Ты не безнадежен

Стоило бы предвидеть, что меня вновь подкараулят на выходе из переулка, впрочем, не идти я тоже не мог. Денег катастрофически мало, а жрать хочется неимоверно, поэтому снова погоня и снова я трангрессирую на лету, впечатываюсь с разбегу в стену и несусь вперёд, когда неожиданно путь мне преграждает чья-то жирная туша, отчего хочется закатится от истеричного хохота, но я лишь кривлю губы. Стоило это ожидать. Опять же. Останавливаюсь, пряча палочку в рукав. Нет, с этих хватит и ножа, что приятно оттягивает карманы брюк. — Тебе че надо, Эрл? — Наклоняю голову, краем глаза замечая его дружков, что перегородили мне путь сзади, окружив. Чёртов извращенец смотрит на меня как на таракана, видимо упиваясь своей значимостью. Это лишь больше раззадоривает меня, но я не спешу показывать этого. — Куда спешишь, мажор хуев? — Тянет он, неожиданно доставая складной ножик, не такой изящный как мой, для вида играясь с ним на лету. Весьма плохо и неумело, прошу отметить, отчего я усмехаюсь, покачав головою, недовольно провожу рукой по волосам, прежде чем выплюнуть ему в рожу: — Не твоё ху** дело, — растягиваю гласные, как умею. Ведь знаю, насколько это бесит окружающих. Он кривит пухлые губы, оскаливаясь и с маниакальным блеском поросячьих глаз начинает наступать на меня, как и его подкормленные дружки, что скалят рожи, все ближе и ближе приближаясь ко мне. — Кто она? Та сладкая девчонка? — Неожиданно спрашивает он. Я замираю, не веря, что это он сейчас серьёзно. Ху** неделя прошла, и он так и не выкинул все это дерьмо из головы? Это режет мне слух, поэтому выдыхаю едва слышимо: — Грейнджер, что ли? — Поднимаю бровь я, следя за этими полудурками, что отнюдь не горят желанием нападать на меня. — Да. Ммм, она так сладко пахла, — закатывает от удовольствия он свои поросячьи глаза, отчего меня передёргивает. Реально передёргивает, и хочется сбить с себя эту грязь. — На контрасте с тобой даже говно поприятнее будет пахнуть, — не сдерживаюсь, выплёвываю ему это в лицо, отчего его руки сжимаются в кулаки: — Сука. — Шипит он, прежде чем дать команду своим дворовым псам: — Парни, отколошматьте его, — его тон звучит так словно он отдаёт приказы своим рабам, великодушно позволяя служить ему. Это злит. Не только меня, но и очевидно их. Но жрать нужно всем, отчего они послушно исполняют высший указ, кривя при этом свои грязные рожи. Трое парней снова начинают приближаться ко мне, выставив напоказ оружие, отчего я качаю головою, не имея сил сдержать рвущийся наружу вопрос: — Даже интересно, сколько копеек ты им заплатишь за помощь? — Молчи, говнюк. — Продолжает шипеть он, отчего его лицо краснеет, покрываясь испаринами: — Лучше скажи: она живёт с тобою? С тобой, да? — Он так отчаянно ждёт ответа от меня. Наклоняет голову в мою сторону, неосознанно вставая ближе. Это сильно скребёт по мне. Но я ещё не закончил: — Подожди, я понял! — Ухмыляюсь я, показательно схватив одного из псов, что посмел приблизиться ко мне ближе всех, и прижав к его горлу его же собственный нож, что уходит тому под кожу, удовлетворённо улыбаюсь. Да, мразота. За эти годы я и не такому успел научиться. Он дёргается от испуга, но куда уж там. Я крепко удерживаю пацана на месте, пока его дружки испуганно замирают, бледнеют от того, что видят первую кровь. — Ты, наверное, столько сэкономил после убийства той проститутки. Ты хоть ей заплатил? Девочка же старалась. Слыхал, что больше ни одна не хочет с тобою связываться! — Откровенно смеюсь я, глядя Эрлу прямо в рожу, на что он лишь кривит губы: — Она с тобою живёт, хуев мажор? Я качаю головою, наслаждаясь тем, как испуганно бледнеет парень, пока кровь медленно стекает на его майку, окрашивая ее в алый цвет. И медленно со вкусом выдыхаю: — Нет. Эрл дёргается от этого, растерявшись, но снова потерянной собакой вскидывает на меня взгляд: — Откуда тогда ты ее знаешь? — Его голос наполнен мольбой, что просто не поддаётся логике, отчего я громко смеюсь, наконец отбрасывая парня от себя: — Учились вместе. — Пацан вскакивает на ноги, и тут же уносится прочь, вслед за дружками, что тоже отнюдь не горят желанием продолжить со мною общение. Но чёртов извращенец этого даже не замечает, напряженно думая о чем-то, когда я делаю к нему пару шагов, приставив к его противной роже окровавленный нож. Тот дёргается, пока я, медленно смакуя, делаю порез на его щеке: — Расслабься, Эрл. Ты вообще не ее полёта птица. Поэтому оставь о ней мысли, понял? Не смей о ней даже грезить. — шепчу я, разрезая его жирную кожу, но он и этого не чувствует, вскидывая на меня переполненные яростью глаза: — А ты значит ее? — И я не ее. — Оскаливаюсь, отчего Эрл наконец приходит в себя и отскакивает от меня, вцепившись в пораненную щеку: — Ты меня слышал, говна кусок? Даже мысли чтобы о ней не было. Глаза извращенца заволакает пелена безумия, и он неожиданно встаёт перед мною на колени, шёпотом выдыхая: — Кто он? Скажи мне его и ее имя? Мне нужно знать, — подобно ненормальному смеётся он, и это уже слишком. Я подхожу к нему, пока он, сложив руки в молебном жесте, отчаянно ждёт мой ответ. И, прежде чем ударить его рукояткой ножа по голове, я выдыхаю ему прямо в рожу: — Иди нах*, Эрл. Как только влетаю домой, сбрасываю длинную мантию с плеч, ведь мне чудится, что она насквозь пропитана потом и страхом Эрла. Это невыносимо раздражает, и хочется по скорее смыть с себя это говно. В былые времена я бы не думая, выбросил бы всю эту одежду на помойку, но сейчас это столь непозволительная роскошь, что даже мысль об этом вызывает на губах улыбку. Да, видишь отец, до чего докатился твой единственный сын и наследник. Хочется сплюнуть вниз, но даже это не поможет. Чёртов ублюдок продолжает мелькать в сознании, и его слова о Грейнджер злят так, что хочется сломать все вокруг. Хуев, ублюдок! Немного кружится голова от всепоглощающей злобы, и нестерпимо хочется закинуться выпивкой, но даже на это у меня нет и гроша. Либо алкоголь, либо еда на неделю, и по горькому опыту я знаю, что один вечер того не стоит, поэтому с ноги открываю дверь и заваливаюсь в душ, буквально срывая с себя всю одежду. Намыливаюсь мылом, неожиданно вспоминая зубрилу, что спросила меня, почему я пахну розами. Это вызывает улыбку на лице, но привычно отбрасываю мысли о ней. Потом, кажется начисто отмыв от себя эту грязь, я лежу на пыльном диване в гостевой комнате, лелея надежду на то, что все-таки смогу отключиться либо в крайнем случае наконец подохнуть. Отчего-то хочется именно этого. Неожиданно веселит мысль о том, что меня в этом доме не найдут в этом случае ещё долго. Не осквернит и не уничтожит моё тело, как это сделали с телом Снейпа и отца. Это радует, ведь хочется, чтобы хоть после смерти меня оставили в покое. Невольно при воспоминаниях об этих двух, снова в сознании всплывает образ Грейнджер, что был далёк от счастливого образа будущей невесты, и, наверное, грубо я с ней поступил тогда, но стыда нет. Ведь я был прав. Моя жизнь далека от тех проблем, с коими сталкивается она, чтобы она себе не мнила. Постепенно все скатывается к тому, что начинаю анализировать ее образ с той, какой помнил в школе, в далёкие времена, когда все мелочи, что наполняли жизнь, казались такими существенными, отчего сейчас хочется по-доброму рассмеяться. Одно только, что не даёт мне покою, мелькая красным цветом в сознании, и после стольких лет — это чёртов крестный Снейп. Даже стыдно вспомнить сколько говна я выливал на его душу, каким поганцем был, ведь и дальше своего носа разглядеть не мог. Это удручает, накатывая на меня волнами стыда. Чёртов дурак! Столько воспоминаний, они потоком вторгаются в сознание. Выдохнув, я поднимаюсь с кровати, более не в силах этого вынести, и бреду в сторону комнаты Снейпа, что отныне всегда закрыта на ключ. Невозможно описать как это, но каждый раз стоит войти сюда, кажется, что боль по его утрате усиливается во сто крат. Это место насквозь пропитано им, даже запах все тот же, что в кабинете Зельеварения. Полынь, лаванда и кажется лилии, но утверждать это я бы не взялся. Проходя мимо стола, на котором так и лежат нетронутыми листы с записями, что он оставил перед битвой, неожиданно вновь вспоминаю просьбу Грейнджер и ее умоляющий взгляд. — Чёртова зубрила, — шепчу в пустоту, не испытывая при этом и доли злости на неё; скорее делаю это из привычки и впервые за все время отодвигаю стул, открывая ящики стола, чтобы просмотреть записи, что были сделаны учителем. Параллельно разбираю то, что было на столе. Сфера деятельности Снейпа была обширна. Он был гениален. Это невозможно отрицать. Через пару минут поисков неожиданно действительно нахожу записи по леггименции, из того раздела, что нужен Грейнджер, что удивительно. Неужели у зубрилы все же есть дар предвиденья, либо может она что-то знала? Думать об этом больно, да и не моего это ума дела, но что-то сверит внутри, отчего вздохнув, я все же отправляю записи сокурснице, не потрудившись даже подписать от кого они. Она умная, и сама поймёт. Все это немного, но отвлекает. От проблем, что стоят у меня на пороге. Отчего-то становится хорошо, ведь я ей хоть как-то помог. Но дальше пусть сама. У меня и своего говна хватает, но отчего-то эта комната не желает выпускать меня. Все здесь как раньше, отчего блаженно закрываю глаза, вдыхая это запах. — Прости, крестный, я облажался. Прости меня… Знаю, прекрасно знаю, что он никогда не был склонен к сантиментам и доброте душевной, но неожиданно ловлю себя на мысли, что он бы простил. Как всегда прощал. Не только меня, но меня особенно. От этого становится даже легче дышать. И по сему не могу остановиться и дальше продолжаю перебирать вещи человека, по которому так сильно скучал. И неожиданно понимаю — это очень даже успокаивает, поселяя в душе что-то приятное и тёплое, что кажется, можно потрогать и ощутить на себе, когда неожиданно, мои руки холодеют, держа то, что я не чаял найти. Меня как будто обливают кипятком, отчего я вскакивает со стула, не веря в то, что вижу. Крестный никогда не был белым и пушистым, и я всегда это знал. Он был умным и расчётливым, просто его расчёт был не всегда понятен. Каждое его действие было обдуманно. И всегда Снейп преследовал свои цели, и вполне ожидаемо, предвидел то, что его ждёт. И только что я по всему смог видимо найти его гарант на жизнь. Тёмный мощный ритуал, что требовал смерти, если точнее жертвоприношение во славу древнему богу, был глубоко исследован крестным, что по всему и было его гарантом свободы, но мог ли успеть он им воспользоваться? Отчего-то в тот момент я был абсолютно уверен — смог, и впервые за эти хреновы года у меня появился шанс. Чёртов шанс на жизнь, отчего улыбка моя стала победной. — Наконец-то!