сильнее в реальных условиях. Наверное, он из тех, кто кидает посреди моря, чтобы научить плавать. Предварительно пустив кровь, чтобы привлечь акул — для хорошей мотивации. — Ну как, все еще не на что злиться? — его голос звучит уже не так игриво, как прежде. — Отдавить тебе руку, чтобы ты наконец зашевелился? — Хенджин приподнимает ногу, направляя ее к тому плечу, где секундами ранее побывал его кулак. Чонин, все еще лежа, начинает отодвигаться, но Хенджин припечатывает его, опуская ногу прямо на грудь. — Или, может… — продолжает он, скользя ступней вниз по ребрам, животу и… Рассчитывая на внезапность, Чонин резко поднимает руки, пытаясь схватить его за лодыжку и вывести из равновесия, но Хенджин снова оказывается быстрее. Так же резко, как опустил, он убирает ногу и плавно отступает. Почти поймал. Выпуская задержанный в легких воздух, Чонин поднимается на ноги. Теперь все иначе. По венам бежит адреналин и все лишнее исчезает. Остаются только стены вокруг, гладкие маты под ногами и Хенджин прямо перед ним. Сделаешь шаг, и струны напряжения начнут колебаться. Не раздумывая, Чонин атакует первым. Обманным движением он бросается вперед, целясь кулаком в корпус, но в последний момент меняет траекторию удара, направляя его чуть выше. Хенджин уклоняется, но вынужден отступить на шаг назад. Чонин моментально подхватывает это движение и поворачивается, следуя за ним по пятам. Они сталкиваются почти вплотную. Чонин выстреливает локтем, целясь в бок, но Хенджин блокирует удар. Столкновение их рук раздается громким хлопком, который эхом разносится по залу. Чонин отступает назад, не давая времени на передышку, и снова бросается в бой. Без задержек, без времени на ответ. Его кулак летит прямо в лицо, но Хенджин уклоняется и перехватывает его запястье. На этот раз Чонин реагирует быстро. Он быстро разворачивается, освобождая руку, и тут же наносит удар ладонью в грудь, из-за чего Хенджин отступает на шаг. Но его дыхание стало достаточно громким, чтобы доносится до ушей, и это подбадривает. Чонин продолжает движение. Его ноги вдруг не знают усталости, а по телу проходится новый прилив сил. Как второе дыхание, когда организм мобилизует все накопленное, чтобы продержаться ещё немного. Но в этом случае всё иначе. Каждый удар теперь несет в себе чуть больше смысла, чем получасом ранее. Хенджин отвечает на каждый удар с еще большей решимостью. Его рука скользит к плечу Чонина, пытаясь схватить, но тот успевает увернуться — рука Чонина режет воздух, и его ладонь жестко врезается в боковую поверхность бедра Хенджина. Легкий сбой в равновесии, и в глазах Хенджина мелькает первая тень напряжения. Но радоваться этому рано, надо продолжать. Чонин атакует. Снова и снова. Их удары сливаются в единый ритм. Звук каждого движения, звук их дыхания — единственные звуки, заполняющие пустоту зала. Каждое движение Хенджина становится жестче. Ответы на удары Чонина больше не мягкие, как раньше, — теперь это точные блоки и резкие, полные силы выпады. Ноги дрожат от напряжения, а в груди все горит от рваного дыхания, но Чонин не останавливается. Еще одна серия атак — он почти попадает в солнечное сплетение, но Хенджин вовремя блокирует удар. А затем с неожиданной скоростью переходит в наступление. Удар в бок — Чонин успевает заметить движение, но не успевает сместиться. Ладонь Хенджина уверенно касается его запястья, резко дергая его вниз. Равновесие уходит, ноги скользят по матам. В последний момент Чонин пытается удержаться, но дополнительный толчок в плечо делает падение неизбежным. Выставив руки, Чонин смягчает удар — он выходит не очень болезненным, однако потолок почему-то покачивается. Хенджин стоит над ним: весь красный, с прилипшими ко лбу кончиками волос. Капли пота стекают по его шее, а в глазах горит напряжение, перемешанное с легким удовлетворением. — Вы тут точно тренировались? — не успевая восстановить дыхание, дразнит он. — Пока выглядит так, что только плохие удары отрабатывали. Чонин не тратит драгоценные силы на закатывание глаз. Он лучше потратит их на короткую передышку, чтобы перевести дух. Долго задерживаться на полу он не может, но несколько секунд есть. Языком Хенджин может говорить что угодно, но дыхание его тоже сбилось, а пот сият на лбу. Времени для реванша остается все меньше. Чонин не знает, какой конкретно интервал закладывал Хенджин, но ведь точно не резиновый. Мышцы протестуют даже при мысли о том, что нужно подняться, но он сделает это. Пора вытаскивать все, что было припрятано на крайний случай — на тот случай, где в оппонентах предполагался Усок, но с Хенджином должно быть еще проще. Раз силой не получилось, значит… — Занимались, — скользнув ладонью по гладкой поверхности матов, Чонин поднимается на ноги и сразу метает острый взгляд в сторону Хенджина. — И довольно неплохо. Хенджин прищуривается, чуть изгибая губы: — Уж прости, что пришел и создал проблемы в твоем милом раю. Но, судя по твоей технике... — он делает паузу, медленно проводя взглядом по всему телу Чонина: от стоп, которые сразу же хочется выровнять, но они и так стоят правильно, до макушки, а затем возвращается к глазам. — Давно пора вывести тебя из иллюзий. Чонин удерживает лицо нейтральным, не давая своим эмоциям прорваться наружу. А это не Хенджин недавно говорил, что у него неплохая техника и проблема лишь в замедлении в важный момент? Может, от частых падений Чонин умом тронулся, но почему-то помнит эти слова ясно и отчетливо. — Думаешь, я так плох? — нахмурив лоб и слегка надув губы, он приглушает взгляд до растерянного и отвечает немного тонким голосом. — Усок говорил, что у меня великолепный прогресс за такой короткий срок. Не дождавшись конца своей фразы, Чонин делает два стремительных шага вперед. Кулак летит в сторону плеча, но Хенджин успевает выставить блок. — Пен Усок — один из самых мягких тренеров, — с непринужденной спокойностью отвечает он и тут же разворачивается, пытаясь нанести ответный удар в бок. Резко смещаясь влево, Чонин пригибается, избегая атаки, и тут же делает обманный выпад, заставляя Хенджина среагировать в сторону. Настоящий удар следует снизу вверх, направленный ему в плечо. Но Хенджин снова успевает вовремя блокировать его рукой. — Из тех, кто считает, что похвала хорошо помогает делу, — продолжает Хенджин, его голос приобретает напряженный оттенок. Уходя в сторону, он отступает на шаг, переводит дыхание и тут же блокирует ещё одну атаку Чонина. — Но это чревато… — Возможно, ты прав, — перебивает Чонин, нанося обманное движение в сторону лица, а затем резко переключаясь на корпус. Локоть почти достигает цели, но Хенджин уворачивается. — И тебе действительно стоило почаще заходить. Но… точно, ты же не мог, — тянет он, как будто вспоминая. Дыхание сбито, слова выходят с задержками. Чонин резко выбрасывает кулак в бок, но приостанавливается на долю секунды, меняя направление удара на солнечное сплетение. Одновременно сокращая дистанцию, он заставляет Хенджина уйти в уклон. Рискуя оказаться на лопатках через секунду, он немного притормаживает, чтобы посмотреть Хенджину в глаза. — Позировал для своего фан-клуба. Однако Хенджин не пользуется моментом. Он отвечает таким же пристальным и напряженным взглядом. Секунда на анализ, и Чонин продолжает атаку. Удивительно. Стоило вспомнить, и нужная злость нашлась. Как будто по рукам ток прошелся, и теперь этот заряд надо высвободить. А возможность как раз рядом. Чонин делает ложный шаг вперёд, будто его удар будет направлен в корпус. Резко, он устремляется к плечу с неожиданной для самого себя силой. Задеть получается, но лишь по касательной — Хенджин успел немного отойти в сторону. Но его тихий и резкий выдох Чонин прекрасно услышал. — Не ревнуй, — бросает Хенджин с легкой насмешкой, которая еле держится на его лице, в следующий момент наносит ответный удар в грудь. От неожиданности Чонин принимает удар, но успевает удержаться на ногах. Его ответ не заставляет себя ждать — низкий выпад в сторону колена, не касаясь, а лишь вынуждая Хенджина сделать шаг назад. — Я не ревную, — отвечает Чонин, переходя в серию ложных движений. Одно из них — резкий рывок в сторону левой руки Хенджина, но настоящая цель — удар снизу вверх в ребра. — Это к тому, что если бы ты бывал здесь чаще, ты мог бы научить меня хорошим ударам. Хенджин уклоняется от атаки. Чонин не замедляет темп, продолжая давить, обманывая с каждым движением. — А так… — продолжает он, уворачиваясь от очередного замаха Хенджина. Теперь — короткий выпад, целясь в бедро. Кулак проходит мимо, но движение заставляет Хенджина сбиться с ритма. — Пришлось учиться у того, кто оказался рядом, — он позволяет себе короткий взгляд прямо в глаза Хенджину. Чонин делает обманный выпад плечом, будто целится в ключицу, но вместо этого резко опускается вниз и бьет ладонью по боку, чуть выше талии. Хенджин выбрасывает кулак в сторону груди, но Чонин уходит, плавно скользя под углом. — Не знал, что тебе нужно все мое безраздельное внимание, — отвечает Хенджин, увернувшись от удара в плечо. Нужный ответ приходит молниеносно. Сейчас или никогда. — Конечно, нужно, — выдыхает Чонин, замедляясь. Опускает плечи, как будто устал, и берет на себя еще один риск, смотря прямо в глаза и добавляя немного тише: — Как и ты весь… мне нужен. Хенджин замирает, недоуменно надломив брови. Мгновение его ошеломленной паузы Чонин ощущает всем телом — как будто само время замедляется. Делая резкий шаг вперед, Чонин моментально смещается вправо и хватает Хенджина за плечо прежде, чем тот успевает осознать ситуацию. Используя весь свой вес и инерцию Хенджина, Чонин рывком тянет его вниз. Сила и быстрота действий сливаются, Хенджин пытается сохранить равновесие, но Чонин не дает ему ни секунды на маневр и дополнительно толкает его в бок. Хенджин теряет устойчивость, и, пытаясь удержаться, вытягивает руки, обхватывая и его. Не срабатывает: Чонин уже перехватил инициативу, а попытки Хенджина лишь ускоряют падение. Правда, их общее. Они приземляются с громким звуком. Чонин прижимает Хенджина к матам своим весом, стараясь не дать ему вырваться, однако тот и не пытается. Их дыхание почти синхронизировалось: быстрое и поверхностное. Пот льется по коже, футболка намертво прилипла к спине. Волосы спутанные, влажные. Хенджин такой же. Только взгляд у него странный. — А теперь повтори, не пытаясь отвлечь, — говорит Хенджин, и теплый воздух его дыхания проходит по мокрой, оттого чувствительной к каждому перепаду воздуха, шее Чонина. Хенджин продолжает смотреть на него, как будто ничего не произошло, никакого падения не было. Он сейчас так близко. Чонин молчит, но уголки губ непроизвольно тянутся вверх. Получилось. Плевать, что Хенджин раскусил его — главное, что план сработал. У силы и власти есть особый вкус, который окрыляет лучше любого наркотика. Чем больше Чонин занимался, тем больше это понимал. А еще он начал понимать Хенджина. Если бы он тоже умел укладывать на лопатки каждого второго, то без сомнений стал бы таким же самоуверенным. В какой-то момент Чонин даже подумал не без ужаса, что мог быть еще хуже, чем он. — Так и знал, — цокнув, говорит Хенджин и опускает голову на мат, но взгляд все еще оставляет на нем. — К твоему сведению, с Сатуром такие штучки не прокатят. Это он выбьет тебя из равновесия своими разговорами. Он знает, на что нажимать. Говоря все это в потолок, Хенджин не двигается, и Чонин остается сверху, не спеша слезать. Его колени упираются в пол, а руки удобно расположились на груди Хенджина. Под правой ладонью Чонин немного чувствует быстрое биение его сердца. Собственное стучит с той же бешеной скоростью. Так жарко. — Задача на сегодня была одна, и я с ней справился, — с отдышкой отвечает Чонин и даже для своих ушей звучит излишне довольно. — Так что прими пораже… — Завтра продолжим, — сразу же отмахивается Хенджин, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Зря он это сделал. — Послезавтра поедем на полигон. Проверим твою стрельбу. Чонин тихо смеется. И так широко улыбается, что мир немного сужается. — С удовольствием. Сам себя не понимая от затуманенности в голове, он наклоняется ближе и проходит языком по шее Хенджина, слизывая блестящие капельки пота. Чужой кадык под языком дергается. Сердце вдруг заходится и Чонин немного приподнимает шею, чтобы взглянуть. Но Хенджин расценивает его жест как-то иначе и тут же кладет ему руки на поясницу и лопатки, удерживая на месте. Чонин и так никуда не собирался. Все еще лежа, Хенджин переводит взгляд на него. Чонин смотрит в ответ, не моргая. Наверное, у него сейчас тоже такие потемневшие глаза. Та рука, которая до этого лежала на лопатках, двигается вверх. Шершавые и теплые пальцы ложатся на шею, а большой проходится по челюсти и останавливается возле уха. Чонин перестает дышать — дыхание Хенджина он тоже не слышит, а его грудная клетка почти не двигается под его. Ниже живота все сжимается, и теплеет одновременно. Одна секунда, две — никто из них не двигается. Чонин опускает взгляд на губы Хенджина, тихо выдыхая. Хенджин не притягивает его к себе — Чонин наклоняется сам. И целует.

***

Смотреть на этот стол — все равно что смотреть на потолок. Идеально гладкий и темный, а значит, практически ничего не поглощающий и все отражающий. Сядешь ровно и посмотришь вниз — увидишь свой второй подбородок, если есть. Феликс, полностью откинувшийся не спинку кресла, видит только квадратные панели света, которые прерывается стаканами виски и поставленными на стол локтями. Скукота. Темно-позолоченные фреска во всю стену, на которой изображен тигр, оплетенный цветами лотоса, куда интереснее. В глазах рябит от количества мелких деталей, но красиво. Эти попытки в высокое искусство есть только на одной из стен кабинета — на той, которая должна быть за спиной человека, восседающего в центре. В этот раз его нет, даже кресло убрали. Все присутствующие расположились по обе стороны прямоугольного стола. На их лица падают глубокие тени от панелей света, которые приглушают остроту взгляда. Это только на час или пару часов, пока они не разберутся и — хочется надеяться — не договорятся до единого решения. Общие собрания глав кланов всего Сеула обычно проводятся либо на нейтральной территории, либо у кого-то в кабинете — обычно у того, кто инициировал встречу, и в этот раз именно так. Хотя Феликс уверен, что Гон Ю просто успел первым. Рано или поздно, но они бы точно собрались, чтобы обсудить этот вопрос. По крайней мере, Чанбин давно хотел. Однако они решили промолчать, затаившись в ожидании. Вряд ли бы эти старики сорок пять плюс приняли приглашение от единственного главы, которому еще нет тридцати. Они бы смотрели на них, как на младшеклассников, которые пытаются учить старшаков умножению. Или рассказывают, откуда появляются дети. Феликсу, на которого эти снисходительно-насмешливые взгляды липнут с подростковых лет, пришлось пару раз действительно остановить Чанбина от того, чтобы инициировать встречу. Конечно, сейчас ситуация лучше, чем пару, а тем более, пять лет назад, когда они только начинали. Каждому нужно пополнять запасы оружия. И каждый открыт к новым поставщикам, если вовремя прийти с выгодным и продуманным предложением. Да и Чанбин за пять лет упорного труда из щуплого задохлика стал похож на головореза, который расколет твою голову как грецкий орех. Ведь будь у тебя хоть самое выгодное предложение, если внешне ты не производишь впечатления, то никто не воспримет тебя всерьез. Скорее сочтет заносчивым и ненадежным лжецом. На счастье Феликса, жениться на железках ему не понадобилось, потому что он не был главным и никогда не рвался — хватает держать тело в тонусе. А если кому-то покажется, что он из-за своего стройного телосложения никогда не выбивал зубы, то он всегда рад доказать обратное. В отличие от Чанбина, Феликс к дипломатии не склонен. Те, кто пытался отнять у него последние деньги еще в начале пути, могли бы это подтвердить, но, увы, трупы разговаривать не умеют. Единственный компромисс — этот чертов парик. Феликс не собирался перекрашиваться ради пары часов душных обсуждений — недавно делал, а толку? Если еще пару раз осветлит волосы, и можно с ними попрощаться. Пока не тот возраст, рановато. И все это, чтобы затесаться в этой скромной и милой компашке: два представителя из каждого клана Сеула, которых всего пять, в сумме десять человек. Так что привлекать к себе лишнее внимание прической не стоило. Косые взгляды из-за недостаточно крепкого телосложения и так преследуют Феликса каждый день даже у себя. А голым по пояс ходить, показывая, что у него есть кубики, просто не нравится выглядеть мускулистым — не вариант. Хотя результат бы дало. Ведь внимают здесь только силе и… — Я двух своих людей в ментовке лишился! Мы работали с ними семь лет! …и если говорить конкретно про эту встречу, то тому, кто громче. Сила силой, а если кто-то бесит, маска холодной надменности срывается в первые же минуты. Донгон вдобавок бьёт по полированному черному столу, заставляя ближайшие стаканы с дорогим виски слегка звякнуть. Феликс сдерживает улыбку. В этот раз не так скучно, как на тех двух собраниях, на которых они успели побывать. Первое, четыре года назад — их приняли как клан. Не то чтобы для этого были нужны официальные встречи, но ритуал важен, ведь любой новичок — риск и угроза, о которой надо позаботиться заранее. Во второй раз они собрались, чтобы выслушать извинения от одного главы клана для другого — разрешить назревающий конфликт, который, выйди из-под контроля, всем бы подпортил жизнь. Собрания проводятся только с этой целью: предупредить проблему — и проблема обязательно общая — на этапе ее зарождения. Не дать ей разрастись как опухоли, которая потом будет вырезаться литрами крови. Встречаются они редко, потому что на это нужна веская причина, в которую вовлечены, как минимум, две стороны. А где две стороны, там уже будет касаться и остальных рано или поздно. Ведь все они связаны одной паутиной, где каждому хочется верить, что именно он — паук, который ее плетет. Ну, или хотя бы вносит наибольшую долю. Феликс еще не настолько тронулся умом, чтобы грезить о величии, да и его мечты никогда не были масштабны. Он всегда хотел одного: избавиться от постоянных мыслей, где раздобыть денег, чтобы не умереть. И по этой мерке жизнь удалась. Феликс не только забыл о вопросе денег, но и обрел то, что бесценно и невозможно купить: людей, которыми он дорожит, дело, которое ему по душе и в котором он преуспел, и… человек, с которым он чувствует себя самым счастливым и защищенным на свете — хоть и не верит, что безопасность в этом мире существует. Чанбин кидает на него взгляд. Его лицо — стоически строгое. Более темного и проникающего под кожу взгляда Феликс в своей жизни не встречал. Однако Чанбин никогда не пугал — даже в ту первую встречу, когда Феликс пытался его обчистить. Может, поэтому все так и сложилось. Чанбин сейчас и сам сдерживает ухмылку. Поделом Донгону — это за то, что пытался переманить Уена к себе. Бог все видит, но при этом милосерден: Уен стоит гораздо больше, чем две синие крысы. — Давайте снизим тон беседы, громкость делу не поможет, — предлагает Гон Ю, пока табачный дым из его сигары лениво стелется по воздуху. Как славно, что человек, в чьем кабинете они все сидят, умеет брать себя в руки и оставаться разумным. Хоть он и не глава собрания, но, как созвавший всех, выполняет роль арбитра. Обычно эта ответственность кладется на плечи самого старшего (не по возрасту, а по стажу) или влиятельного (если такой есть) из собравшихся. И хотя финальное слово за общим голосованием, этот человек поможет, если возникнет камень преткновения. Гон Ю, который на своем месте держится почти тридцать лет, с большим отрывом лидирует по старшинству, а с тем, что его клан самый влиятельный в Сеуле, спорить будет только дурак или тот, кто не причастен к преступной жизни и ничего о ней не знает. — Мы все пострадали, — дипломатичный спокойный тон. — По нам всем прошлась эта ситуация: проверки, сливы, попытки закрутить гайки. Поэтому мы и собрались здесь. Нам нужно решить, что мы будем делать с этим дальше. Феликс уважает Гон Ю. Они тут уже пол часа лясы точат так, как будто не на деловую встречу пришли, а в группу поддержки, пожаловаться на свою убогую жизнь и получить сочувствующие похлопывания по плечу. Пора перейти к сути. Может, Феликс не совсем объективен в своем раздражении. Может, они с Бинни не присоединяются к дедовскому ворчанию только потому, что не успели лишиться чего-то важного. Власть всем закручивает гайки, но если кто и выиграет от потенциальной войны, то точно их клан. Когда еще оружие продается лучше всего? — Решение простое: выбрать, кого из них двоих мы оставим в Пусане, — говорит Ли Санхи, еще один лидер, второй по старшинству. Гон Ю медленно кивает — ждал этих слов. Его пальцы размеренно барабанят по поверхности стола — каждое касание отдается эхом в напряженной тишине. — Или уберем обоих, — вставляет Донгон. Приподнимая подбородок, он выпускает струю табачного дыма в воздух. И все же, если человек мерзкий, то он мерзкий во всем: внешность, голос, помыслы. Костяшки Феликса, спрятанные под столом, белеют от напряжения. Надо было в прошлый раз не извинения от него выслушивать, играя в дипломатию, а скинуться всем вместе на хорошего наемника. Можно было бы взять прямо из того чемодана с баблом, который Донгон отдал Санхи в качестве материальных извинений. Взрослые люди не умеют меняться, а извинения без изменений ничего не стоят. — Нет, они тогда объединятся против нас, — отрицательно мотнув головой, отвечает Ю. — И потом, кто тогда останется в Пусане? Как мы его поделим? Порт нужен всем. — Вряд ли они способны объединиться, учитывая произошедшее, — тянет Донгон. — Таких разрозненных, их легко убрать. А Пусан поделим между собой, — невзначай предлагает он, слегка пожимая плечами. Да-да, и порт будет общим. Конечно же, Донгон ни разу не представил себя главным. И не умалчивает о том, что, когда общий враг будет повержен, дуло пистолета, подобно русской рулетке, направится в сторону присутствующих. Что приведет к тому, что все они поделятся на какое-то количество сторон от двух до шести. Мирной дележки не выйдет, и начнется еще одна война. — Я напомню, что мы хотим предотвратить войну, а не развязать ее на всю страну… — начинает Гон Ю. — Войны не избежишь, а преимущество в войне утратишь, — прерывает его Донгон. Феликс сдерживается, чтобы не закатить глаза, но нарастающее раздражение и так стреляет по вискам. — Или, дорогой Ю, ты так давно не держал пистолет в руках, что потерял нюх? — добавляет он, бросая на Гон Ю оценивающий взгляд. Феликс должен молчать. Как второй в клане, он здесь нужен лишь для поддержки своего господина и не более. Его присутствие — тень. Никаких резких движений или высказываний, даже с помощью мимики. Но как же сейчас хочется подойти и врезать… — Я согласен с господином Ю, — подает голос Чанбин, который до этого обмолвился только приветствием. Феликс немного расслабляет адски напряженную челюсть. — Война нам ни к чему. — Поддерживаю, — тут же присоединяется Кан Хансу, который до этого тоже молчал, так как клан его менее влиятелен и масштабен, чем клан Донгона, Санхи и уж тем более Ю. — Начнем, и придется воевать еще и с властями. Кому-то хочется вспомнить девяностые? Повторить массовую зачистку и подтолкнуть президента к новым законам? Комната затихает, но при этом напряжение становится еще более тягучим. Если Феликс в эти темные времена еще не был в планах родителей (кажется, он никогда не был в их планах), то большая часть присутствующих тогда уже была молода. Гон Ю, например, именно тогда смог вознести свой клан на вершину, воспользовавшись зачисткой других мощных игроков. Если президент вдруг решит, что пора вспомнить былое, раз идут волнения в народе… — Никакой войны, — твердо произносит Гон Ю. Его голос отдается в воздухе словно удар молота. — Нужно выбрать, кого мы в итоге поддержим: Хвана или Сатура. Донгон кривит губы в недоверчивой усмешке. — Не много ли тогда достанется одному человеку? — спрашивает он, бросая взгляд на остальных, словно приглашая к поддержке. Феликс реально не вдупляет, в чем его проблема. Вроде, выглядит прилично: дорогой накрахмаленный костюм, тяжелые золотые перстни на руках, даже глубокие морщины ему к лицу. Но стоит ему открыть рот… Да, третий по масштабу территории и объему дури (но лучше работает с людьми), однако такое положение у Донгона с тех же нулевых, тогда почему задница внезапно зачесалась? Впрочем, стоит признать, что в этом вопросе он немного, но прав. Монополия выгодна только монополисту. В Сеуле несколько крупных кланов, поэтому они умудряются более-менее мирно сосуществовать. А если конкурент всего один, то первое и самое естественное желание — устранить его, чтобы обрести полную власть в городе. И после этого задуматься о расширении географии. — Мы будем за ним наблюдать, — спокойно отвечает Гон Ю. Эмоции Феликса никогда не отличались таким хладнокровием и взвешенностью, а хотелось бы. В этом плане Бинни схож с господином Ю — обвались сейчас крыша, они бы не кричали и не паниковали, а сразу бы обезопасили себя и остальных. И затем подумали, кого нужно вызвать, чтобы все быстро привести в порядок. Поэтому Феликс доверяет словам Гон Ю, как всегда он доверяет и Чанбину. И наверняка Ю уже тоже просчитал все риски, связанные с выбором Хвана или Сатура. Последние три дня Феликс вместе с Чанбином только этим и занимались — думали и лясы точили. — Если Сатур заберет весь Пусан себе, то следующей его целью будем мы, — говорит Санхи, не спеша проходясь взглядом по собравшимся. — Хван же вряд ли заинтересован в агрессивной экспансии. — Откуда такая уверенность? — изгибает брови Донгон. Всю встречу его голос балансирует на грани между заинтересованностью и неуважением. — По поступкам сужу, — чуть резче отвечает Санхи, смерив его взглядом. — К тому же, власть ему досталась по наследству, своего господина он не убивал. А высшие чины, которые достались от отца, полностью не зачистил. — Да уж, какой молодец, — едко усмехается Донгон. — А ничего, что именно из-за него мы теперь должны по норам прятаться? И не высовываться еще хренову тучу времени! Санхи не реагирует, даже не смотрит в его сторону. Его голос остается спокойным, но становится чуть более резким, когда он продолжает: — Зато он нашел наименее кровавый и при этом действенный выход из ситуации. Что в моих глазах делает его более надежным и… разумным. На вечере он вел себя неплохо, хотя выглядит заносчивым. Но это юность, и без этого образа никак, учитывая его положение, — Санхи еще раз заглядывает в глаза каждому, когда продолжает. — Сатур же решает и будет решать все единственным способом, которым умеет и который у него сработал — кровью. Так он получил свою власть, а значит, вряд ли изменится. Ему всегда будет мало. Это видно по тому, как он добирает к себе людей с улиц Пусана, — заканчивает он и лениво берет рядом стакан с виски, чтобы промочить горло. После его слов задумчивая тишина расползается по комнате, словно каждый взвешивает сказанное. Феликс и Чанбин после долгих обсуждений стали уверены только в одном: Сатур вряд ли сумеет удержать свое положение надолго. Он живет высоким риском, который в любой миг может оказаться заостренным ножом, воткнутым в его спину. Более того, он с легкостью воткнет этот нож во многие другие спины. С другой стороны… если Сатур смог осуществить переворот настолько бесшовно и бесшумно, то закат его не прям уж близок, хоть и весьма вероятен. Непонятно, что он успеет выкинуть за это время. С ним… сложно что-то прогнозировать, как и верить его обещаниям, которые он лил им в уши на вечере. Так что, пообщавшись с ним лично, Феликс не впечатлился. Есть подозрение, что это не тот человек, который понимает концепцию сотрудничества — ему всегда надо быть первым и на шаг впереди. И это неплохо, но не когда это так… очевидно и не в твою пользу. Хенджин же произвел более благоприятное впечатление. Хотя тоже не из тех, с кем часто хотелось бы встречаться. Пусанские кланы словно дальние родственники, с которыми видеться стоит не больше раза в год. Единственный, с кем Феликс с удовольствием увиделся бы чаще — Джисон, но он не из клана, так что не в счет. — И надо не забывать, что Хван все это сделал в качестве ответа, — сдержанно, но уверенно добавляет Санхи и поворачивается к Донгону, который сидит по левую руку. — Если у тебя часть клана вырежут, а поставку подменят крысиным дерьмом, то ты будешь сидеть и в тряпку молчать или как-то ответишь? Донгон цокает языком, резко откидываясь на спинку стула. — Мне не нравится, что он привлекает внимание. Отвечать нужно было, но по-другому. — И как же? Око за око, зуб за зуб? — уточняет Чанбин. Голос ровный, но вызов в нем прослеживается. Феликс смотрит на его профиль и поджимает губы, чтобы не улыбнуться. — Именно, — коротко бросает Донгон, его взгляд леденеет. Феликс хочет громко вздохнуть. Хочет предложить всем немного расслабиться и покурить, однако про свои сигары за столом все давно забыли. — Мы не знаем его дальнейших планов… — мягко вклинивается Хансу. — Наверняка он еще с властями спелся или пока клинья подбивает, — обрывает Донгон, даже не потрудившись посмотреть в его сторону. Если бы Феликс отпивал виски каждый раз, когда Донгон чмырит Хвана, то опустошил бы уже три стакана, не меньше. Возможно, Донгона так взбесили неожиданные проблемы, а может, эта неприязнь лежит глубже. Какие бы там ни были причины, слушать этот треп надоело. — Пусть подбивает, пока делает это на своей территории, — парирует Санхи. Он делает короткую паузу, оглядывая всех, прежде чем продолжить: — И не забывайте, что началось все еще с той поганой дури, которой пытался всех отравить Сатур. Надо было еще тогда вмешаться, — чуть злее заканчивает он. — Напомню, что это Хван убедил всех, что все в порядке, — фыркает Донгон. — Но он и правда разобрался, — отвечает Хансу, его голос спокойный, но в нем чувствуется легкая настойчивость. — Не он заварил эту кашу. — И знаем мы это только из его уст, — саркастично приподнимает брови Донгон. Если так не нравится, то надо было самому разобраться, а не сбегать в числе первых. Феликс незаметно отводит ладонь в сторону и кладет ее на колено Чанбина, чуть сжимая. Не для того, чтобы его морально поддержать — себя. — Выскочек надо сажать на место, — говорит Санхи с хладнокровием, из-за которого Донгон на секунду сужает глаза. — Лично мне Хван не мешает. Если начнет — потом разберемся, но пока угрозы в нем я не вижу. А вот Сатур уже нам помешал, и урон нехилый. Навредил нам всем. Просто интересно. Сколько бы понадобилось времени, чтобы эта встреча случилась, если бы вонь из Пусана не долетела до них? Если бы ветер дул в другую сторону или вообще отсутствовал? Феликс ставит на то, что они бы не успели — Хван и Сатур поубивали бы друг друга быстрее. Решали бы, когда все скатилось в полнейшую беспросветную жопу. Но есть один момент… — И при этом пытался что-то выклянчить, — фыркает Ю. …который создает исключение. Не было сомнений, что Сатур пытался связаться и с остальными, как пытался он и с Чанбином. Может, кто-то из присутствующих выслушал его, однако информации такой от слежки не поступало. Несмотря на это, Феликс слабо щурится на молчащего Донгона. Что это? Ему действительно отвратителен Хван или ему слишком привлекателен Сатур? Откуда столько желчи? От поганого характера точно, но все же… все же. Никто не вставляет слово, не продолжает эту тему, и это только еще раз подтверждает уверенность Феликса. По крайней мере, не настолько глупы эти люди, похвально. Или один не хотел действовать против четырех, ведь вариант вполне возможный — тоже мотивация. Было бы даже как-то странно выбирать того, кому они уже отказали. А Хенджин, видимо, не так сильно нуждается. — Предлагаю на этом закончить обсуждения и начать голосование, — спокойно объявляет Гон Ю, скользнув взглядом по каждому. — Начнём с Хвана. Без колебаний, он первым поднимает руку. Чанбин вторит ему почти сразу. С ленивой уверенностью Санхи следует за ними. Хансу, до этого переглянувшийся со своей правой рукой, тоже поднимает руку, однако в его движении чувствуется сдержанная осторожность. Феликс хмурится. Остаётся Донгон. Все взгляды обращаются к нему, ожидая, закончат они быстро или придется продолжить. Судя по легкой ухмылке, Донгон об этом прекрасно осведомлен. Поэтому, спешить, конечно же, не будет. Феликс, сидя неподвижно, наблюдает за этой плохой актерской игрой игрой. — Что ж… — он тяжело и театрально вздыхает, звуча так, будто делает тут всем одолжение. Его рука медленно поднимается, и рот лениво произносит: — За. Плечи Феликса опускаются, и он вдыхает чуть глубже. Краем глаза он замечает, что Чанбин тоже слегка расслабился. Так и хочется встать и приобнять его, а рукой разворошить волосы. — Единогласно, — с легкой, чуть натянутой улыбкой заключает Ю. Как будто у них был вариант проголосовать по-разному. Если бы кто-то пошел против общего решения, договариваться до единого мнения все равно бы пришлось. И неважно, до утра или до следующей недели, они бы добивались единого мнения. Иначе — слежка за тем, кто не согласился. И смысл собраний быстро бы затерялся в паутине недоверия каждому. Однако в этом случае за Донгоном будут наблюдать, ведь его аргументы никому не понравились. Он тоже это понимает. Готовя себя к дальнейшему, Гон Ю коротко выдыхает и говорит: — Теперь решаем, чем конкретно и как мы помогаем, — обводит взглядом всех за столом. — Так, чтобы эта помощь оказалась существенной и сработала. — Что тут рассуждать? — говорит Санхи. — Люди и оружие. Как будто ему нужно что-то другое… — когда возражений не поступает даже от Донгона, он продолжает: — Сколько — это он скажет нам сам. Если цифра будет большая, то мы ее подкорректируем. Надо только запросить сразу обоснование и примерные расчеты. Ю кивает: — Я согласен отдать своих людей. Господин Со поможет с оружием… — А остальные за это отвалят вам кучу бабла, — язвит Донгон. — Есть какие-то предложения? — сразу же бросает в его сторону Ю, надменно приподняв брови. Однако Донгон молчит в ответ. Конечно, других предложений у него нет. Просто изводится, что бабки надо отстегнуть Чанбину и Гон Ю. Ну, а как он хотел? Собирать с каждого по отряду и пытаться объединить за пару часов в один — затея провальная. Люди должны Хвану помочь, а не помешать еще больше. Набери из разных кланов тех, у кого и так повышенная паранойя и недоверие к людям — друг другу глотки перегрызут. Не все, но некоторые. Одни начнут, а другие вступятся за своих и продолжат, и так по нарастающей. Это уже не единый фронт гуманитарной помощи, а какая-то подстава. Ополчиться друг на друга, завалить людей Хвана — в легкую. Все это понимают. Все понимают, что с бойцами лучше всего поможет Ю. У него их много, можно отдать часть без ощутимой потери. У других же именно бойцов не так много, и лучше их оставить для себя. Все просто: надо делиться тем, что не сильно ослабит тебя, если потеряешь. Гон Ю продержится, а Чанбин уж тем более. Потери будут: часть убьют, часть будет ранена и часть упекут за решетку, потом придется доставать. Сколько вернется из одолженного оружия — тоже вопрос. Поэтому остальные оплатят ущерб. По повышенному курсу. — Думаю, — скалится Санхи. — Господин Пак переживает, что стоимость ваших с господином Со услуг пробьет дыру в его казне, — он насмешливо приподнимает брови. — Инфляция нынче… — Ты лучше за своей казной следи, — надменно обрывает Донгон. — Чтоб вдруг ее ничего не пробило. Ухмылка на лице Санхи становится шире. Феликс не знает, чего хочет больше: чтобы они поскорее закончили или чтобы Санхи и Донгон продолжил свой словесный поединок. Его ставка отправится, конечно же, к Санхи. Гон Ю, скрывая улыбку и откашливаясь, говорит таким тоном, будто ничего не слышал: — Что ж, я рад, что мы договорились. Теперь дело за малым: сказать об этом Хвану и дождаться его ответа. — Не в его положении отказываться от помощи, — щетинится Донгон так, будто им уже отказали. — Не в его положении, — соглашаясь, кивает Ю, — Однако приглашать его сюда мы не будем, — он задерживается на пару секунд, проверяя, что возражений ни у кого нет. — Кто-то из нас поедет к нему. Будет нашим лицом и голосом. Феликс знает, что будет дальше. Как знает и Чанбин. — Господин Со, — обращается Ю. — Если я помню верно, вы успели познакомиться с Хваном? Как по команде, все взгляды устремляются к Чанбину. Он коротко кивает, не меняясь в лице. — Да. Мы успели… наладить контакт Контакт примерно такой же, какой наладили и все остальные из глав. Все они были на вечере и все успели уделить Хвану внимание. Или он — им. Дело ведь не в этом. — Вы оба так молоды. Наверняка у вас много общего. Легкая ухмылка сильнее попытки Феликса ее сдержать. И не в этом уж точно. Хотя есть подозрение, что и Чанбин и Хван проговорили дольше приличного для обмена любезностями времени в том числе поэтому. А еще потому, что Феликс ездил в Пусан наводить справки, и это не осталось незамеченным. Как будто другие кланы не занимались тем же. Чанбин пожимает плечами: — Общего столько же, сколько у людей одного поколения, делающих примерно одно и то же дело. Гон Ю приподнимает уголки губ: — Думаю, я озвучу не только свое мнение, когда скажу, что вы подходите на роль нашего дипломата лучше всего. Он переводит взгляд на остальных, ожидая ответ. Каждый медленно кивает. Донгон, конечно, умеет наклонять голову хуже всех — боится, наверное, что заклинит шею, возраст уже не тот. Чанбин приподнимает брови и проходится взглядом по всем, сидящим за столом. — Раз это решение всех присутствующих, как я могу отказать? — слегка улыбается он. — Сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие. Отправлюсь к нему в ближайшие пару дней. Феликс готов засмеяться. Чанбин — их лучший вариант. Не предложил свою кандидатуру только потому, что знал, что стоит подождать. Рыб покрупнее отправлять более рискованно — может появиться тайная договоренность, которая остальным встанет костью поперек горла. Чанбин сам по себе не так много может одолжить Хвану, так что с ним шансы нарваться на тайную коалицию самые минимальные. Ну, и, конечно, не уровень этих стариков — что-то предлагать младенцу. И неважно, что из-за двух таких младенцев они здесь и собрались, что они зависят от решения одного из них. Все равно ехать и что-то обсуждать для них где-то даже оскорбительно. Договориться должен тот, кто примерно на том же уровне песочницы. Вряд ли Хван будет оскорблен — Чанбин ведь «наладил контакт» с ним. Можно даже сделать вид, что они побеспокоились о комфорте общения. — Отлично, — говорит Гон Ю с явным облегчением, которое приподнимает уголки его губ. — Тогда вопросов больше не осталось. Как только господин Со получит ответ, я начну подготовку своих людей. Чек пришлю позже, — не без сарказма добавляет он, кидая взгляд в сторону Донгона. — Уложились в этот раз… — короткий взгляд на наручные часы. — Всего за час! — Феликс и сам слегка улыбается. Господин Ю все же не зря имеет то, что имеет. Хорошо, что встречу вел он. — С каждым собранием все лучше и оперативнее. Благодарю всех за встречу. — Надеюсь, в следующий раз соберемся не скоро, — вздыхая, кряхтит Санхи и опрокидывает оставшийся в стакане виски. Как с языка снял. Феликс отрывается от спинки кресла, выпрямляется и бросает взгляд на Чанбина. Еще немного — и в машине можно будет обсудить все спокойно, отпустить себя и выговориться. Заодно запланировать поездку. Отличный повод навестить Джисона, который подозрительно исчез.