Ты не безнадежен

…Башка раскалывается на части и кажется, что меня сейчас точно вывернет наружу, отчего преодолев немыслимые муки, отрываю голову от подушки, не сразу сумев понять то, что происходит вокруг. В глазах рябит сполохами магии, а взгляд отказывается сосредоточиться на чем-то одном. Невыносимо мутит, но потом я замечаю то, что ударяет по вискам, заставляя сфокусироваться. Зелёный балдахин, сияя в пламени свеч дороговизной, нежно щекочет мне щеку, ведь я лежу в довольно странной позе на кровати, что мне так хорошо знакома; с удивлением начинаю разглядывать все вокруг, не веря, и до меня медленно начинает доходить, что отнюдь не все предметы тут пропитаны столь знакомым мне тлетворным запахом плесени и пыли, и наконец сумев поднять голову я в полной мере осознаю, что нахожусь в комнате в Хогвартсе. В той, в которой уже и не чаял оказаться. Это будоражит кровь, ведь я понимаю, что все получилось. Я вернулся. Я удивлённо вскидываю руки, не в силах поверить: они не пестрят метками и следами от многочисленных драк; ощупываю лицо. Оно гладкое, без единой царапины. Без хуевых шрамов, что так невыносимо раздражали меня каждый раз. Забыв обо всем вскакиваю, и ещё пару минут отдаю на то, чтобы пересилить в себе тошноту, дохожу до напольного зеркала, глядя на отражение в нем. Лицо столь идеальное и лощёное испуганно глядит на меня оттуда, и я снова и снова ощупываю его. Не могу остановиться, ведь сука, как же я скучал по нему. По себе. Такому. Разум не может принять этого, пока уже далеко не глаза подростка смотрят мне в душу. Приходит осознание. Всего. Сжимаю кулаки. Наконец ярко осознавая одно — это мой шанс. И я не могу его проебать. Просто не имею права, ведь слишком многим задолжал. В большей степени, конечно, себе самому. Дверь в ванную резко открывается, отчего я инстинктивно достаю палочку, уже более не в силах искоренить в себе эту привычку, но оттуда всего лишь выходят Кребб с Забини, что тут же кривит губы в усмешке при виде меня: — Что такое, Малфой? — Блейз качает головою, растягивая слова: — Не можешь налюбоваться своим прекрасным лицом? — Кивает он на зеркало, около которого я застыл. Его лицо, как и прежде, пропитано равнодушием, кое он пытается всеми силами скрыть. Но теперь я это вижу отчётливо. Хочется скривиться, но я лишь бросаю: — Завали хлебало, — и отворачиваясь от них. Смотреть на Винсента рядом с этим нет сил. Этот увалень сам подписал свой смертный приговор, вызвав Адский огонь, но… Но мне его не хватало. По-своему. Но сейчас я мало чем могу ему помочь. Это немного успокаивает раненое сердце. Ведь я действительно скучал. — Воу, друг зачем так резко. — Усмехается Забини тем временем, выставив руки вперёд: — Что? — Его ладони блестят от надетых на пальцы перстней, что отнюдь не для обычных балов, приковывая мой взгляд ненароком. Только сейчас отмечаю строгий фасон облачения на себе, отчего вздыхаю, глядя на них через зеркало: — Святочный бал? — Усмехаюсь резко. Ах ну да. Хуев праздник. Это же типа важно. Было для меня. Смешно. Качаю головою, вспоминая все эти приготовления. Чёртова девчонка, а не наследник рода. Хочется сплюнуть, чтобы доказать — нет, не девчонка, но я лишь кривлю губы; с упоением отмечая при этом, что более не чувствую шрамов на них. Хуево счастье наполняет, даря столь нужное облегчение. Они переглядываются тем временем, видимо сочтя меня сумасшедшим: — Конечно, ты забыл, что ли? — Нет. — Закатываю глаза в усмешке, вызывая попутно тем самым удивление на их лицах, ведь ранее так никогда не делал. Не по протоколу это. Снова смешно. Поправляю перстень на пальце, что приятно холодит кожу рук. Более его никому не забрать у меня. Даю слово. — Просто странный сон приснился. — И это мягко сказано. Уроки из этого сновиденья я пронесу через всю жизнь. Клянусь родом опять же. Вновь, не удержавшись, бросаю взгляд на своё отражение, неожиданно словив прищуренный взгляд Винсента при этом: — У тебя все ок? — Спрашивает он искренне, хоть я уже успел запамятовать, как хорошо он меня знал. И как мало знал его я, учитывая тот последний год, что на многое уже тогда открыл мне глаза. Хочется треснуть этого придурка, выбить всю эту пожирательскую муть из его пустой башки, но все что я могу — это лишь скривится и прошипеть: — Ага, блять. С ним нужно осторожнее. И позже, ведь… Он уже верит. И это очень хуево, как ни крути. Более не в настроение из-за этих мыслей, выхожу из общей комнаты, слыша, как Блейз, этот неугомонный Блейз, что делает вид, что ему не плевать на всех вокруг, участливо интересуется у Винсента: — Чего это с ним? Но мне плевать. На него. На их реакцию и подозрения, ведь это все… Черт, это душит, невыносимо сильно — в глубине души я не лелеял реальной надежды на то, что у меня получится. Что я снова получу это шанс. Но я получил его. И я растерян. Мне нужно подумать. Мне нужно решить столько, что в пору заплакать. Все это давит, хоть я и чертовски рад за предоставление этого шанса. Сбегаю по лестнице, с ноги открыв дверь и быстрым шагом несусь вверх, по винтовой лестнице, чтобы просто вырваться отсюда. Невыносимо здесь. Просто невыносимо. Мне нужно подумать. Тупо почувствовать свежий воздух, обмозговав дальнейшие перспективы, но меня неожиданно останавливает девичий голос, что я никак не могу проигнорировать. Не имею права. Резко торможу, ведь не готов верить в подобное, неожиданно чувствуя, как кто-то маленький врезается мне в спину, схватив инстинктивно за мантию. Разворачиваюсь медленно, боясь, отчаянно боясь нарушить это чудо, ведь она здесь. Сопит недовольно, в попытках перевести сбившееся дыхание, ведь она явно бежала от самой гостиной за мной на вечных своих высоких каблуках. Ну зачем, глупая, хочется спросить мне, но все что я делаю — это тупо замираю, глядя на неё. Как же я рад. Чертовски и… Более ничего плохо с ней не произойдёт. Даю слово. Она смешно сопит, гневно зыркая на меня, обещая все кары этого мира. И пусть так. Только бы жива. Только бы неподалёку. Хочется смеяться и плакать. Но больше смеяться, ведь я рад. Чертовски. Пока она наступает на меня, упирая руки в бока. — Ты куда собрался? — Шипит, недовольно сверкая изумрудами глаз, на которые я не могу насмотреться. Живая, чертовски живая и здоровая, оттого не удержавшись, крепко хватаю ее, обнимая. Кружа в своих объятиях, ведь она жива. И одно только это радует меня. Одно только это стоило всего этого дерьма. Только бы жива. — Пенс… Пенси, ты же… Прости, я… — Держу ее, пока она не понимающе хлопает ресницами. Руки безвольно висят по рукавам, и я понимаю, насколько был глуп, что не ценил ее. И насколько ранил тем самым. Смеюсь, отпуская, и отхожу на пару шагов, глядя на эту принцессу. Изумрудное платье отлично оттеняет внешность. Не леди, мечта, отчего холодит в душе. Панси расценивает это по-своему, глядя на меня как на душевнобольного, пока я как полнейший дебил смотрю на неё с улыбкой: — Что случилось? — Серьёзно спрашивает она, поднимая бровь. — Все хорошо. — Врёшь! — Она словно коршун. Глядит на меня, оценивает, и тут же неожиданно выдаёт: — Во сколько лет я сказала тебе, что выйду за тебя? — Панс, ты серьёзно думаешь… — Отвечай мне! — Топает она изящной ножкой, отчего я не могу сдержать смешок. — В пять лет. Это было в моем миноре. Она щурит глаза, но все же удовлетворённо кивает: — У тебя точно ничего не случилось? — Ничего, — улыбаюсь я, лишь на долбаную секунду отворачиваясь от неё, ведь… Все не в порядке, но сказать об этом не могу, однако ей хватает и этого: — Драко, посмотри на меня. — Около секунды Пенс серьёзно и пристально глядит на меня: — Точно все хорошо? — Да, я просто… — Может что-то с семьёй, и ты не можешь… — Нет. Просто… Черт. — Резко провожу по волосам рукою. — Что? — Спрашивает она, наклонив голову вбок, и ждёт пока я сформулирую: — Ты какой-то другой. — Да я просто… — И взгляд вообще другой. Жёсткий какой-то… — шепчет она, отчего я на секунду теряюсь, не зная, что ответить, но ей хватает и этого. Она делает шаг ко мне и кладёт ладонь мне на плечо: — У тебя точно все нормально? Если по каким-то причинам ты мне не можешь сказать, то я пойму. Я тоже не все могу тебе рассказать, как ты понимаешь, но… И это больно бьёт по мне. Она даже не подозревает насколько. — Панс… — И это ее «не всегда могу сказать» кладёт на лопатки за раз, ведь по опыту я уже сам успел прочувствовать это. Оттого хочется встряхнуть ее сейчас, да посильнее, чтобы выбить всю дурь, чтобы и помыслить не могла, но неожиданно по коридору раздаётся чей-то громкий смех и до нас долетают звуки музыки из зала, что означает одно — нам пора. Бал начался. Вспоминаю, что пригласил ее тогда. Составить мне пару на балу, поэтому она бедная бежала за мной. Я смотрю на неё, выдыхая и отбрасывая все лишнее, киваю ей, ведь не хочу решать ее этого дня. Она грезила им. Долго. Она заслужила праздник. А до точки «икс» мы ещё дойдём. Поговорим. Она поймёт. Улыбаюсь, подавая руку: — Все хорошо. Идём, а то все пропустим! — И ее глаза горят от этого, от ожидания праздника, полыхают огнями счастья, отчего не могу сдержаться, улыбаясь ей в ответ. И мы идём туда, взявшись за руки. Верно, это очень мило смотрится со стороны. Большой зал в тот день ошеломлял своей красотой и величием, что, к сожалению, в прошлом я так и не смог оценить. Вместо факультетских столов были расставлены небольшие столики, чтобы расширить площадку для танцев. Музыканты, что по такому торжественному случаю были приглашены в школу, играли чудесную мелодию, под которую уже кружились парочки, самозабвенно позабыв обо всем. Их лица были счастливы и не тронуты никакими невзгодами. Я не заметил этого тогда. И, о Мерлин, как же глуп я был. Не понимал, этого счастья. Стоило нам войти, я было по привычке напрягся, ведь давно привык к внимаю к своей персоне в столь людных местах, но не сейчас… Я снова… Снова был собой. Сыном своего отца, что ни в чем ещё не повинен. Никому не было до меня дела. Я был самым обычным собой. И это было упоительно. По-настоящему упоительно, отчего губы сами собой растянулись в улыбке, и я даже рассмеялся от столь ошеломительного облегчения. — Все в порядке? — Глянула на меня исподлобья Панси, снова странно посмотрев, видимо не узнавая, на что я лишь ухмыльнулся ей, подмигнув: — Потанцуешь со мной? Ее глаза засияли ещё ярче, когда она выдохнула мне, позабыв в ту же секунду обо всем: — Конечно. — И тут же ухмыльнувшись, подмигнула в ответ: — С тобою так точно. Ее смех растворяет все проблемы, что тревожили меня до того. И мы кружимся в танце, забыв о том, что происходит вокруг. Я не знал, сколько это длилось. Верно, очень долго. Мельком я отметил даже Грейнджер в том самом платье в объятиях Крама, она так счастливо и легко улыбалась ему в танце, что я тоже не мог перестать улыбаться. Ведь она заслужила этот момент, и я был рад, что хоть тут она не знает бед. Наконец я почувствовал, что могу быть отныне счастлив. А песня сменялась одна другой, но мы и не думали уходить с танцпола. Совсем нет. Смеялись, на ходу тыря шампанское со столов, не прекращая танца, и, казалось, что все вокруг косились на нас, не ожидая, не веря, что мы так можем и умеем, но мне и ей было плевать. На то, что скажут. Я просто был рад, а она получила то, что так желала. Грезила. Я не мог перестать смеяться, ведь она была в порядке. Они обе были счастливы. Оттого мне можно было дышать свободнее. — Мерлин, как же хорошо! — Радостно смеётся Панс тем временем, не отпуская меня, и я лишь крепче сжимаю ее плечи в танце, кружа: — Ты себе не представляешь! — На что получаю ещё один проницательный взгляд из чёртова множества за этот вечер, когда она медленно останавливается, кивая мне на колонну около окна, что скрыта шторой: — Нам надо поговорить. Пожалуйста. — Я киваю, ведь согласен на все, чего бы она ни желала. И мы идём туда. Выходим на балкон, вдыхая свежий морозный воздух, пока все вокруг покрыто облачком снега. Снимаю с себя мантию, накидывая ей на плечи, получая благодарный взгляд: — Ты странный сегодня. — Повторяет она вновь, и это так. Тогда я бы себя в жизни не повёл подобным образом. Не показал, как счастлив. Как рад. Как окрылён. Ведь отец учил иному, но все это лишь тлен для меня сейчас. Его слова более не значат ничего, и от этого легче даже дышать. Но Панси так не ответишь, и она ждёт моих пояснений. Ждёт, наклонив голову, кажется, сканируя меня проницательным взглядом изумрудных глаз. Беспокоиться, ведь оно и понятно. Это не похоже на меня. На прежнего меня. — Просто… Не знаю, как объяснить, — тяну я, опираясь корпусом на перила и открыто улыбаюсь, глядя на неё, пытаясь успокоить тем самым; но неожиданно она вдруг очень явно смущается. Блеск глаз выдаёт ее. Она отворачивает от меня лицо, и все встаёт на свои места. Для меня. Я понимаю, что таилось там все это время. — Драко, что такое? Тебя как будто подменили, — пожимает она плечами, пытаясь отвлечь, но уже поздно. Усмехаюсь, пока она не смотрит на меня. Румянец окрашивает пухлые щёчки, и я как никогда понимаю, насколько она хороша. Жаль я не видел этого прежде. Тем не менее, мои чувства остаются теми же к ней. — Прости, что порчу тебе вечер. — Да все хорошо. — Поджимает она губы, ловя руками падающую снежинку: — Ты сегодня поразительно галантный и вежливый. Вроде ты, и не ты одновременно. Не понимаю, как ещё объяснить. Замираю. Ей так мало было нужно, чтобы это понять. А она может понять, но важно ли это? Если поймёт. Бросаю на неё взгляд, понимая — не важно. Так даже лучше. Около минуты я молчу и собираюсь с мыслями, ведь нам чертовски необходимо обсудить все. Иначе, будет поздно. — Нам надо поговорить, Пенс. Серьёзно поговорить. — Хорошо, я слушаю, — затаив дыхание, говорит она. И хоть она продолжает прятать взгляд, я слышу. Прекрасно слышу в ее голосе надежду, отчего понимаю, что невольно, но испорчу ей вечер. Но лучше так. Что значит один вечер по сравнению с жизнью? — Между нами ничего не выйдет. Я знаю, что нравлюсь тебе, но у нас разные дорожки. Прости, что вынужден тебе об этом так резко сообщать… Выдыхаю все это, замерев около неё. Ее плечи сначала замирают, но тут же опускаются, пока она смотрит в одну точку. Так проходят несколько долгих, мучительных минут, когда она тихо шепчет: — Ничего, я это и так знаю. Мы оба это всегда знали. — И я киваю, подтверждая ее слова, ведь все так. — Ты можешь на меня обижаться сколько хочешь. — Шепчу я: — Я этого заслуживаю. — Нет, не заслуживаешь. — Качает Панси головою, наконец вскидывая на меня взгляд. И я различаю там отголоски боли, но… Она знала это, всегда. Мы не говорили об этом никогда, оттого видимо в ее сердце жила вера в сказку: — Просто я надеялась… Я подхожу к ней ближе, кладя руки ей на плечи: — Я люблю тебя как сестру. Ты всегда была и будешь для меня родным человеком. — И она улыбается мне, отчего щемит сердце, ведь она сама знает это. Чувствует. Какой бы скотиной я ни был, но она для меня не последний человек. Оттого видима и проклюнулась в девичьем сердце надежда на любовь. — Ты встретишь его. Свою любовь. Я обещаю. — Если будешь жива, не договариваю, шепча про себя, глядя в ее изумрудные глаза, в коих застыли слезы. Вытираю их рукою, мысленно обещая себе — и она будет жива! Будет, черт побери! — Правда? — Шмыгает она носом, отчего я ухмыляюсь ей: — Конечно. — А если… Если он меня не полюбит? Что если… — Пусть только попробует, Панс. — Шепчу я. Тихо, но уверенно: — Я его силой приволоку. Пусть только попробует тебя не полюбить. Не позаботиться. Голыми руками уничтожу. Даю слово. И она замирает на этих словах, глядя на меня. Удивлённо. Отчего наконец перестаёт шмыгать носом. Молчит с минуту, прежде чем прошептать тихо: — Ты словно другой. Но я не пойму, в чем дело. Иной. — Иной? — Словно повзрослел лишь за одни сутки. — Отхожу от неё, убирая руки, ведь она чертовски права. — Это плохо? Она качает головою, убирая остатки слез, и снова поднимает на меня глаза, что буквально горят от нежности и любви ко мне. Но уже другой. Такой как у меня, когда я смотрю на нее. — Ты никогда не говорил подобного. Всегда был такой… Скупой на эмоции? А тут разбрасываешься обещаниями. — Считай, я прозрел как был не прав. Я во многом обижал тебя. И я постараюсь загладить свою вину за это, — тихо шепчу я, ведь это слишком больно. Нестерпимо. — Не говори ерунды, — отмахивается она, отворачиваясь от меня. Не замечает боли. А я замираю, глядя на ее спину в этом чёртовом платье. Она так красива сейчас, ловя эти гребанные снежинки своими маленькими ладошками. Так счастлива и открыта. Так чиста и невинна. Смотрю на неё и не могу наглядеться. Невольно закрываю глаза, лишь на секунду, на долбанную секунду, но и ее хватает, чтобы увидеть Панси совсем иной. Такой как видел тогда, в последний раз. Поломанную. Грязную. Избитую. И вспоминаю, как дорого стоили ей те слова о Поттере, когда она призывала всех схватить его в этом самом зале. Говорила все это, хоть никогда не верила в ту идеологию. Просто озвучила то, что было на уме у всех наших тогда. Позднее поплатившись за эту глупость. Она была слишком красива, и… Без родителей, что казнили довольно скоро, стала слишком лакома для других. Для тварей, что сломали ее, словно игрушку. Искалечили ее душу. И я изнемождено выдыхаю, вспоминая… Вспоминая, как нашёл ее тело, все в синяках и порезах, когда не получил ответа на многочисленные письма. Идиот. Я был слишком зациклен на себе, чтобы понять, как она беззащитна. И как, именно в тот период, я был ей нужен. Я хуев идиот. Тварь. Я последняя скотина. Я смотрю на неё сейчас, как никогда понимая это. Раскаиваясь. Но картинки из своей головы, эти воспоминания убрать не могу. Ведь обязан их помнить. Чтобы этого не было. А она в них висела на парадной люстре в своём семейном особняке неделю, прежде чем… Прежде чем я вспомнил, что ей нужен. Что она в положении, что не лучше моего. А может даже и хуже. Хуева самодовольная тварь. А она повесилась, не выдержав оравы чёртовых ублюдков, падких на ее тело и красоту. И в тот самый момент, когда прошлое проносится перед взглядом, хочется разъебать все вокруг. Музыка давит, нестерпимо на виски. Хочется кричать. Невыносимо. Но я выныриваю из этого ада и открываю резко глаза, и натыкаюсь взглядом на неё. Живую. Лёгкую. Невредимую. Становится немного, на каплю, но легче, правда кулаки ещё плотно сжаты по бокам. И только сейчас в полную меру осознаю — я так был поглощён тогда, судами, покушениями и своим выживанием, что даже не нашёл свору шакалов. Сука, только в тот момент понимаю, насколько я облажался, отчего хочется схватиться за голову и заорать. Громко и неистово. Ведь не нашёл. Не отомстил. За неё. Это уже вроде, как и не важно, ведь они более не сделают этого с нею, но что-то сверлит в груди. От злобы, ведь, сука, более не позволю. Никому. Убью любого. Никто не сделает этого с нею. Но она этого не замечает. Не может просто увидеть то, что терзает меня. Разъедает. Поэтому сжимаю зубы, тихо вытолкнув из себя: — Пенс? — И она наконец поворачивается ко мне, улыбаясь открыто и чисто, отчего становится чертовски больно в груди. Ее лицо правда тут же каменеет, ведь видимо у меня в глазах написано все. Но это и к лучшему. Она должна видеть. — Да? — Лорд Волондеморт вернётся. И это будет уже довольно скоро. В ближайшие дни. — Она замирает на секунду, выпучив на меня глаза, видимо совсем не ожидая подобного, лишь после тихо прошептав: — Что ты мелешь, Драко? Зачем ты говоришь… — Она замирает, не договорив, ведь я подхожу к ней, положив руки ей на плечи и наклоняюсь, серьёзно глядя ей в глаза, чтобы она поняла. Чтобы успела обдумать: — Ты это, и сама знаешь. Уверена уже слышала что-то. Не могла не слышать… — И в глазах вижу подтверждение тому: — Наши родители сделают все для этого. Ты и правда веришь во все это? Вопрос повисает в воздухе, хоть я и знаю ответ на него. — А у меня есть выбор? Сам знаешь… — Она как никогда права, но я должен уберечь ее от этого дерьма, что скоро накроет всех с головою, поэтому крепко сжимаю плечи девушки, отчего ей, наверное, больно. Но она должна услышать меня сейчас. — Он у тебя есть. Слышишь? Выбор есть. Это твоя жизнь. Не верь тому, что они пытаются втравить в тебя. Сама знаешь, что это чушь. — Панси замирает, поражённо глядя на меня, ведь раньше я бы не посмел сказать подобного. Я не смел даже подумать об этом, но сейчас же я уверен, как никогда. Я видел, чем это грозит. Не только нам. Далеко не только. — Пообещай мне одно. Поклянись мне своим родом, что ты не будешь принимать в этом участие. — Но… — Пенс, дай мне чёртово слово. — Я клянусь. Своим родом. — Тихо, но уверенно тянет она. — Но мои родители… — Это их жизнь. Они свой выбор сделали, но не позволяй этому… Сломать твою жизнь. Она тяжело дышит в моих руках, не в силах справится с подступающей волной страха: — Что ты такое говоришь? — Поклянись мне, что никогда не будешь демонстрировать свои убеждения. Независимо от исхода ты будешь в тени. Молча выживать. Слышишь? — Снова больно впиваюсь в ее плечи руками, трясся ее буквально на лету: — Молча. Никогда не смей говорить о подобном. О выбранной стороне, какой бы она не была. Ты должна таиться в тени, дабы выжить. — Хорошо. — Клянись мне. Своим родом! — Повышаю голос я, снова сжав ее. Она молчит. Минуту, глядя мне в глаза: — Клянусь родом Паркинсонов! — Неожиданно жёстко и уверенно произносит она. Обдумав все и решив. В ее взгляде мелькает осознание, но нет испуга, лишь только вера. В меня и мои слова. В то, что так надо. Я облегчённо выдыхаю, ведь чувствую — она поняла. И она обдумает это. Спокойно, как умеет. Даже может и догадается, ведь девочка умная. И да будет так, лишь бы живая и сильная, как я вижу ее сейчас перед собою. Но тут же обрывая поток мыслей, ведь кое о чем забыл. — И ещё одно. Это очень важно. Чтобы с тобою не случилось, пожалуйста дай мне слово, что ты сможешь через это пройти и будешь жить. Не покончишь с этим своими руками. — В ее глазах я наконец вижу испуг. И понимание. Шепчу эти слова, ведь мне слишком сложно говорить их ей. — Драко… — шепчет она, закрывая рот руками, и ее глаза наполняются слезами. — Обещай мне, Панс, что… Что каким бы сукиным сыном я не был, и чтобы не наговорил, ты никогда не забудешь, как много ты для меня значишь. Не забудешь то, что я считаю тебя сестрой. Родным, самым родным и близким человеком, понимаешь? Что ты придёшь ко мне. Попросишь о помощи. Расскажешь, слышишь меня, Панс, расскажешь мне о проблемах. О своих хуевых обидчиках, и вот тебе моё слово — я уничтожу их всех. До единого. Клянусь! А она плачет, пока я продолжаю больно сжимать ее плечи в своих руках. Она смотрит на меня, видя и понимая все. Догадалась, хоть и многого не знает. Она слишком умна, оттого и поняла. Ей не нужны пояснения, поэтому страх охватывает ее. — Панс… — шепчу я, и она кивает мне: — Я даю слово! Клянусь своим родом и да будет так. Мы замираем, все также стоя близко друг другу, пока ее слезы катятся по щекам: — Панси… Она молчит, и лишь после сквозь всхлипы шепчет мне: — Я не буду спрашивать, Драко. Я не дура, но… Спасибо. Спасибо, что ты рядом. Ты же рядом? — Всегда. Я всегда рядом. Никто более… не сделает этого с тобою. Ведь я рядом, — и я обнимаю ее, резко прижав к груди. И все что сейчас важно — это только она…