Eros: отвергнутые

      

Перемирие убийц, полумёртвая жизнь и дуэль раскрытой правды.

Прежде, чем открывать охоту, стоит убедиться, что охотиться начнут не на тебя. С этой мыслью Тэхён приходит в сознание, но не такое ясное, как хотелось бы. Последствия неожиданного удара при попытке привести к Чонгуку помощь давят головной болью и выворачивают наизнанку тошнотой. Тяжело открыть глаза – сетчатку глаза режет боль от освещения – ещё тяжелее заставить себя подняться. Его насильно укладывают обратно на выстиранное хлоркой постельное и давят на плечо так же, как Тэхён топил Чонгука в ванне. Возмездие ждать не заставляет. Тэхён в последнее время его ожидает сильнее обычного. — Мне одно непонятно, — раздаётся голос следователя, ожидавшего пробуждения художника, — ты в него нож воткнул до сотрясения мозга или после? Какую силу надо иметь, чтобы лезвие вошло настолько глубоко… Тэхён с трудом понимает, чего от него хотят, и пытается сопоставить услышанное с произошедшими событиями. У него сотрясение мозга, у Чонгука – ножевое. Это не допрос, а значит Чонгука удалось спасти. Вопрос: кому? Потому что Тэхён не помнит, чтобы смог доползти до выхода. — Что с Чонгуком? — выдавливает из себя Тэхён, аккуратно касаясь перебинтованной головы. Больница претендует на звание второго дома Чонгука. Это плохо. Его кролик в последнее время получает слишком много бедствий для того, кого жизнь обрекла на тяжёлый путь с периодичными провалами. — Получит то, что заслужил, — успокаивает мистер Хаунд. — Дашь показания против него, и всё это закончится. Не придётся даже присутствовать на суде. Уверяю, я отошлю его туда, откуда не возвращаются. Должно быть, Бутчер приложил его сильнее, чем Тэхён сейчас оценил своё состояние, потому что он ничего не понимает. Для чего он должен свидетельствовать против Чонгука и почему ножом ударил тоже он? На секунду засомневавшись в своих воспоминаниях, Тэхён пугается того, что решился на убийство Чонгука. — Отдыхай, — заканчивает мистер Хаунд, увидев всё ещё тяжёлое состояние, которое не позволит важному свидетелю дать показания в ближайшее время. — Не беспокойся, ты в безопасности: в коридоре дежурит полиция, никто к тебе не зайдёт. Поговорим, когда станет лучше… — Чонгука сильно ранили? — повторяет Тэхён, так и не услышав ответа на свой вопрос. Теперь от постановки вопроса в замешательстве следователь. Тэхён говорит так, будто помимо них в тот момент был кто-то ещё. — Достаточно, — решает ответить мистер Хаунд. — Сердце не задето, но повреждено лёгкое. Его зашили, хотя вряд ли это ему чем-то поможет… Он также находится под стражей на другом этаже, в противоположном крыле. Чонгук не знает, где ты, так что прийти сюда не сможет. Тэхён открывает глаза, смаргивая заволакивающую боль, недолго смотрит в пол и пытается поднять взгляд на следователя. Ему жизненно важно видеть и считывать чужие эмоции, чтобы восполнить недостающую информацию. — Чем Чонгук тебя ударил? — интересуется следователь. — Или это была стена? — Это был не Чонгук. Недопонимания начинают постепенно растворяться, как неизвестная заливаемая жидкость в венах Тэхёна. — Ты оправдываешь его после всего, что он сделал? — не может поверить мистер Хаунд услышанной нелепости. — После его постоянных домогательств, преследования и даже попытки изнасилования? — Ничего не было… — Стало быть, ваш декан сам покинул заколоченный гроб? Картина для следователя проясняется: Тэхён настолько запуган Чонгуком, что под страхом поплатиться за обвинения, он выбирает отрицание и оправдывание. На памяти мистера Хаунда подобные случаи с жертвами были, но у тех был заметен страх. В глазах Тэхёна всё та же присущая ему пустота. — Оправдывать его – нет смысла, Тэхён, — говорит свои последние слова следователь. — Без тебя у нас всё ещё остаётся второй свидетель, готовый подтвердить всё сказанное. Тэхён начинает видеть сложившуюся ситуацию и понимать, кто изначально позволил сюжету развернуться в другую сторону. Бутчер воспользовался возможностью выставить Чонгука убийцей, приписав ему свои грехи домогательств, преследования и несостоявшейся попытки изнасилования. Красивая ложь, достойная того, чтобы в неё поверили. Обвинив Чонгука, Бутчер выиграл для себя время, чтобы расправиться с Тэхёном. Достойная пародия на гения. — Я с ним сплю, — раздаётся слабое признание, заставляющее мистера Хаунда замедлиться и не спешить со своим уходом, — с Чонгуком. И уже давно. — В смысле… — Мы любовники, — повторное признание Тэхёна уже не списать на бред сотрясения. — И если быть до конца откровенным, то это я затащил Чонгука в постель. Видимо, ваш свидетель не так понял наши отношения. — Тогда почему Чонгук не сказал того же? — А что он сказал? «Он придёт за ним, не дайте ему добраться до Тэхёна». Только самое важное. Никакой траты времени и сил на оправдания, в которые вряд ли бы поверили. — В любом случае всё сказанное придётся вначале подтвердить, — заверяет мистер Хаунд о ближайших планах, — а вам двоим восстановиться. Видеться до выяснения всех обстоятельств вам не позволят. Потратьте это время на принятие взвешенного решения. Следователь не помнит, чтобы до него доходили слухи о любовной связи этой парочки, когда он недолгое время жил в академии среди студентов. То ли с чужаками не делятся подобной информацией, то ли за этим скрывается нечто куда страшнее. Если всё сказанное художником – правда, то декан ошибся в своих выводах или солгал, являясь третьим участником произошедшей поножовщины в столовой. Во что верится с трудом, когда Бутчер в этой истории – жертва попытки живых похорон. Подтвердить отношения двух студентов достаточно проблематично. Многие, кто мог бы дать ценные показания, греют землю на кладбище, другие – без промедления готовы солгать ради них. Та же святая богема или последний из маленькой трагедии – писатель. Мистеру Хаунду приходится вернуться в академию для прояснения некоторых деталей, о которых однокурсники обвиняемого, конечно же, ничего не слышали. Найти писателя среди проснувшихся после зимы студентов не удаётся, профессора тоже не сталкивались с подобным, будто им хотя бы раз было дело до обучающихся. Слухи подтверждаются лишь в кабаре, где дамы давно ожидали, когда эти двое сойдутся, и неоднократно заставали их за любовными поцелуями. Возвращаясь обратно в больницу, мистер Хаунд принимает безнравственную правду, вспоминая поведение художника в начале их встреч: Тэхён был тем, кто приставал к Чонгуку. Приходил за ним, приводил в чувства, дразнил, выводил из себя. Даже если бы скульптору это всё надоело и он осмелился опуститься до домогательств, для этого ему пришлось бы иметь к Тэхёну чуть больше чувств, чем холодная ненависть. — Что за суета? — спрашивает следователь, заметивший в больнице активное передвижение полицейских, какого не наблюдалось даже на местах преступлений. — Около получаса назад заметили отсутствие Ким Тэхёна в палате. Мистер Хаунд должен был бы удивиться и, более того, разозлиться, если бы за полгода работы в этом городе не заметил тупоголовость местной полиции и гениальность студентов академии. Далеко уйти человек с сотрясением мозга попусту не мог, а потому следователь направляется туда, куда не додумалась заглянуть полиция. И осознание, что спустя несколько месяцев наблюдений и расследования мистеру Хаунду удалось на шаг приблизиться к пониманию гения, приходит в тот момент, когда он заходит в палату к скульптору и находит пропажу. Тэхён лежит под боком у Чонгука, прячась у него от света и реальности, в которой они оказываются всего лишь чьими-то жертвами. Стоит ещё раз опросить свидетеля-декана, потому как не похоже, чтобы нападающим был Чонгук, рядом с которым Тэхён обрёл полный покой.

🕯️

Академия скучает. Отсутствие любимого зрителя наводит последние пару недель смертельную тоску от неимения возможности подкинуть кролику под ноги труп. Студенты, отдыхающие от проклятой трагедии, чувствуют себя нормальными. И это пугает. Об инциденте в столовой узнали не сразу, но не проявили никакого любопытства: трупа нет, а значит событие не заслуживает обсуждения. Расследование проводить не пришлось, потому как никто не выдвинул обвинений и не признал факт нападения. Мистер Хаунд ещё никогда не чувствовал себя таким посмешищем, как сейчас, когда все замешанные в инциденте проигнорировали факт тяжёлого ножевого ранения Чонгука и так и не признались, кто попытался сделать рагу из кролика. «Это было недопонимание» — прозвучало от всех троих. Ключевое показание сменил и сам Бутчер. «Всё верно: из гроба меня вытащил Чонгук. Однако я не видел, как он убивал другого студента», — заявил декан, выставив собственные показания таким образом, будто следователь его не так понял. Каждый из них не намерен вмешивать следствие, которое будет препятствовать их отмщению. — Мы обсудим произошедшее или так и продолжим избегать разговора? — спрашивает Чонгук, переодеваясь из больничной одежды в свою. Тэхён, пришедший к выписке своего бедствия, слишком поглощён мыслями, чтобы оценить важность прозвучавшего вопроса. Его озадачивает тот факт, что Чонгука слишком долго продержали на больничном даже для сложного ранения. Заживление удачное, швы сняли ещё неделю назад, движение руки не ограничивается повреждениями связок или мышц. Никаких нарушений. Тэхён поднимает взгляд и ещё раз рассматривает шрам на груди Чонгука, скрывающийся за рубашкой. Кажется, смотреть стоит глубже. — Что именно требует обсуждения? — не понимает Тэхён, указывая на очевидность: — Ты всё видел. Придумать иное значение тому, что застал Чонгук в столовой, сложно. Более того, он не проваливался в последствия своей травмы, чтобы забыть детали происходящего, вплоть до лужи крови под собой и кропотливых попыток медицинского персонала не касаться ручки торчащего ножа. У кого-то чесались руки пустить фонтан вдохновения из души скульптора, но это не так сильно волнует самого Чонгука, как прозвучавшие от декана слова. «Ты не понимаешь, во что вляпался. Если ты всё ещё считаешь, что сам принимаешь решения, то я тебя разочарую: ты на крючке с самого начала». Чонгука это не должно было зацепить так сильно: он и без этих слов прекрасно осознавал, что ведётся на манипуляции Тэхёна. Для многих в академии это не было загадкой, да и сам гений того не скрывал. Однако слова Бутчера накрепко засели под черепной коробкой, заставляя Чонгука вернуться к этому вопросу спустя продолжительное время. — Тогда почему ты пошёл с ним? — спрашивает Чонгук, с трудом просовывая руки в свитер. — Ты мог туда просто не заходить. Чонгук видел – никто Тэхёна на кухню не волок – и не может выбросить это из памяти. Тэхён не настолько глуп, чтобы не догадаться, куда и зачем его приглашают, открывая дверь пустующей столовой. Следователь тоже пытался выяснить, как они оказались там в такое время, только Чонгук ошибочно солгал, чтобы не давить Тэхёну на травму – он же пережил попытку растления. Сейчас же, убедившись в полном порядке тонкого душевного равновесия, Чонгук позволяет себе поднять неприятную тему. — Ты не до конца понимаешь, что происходит… — Так объясни мне, чтобы я понял, — несвойственным себе повышенным тоном требует Чонгук. — Какого чёрта ты с Бутчером туда один пошёл? О чём ты вообще думал?! Злость Чонгука выглядит неодинаково, и Тэхён оказывается по-настоящему удивлён этому открытию. Когда Чонгук увидел их на кухне, то пошёл убивать молча, холодно и ровно. Его чистая ярость вырвалась наружу тяжёлыми ударами и непоколебимой решимостью посвятить убийство Тэхёну. Но то, что Тэхён видит сейчас, полностью отличается. Он не помнит, чтобы Чонгук на него когда-нибудь повышал голос; весь его гнев сводился к ударам лопатками о стену, уличению в никчёмности и разбитому носу. — Я знал, что ты придёшь, — пробует ответить Тэхён, делая шаг назад от шага навстречу Чонгука. — Лжёшь. Ты вернулся раньше, чем обещал, — стремительные шаги с таким же допросом вынуждают отступать, — и на улице я оказался случайно. — Я тебя видел… — Тебе дать время придумать что-то получше? Чонгук вытягивает руку, опираясь на стену позади Тэхёна, к которой он отошёл, и пытается выковырять из болотных глаз правду. Гений выглядит так, будто не думал, что Чонгук затронет эту тему и не примет всё так, как произошло. — Мы ссоримся? — тихо спрашивает Тэхён, не понимая, как правильно оценить происходящее между ними. Напряжённые брови Чонгука медленно ослабевают, возвращая ему взгляд расслабленно открытых глаз, хмурая складка исчезает, пока внутри обжигающая злость растворяется в собственном диагнозе. И хотя ему щедро подарили в лучшем случае ещё два десятилетия, он не может больше тратить дорогое для него время на ссоры и обиды. Не с ним. Не с Тэхёном, ради которого он почти убил человека. Тэхён закусывает губу и опускает взгляд к свободному пространству палаты, будто желая туда протиснуться, но не просит отпустить или прекратить. Ждёт. Слушает, как сердце Чонгука замедляется с приходом осознания, что причина поступка Тэхёна становится не так важна сейчас. Даже если он не может признаться, что планировал убить Бутчера один, придя заранее и притворившись перед деканом слабым, Чонгук должен это просто принять. Он забыл, что Тэхён пойдёт на многое, чтобы не позволить своему бедствию сломаться. — Нет, — успокаивает Чонгук, опуская свою руку, — просто не поступай так снова. Не принимай решения в одиночку. Ты не можешь больше так делать. — Почему? — Потому что я не хочу тебя терять. Не успеть, позволить ужасному произойти, узнать в подкинутом академией трупе того, кто сказал, что у Чонгука есть будущее. Поспешить, совершить ошибку, позволить следователю разлучить их, обществу – сломать, академии – похоронить. Любой просчёт может стоить им будущего, к которому они так долго идут. Академия встречает их аплодисментами. Новость, что на декана художественного была совершена попытка покушения, разлетелась славой и уважением к скульптору. После полугодия игнорирования, избегания встреч и молитв, чтобы Чонгук в один день пропал навсегда, он не может привыкнуть к ожиданию своего присутствия, жажде получить внимание и бесконечным приветствиям от тех, кого он даже не знает. Настроение студентов изменилось из-за возможности, что именно скульптор окажется убийцей и избавит их от Палача. В воздухе витает неутолимый голод расплаты. — Нам придётся повременить, — сообщает Тэхён, неся на сдачу профессору сделанные им за период больничного исследования за двоих. — В этот раз следователь может установить слежку. Да и в любом покушении на Бутчера виноваты будем мы. — Тогда что помешает ему добить тебя? — наводит на необходимость закончить начатое Чонгук, следуя за художником. — Мы облажались уже дважды. В следующий раз нам может не повезти. — Ты, — уверенно отвечает Тэхён, обернувшись к Чонгуку. — Ему помешаешь ты. Бутчеру также придётся думать, как до меня достать, не лишившись при этом жизни. Так что время есть. По счастливой случайности профессор по истории искусств выходит из деканата в коридор, даря студентам щедрую возможность не попасть под взгляд находящегося в кабинете Палача, и с неподдельной радостью приветствует знаменитых учеников. Дворовые псы так же радуются, когда им кидают остатки костей после обеда. Чонгук пропускает тот трёп, который звучит после сдачи письменной части работы, и смотрит только на Тэхёна. Он источает утомлённое равнодушие от этого разговора и не пытается его скрыть. В последнее время он не пытается скрывать слишком многое. — Слышал, вас ранили, — с разочарованием приносит сочувствие профессор, не получивший кусочка мяса от пропущенной поножовщины. — Я дам вам отсрочку. Сдайте практическую работу через неделю. Щедрость бесплатной не бывает. Придётся расплачиваться баллами или несколькими разами мучений от вердикта переделать; профессора слишком самолюбивы, чтобы принимать работы студентов с первого раза. Смысл трёпа теряется окончательно, когда Чонгук замечает движение за спиной профессора открываемой двери и видит Бутчера, выходящего в коридор. Их взгляды сталкиваются первыми, одаривают друг друга клятвенными приветствиями и напоминанием ещё тлеющей боли в зашитом шраме. Все картинки того вечера крепко опечатаны в черепной коробке и проигрываются одной и той же сценой, которую Чонгук не простит. Взгляд скользит в сторону и касается Тэхёна. Липко, властно, безнаказанно и вседозволенно. Чонгук почти чувствует, как показательно вырывают ему сердце и давят его, кровоточащее, каблуком, трогая то, что не следовало. Резкий порыв шага вперёд останавливает тёплое прикосновение к ладони, заставляет сделать вдох, остужая горящее наваждение в лёгких от желания вцепиться в чужую глотку. Тэхён удерживает Чонгука, позволяя Бутчеру оскалиться и повернуться к ним спиной, уходя в противоположную сторону. Убийцы объявляют временное перемирие. У них незаслуженно появилось время. Это время Тэхён заставляет уделять сдаче накопившихся долгов и выпускной работе, провожая Чонгука в мастерскую и устраиваясь рядом, чтобы прочесть очередную книгу и прерваться на внезапные поцелуи. Сам он не пытается взять в руки кисть и уединиться с чистым холстом, что наводит на мысли, будто гений не собирается предоставлять академии плоды обучения. «Ты всего лишь его выпускная работа, Чонгук». Голос писателя изредка режется за решётками. Или разрушение тканей в лёгких набирает обороты. В разговоры всё чаще начинает проникать опасное, требующее шёпота и осторожности – планы на будущее. Они незримо греют, когда Тэхён приходит и ложится рядом, позволяя Чонгуку придвинуться к самому сердцу и обхватить его в оковы своих рук. Незаметно придают сил подниматься каждое ненавистное утро, пачкать ладони в отвергающем искусстве, держаться в шаге от приближающегося ада. В шаге от убийства тоже. Иногда Чонгук ловит себя на мысли, что чувствует себя нормальным. Академия обманчиво тянет его будни в неторопливом темпе, насыщая завтраки сытостью, ночи – здоровым сном, дни – присутствием Тэхёна рядом. Окружающие студенты добавляют картине жизнь и романтику, давно не посещавшую их. В такие дни Чонгук заставляет себя забыть об отведённом ему сроке и позволяет себе любить Тэхёна, расстилая его на библиотечном столе, затягивая в пустые лекционные аудитории, съедая его под распускающимся дубом. Иногда Тэхён замечает эти попытки уловить момент и накормить себя любовью, изредка спрашивает, что происходит, но ответа никогда не получает. Тосковать начинает город. Вкусные слухи о скульпторе больше не посещают столы в раннее утро свежей газетой. Дамы в кабаре каждый вечер расстилают для владельца ковёр, но к глубокой ночи его затаптывают только гости. Даже столичный следователь отпустил всякие ожидания, не получив ни единого трупа. Все затаились в ожидании апогея трагедии.

🕯️

— А сейчас тебе нравится то, что ты делаешь? Знакомый вопрос. Он навевает теплом кабаре, в котором его нашёл Тэхён в компании коллекционера и саморазрушения, запахами пролитого вина, раствора и дыма. Не такого, который Чонгук держит сейчас меж пальцев, сидя на подоконнике распахнутого окна. Бросить курить оказалось трудно, даже с червём в груди, съедающим его лёгкие заживо. Тэхён, ожидающий ответа, лениво разгоняет сигаретный дым взмахами ресниц и укутывает этой пеленой своё обнажённое тело. В постельном он выглядит особенно красиво, непринуждённо, совсем не вульгарно. Даже алые следы на коже украшают его чьей-то любовью, а не эгоистичным вожделением. — Это для тебя свобода? — повторяет свой же вопрос Тэхён, пытаясь узнать, какую жизнь хочет его бедствие. Чонгук не может оторвать от Тэхёна взгляда, поэтому отворачивает голову к окну и делает затяжку, пытаясь оценить их последние проведённые дни. Он действительно занимается тем, чем хочет. Из академической программы на нём осталась только сама выпускная работа – все сторонние проекты сданы – а потому его искусство не заточено в рамки классики и гнетущих правил. Подозрения на него как на убийцу ослабли от нехватки доказательств и новых трупов. Чонгука не тянут родители и чувство долга, общество перешло на его сторону, гибель маленькой трагедии осела родными воспоминаниями и изредка тянет тихой болью. А ещё рядом Тэхён. В его постели, в его сердце. Любовь к нему ещё никогда прежде не казалась такой правильной. Если не считать буквальное саморазложение и нефигуральную гниль внутри него, то Чонгук сейчас действительно счастлив. Он даже смирился с поджидающей его через пятнадцатилетие смертью: если все эти годы рядом будет Тэхён, Чонгук умрёт без сожалений. Сухой кашель не вовремя вырывается из неполноценных лёгких, покрывая голую грудь мурашками. Чонгук хмурится и тушит недокуренную сигарету, скрывая в складке меж бровей боль. Два десятилетия лишились пяти лет из-за выкуренной пачки и одного свёртка, снова украденного тайком. — Думаю, да, — с задержкой отвечает Чонгук, закрывая окно. — Это для меня свобода. — Жить в общежитии с крысами, перебиваться варёными овощами и спускать последние деньги на сигареты? Тэхён наблюдает, как Чонгук расстёгивает пуговицу наспех надетых брюк, спускает ткань к полу, равняя их обнажённость, и опускается руками на постель по обе стороны от него. Целебная зелень глаз касается шрама на груди, за ней – кончики пальцев. Чонгук ощущает его сожаления; Тэхёну так жалко, что его бедствию пришлось пережить эту боль. — Жить с тобой, — поправляет Чонгук, опускаясь на локти, — ночевать, разделяя одни доски постели, и совсем неважно, где. Утопать в музыке кабаре, пить дешёвое вино, воровать чужие сигареты, видеть себя на твоих холстах. Спать за решётками полицейского участка, сидеть под дубом с переломанными костями и пить отцовский алкоголь. Целовать тебя. Думаешь, мне есть дело до вершин? Мнение, что люди искусства живут в бедноте, ошибочно в своём понимании. Они вовсе не бедствуют – живут одним днём. Чонгук подаётся ближе, ощущая, как Тэхён раздвигает колени, чтобы он поместился между ними, касается тёмных волос у виска, пока губами ведёт по скуле на противоположной стороне, оставляя влажный тут же остывающий след. Сначала Тэхён не понимал, зачем столько времени растрачивать на подобные ласки, когда они всегда и со всеми обходились без них. И недавно узнал: это не для всех. В этом есть смысл и чувства. Чонгук целует в мочку уха, рассыпая мурашки на горячей груди Тэхёна, и тихо шепчет: — Искусство должно носить твоё имя. Обезоруживающее и губительно влюблённое. Тэхён готов поспорить, что тот, кто сошёл с ума, вовсе не Чонгук, а он. Потому что он забывает обо всём рядом с ним, когда Чонгук втягивает кожу на его шее, играясь с покалывающим местом кончиком языка, и это не вызывает мыслей о пошлости. Вздрагивает от мокрой дорожки на своей груди и круговых движений на сосках, когда Чонгук поддевает их зубами и слегка всасывает, ощущая своим животом твёрдость возбуждения Тэхёна. Чонгук не просто берёт его, а добивается эмоциональной близости и взаимного желания. И перед ним хочется опуститься на колени. Только опускается Чонгук, стёртыми подушечками пальцев очерчивая изгибы талии, будто сравнивая их со слепленными фигурами – такие же совершенные. Проводит по выпирающим тазовым косточкам и выдохом обжигает плоть, у которой останавливается. У Тэхёна диссонанс: перед ним на колени всегда опускались ради выгоды, либо по просьбе. А Чонгук сам, упираясь локтями в смятое одеяло, устраивает бёдра Тэхёна в сгибе своих рук и через сомкнутые губы проталкивает головку в свой рот. Окунается с головой. Чувствует, как подрагивают бёдра Тэхёна от желания толкнуться в него, привычно взять контроль, полностью ощутить тесноту его горла, из которого рождаются такие признания. Он хватается за кудрявые волосы будто от нетерпения, когда Чонгук уже раскачивается амплитудными движениями, делая это так же изящно, как пишет картины. Нет, живопись даётся ему так же плохо, как остальное искусство, но по-своему красиво. То, как он держит кисть, как невесомо ведёт по холсту, как смотрит на отвергаемую им же самим картину. Тэхёну нравилось за этим наблюдать, это его вдохновляло. Он этим упивается. До дрожи в теле, до закрытых глаз и разомкнутых от подступающего наслаждения губ. Во рту пересыхает от частых вдохов, птичьи ресницы дрожат от щекочущего напряжения внизу живота. Сорвавшийся стон звучит недостающей им правдой. Тэхён изумительно мог притворяться, что Чонгук ему безразличен, живо отыгрывать пренебрежение и в совершенстве изображать соперничество, но ему не удаётся маскировать удовольствие. Оно всегда проявляется несдержанными касаниями к его волосам, пронизывающими пряди, подталкивающими навстречу. Тихими низкими стонами, характерными его голосу и откровенности. Чонгук приподнимается, слизывая с распухших губ сочащуюся белёсость, и понимает, что дышать стало труднее. И, к сожалению, не в слащаво-романтичном смысле этой фразы, который когда-то приписывал для драматизации Шекспир. — Виолончелист или я? — внезапно спрашивает Чонгук, замечая, как Тэхён закатывает глаза. — Мне ответить сейчас или написать о твоих умениях в книге по философии? Чонгук улыбается, и Тэхён об эту улыбку режется. Замирает, точно увидел невозможное, перестаёт дышать на выдохе, запечатывая рельеф на животе. Всё это время художник скрывал под мешковатой одеждой и рубашками сухие мышцы, которые сейчас особенно напряжены. Эта чистая грудная клетка требует вскрытия, чтобы найти там ответ на главную загадку: имеет ли гений сердце. Возможность узнать это ожидает Чонгука впереди, а пока он приподнимается и, не разрывая зрительного контакта, дотягивается до тюбика геля. Обильно выдавив на ладонь, он неторопливо опускает ладонь к паху и проводит по горячей плоти, покрываясь мурашками от прохлады. — О чём ты думаешь, когда наблюдаешь за тем, что я делаю? — беззастенчиво интересуется Чонгук, не прекращая движение ладони. — О том, что я видел тебя обнажённым сотню и тысячу раз, — тем же откровением отвечает Тэхён, — но почему-то именно сейчас это вызывает во мне ревность к самому себе. Будто я всё время смотрел не туда. И злость. Это тело изрисовано шрамами. Болезненными, тянущими. Тэхёну от них неприятно, ему хочется каждый своими руками стереть и избавить Чонгука от воспоминаний об их возникновении. В особенности об их авторах. — Не в ту тьму? — уточняет Чонгук, возвращаясь к разведённым для него ногам. «Мы смотрели не в ту тьму». Хосок написал на фотографии маленькой трагедии, что тьмой всё это время был не Чонгук. — Не в ту ценность. — Я согласен и на кролика, — подбадривает Чонгук. — Как насчёт Психеи? — Предлагаешь стать твоей душой? — Свою я где-то потерял. Говорит и смотрит Чонгуку в глаза. Если верить в лекции профессора по мифологии, которые молодой скульптор усердно пропускал, то Тэхён мог родиться без души. Пустой оболочкой, такой же, как его картины. Поэтому его душа родилась отдельно, забрав себе все умение испытывать чувства и эмоции. Получается, всё это время душой Тэхёна был Чонгук. Или всё было совсем не так. Чонгук плох в любом проявлении искусства, поэтому не будет удивлён, если легенда о Психее была совсем не такой. Важно лишь то, что прямо сейчас они пишут новую, свою собственную историю, где Чонгук, сливаясь с Тэхёном в поцелуе, возвращает ему недостающую душу. Только Тэхён не может больше обещать, что сбережёт её. Если бы Чонгуку ещё полгода назад сказали, что он будет вот так любить Тэхёна, двигаясь в нём и вбивая в свою постель, да ещё ему будут желанно выгибаться навстречу, он бы сошёл с ума раньше. Не понял бы, каково это, прижиматься вплотную, сходя на частые мелкие толчки, заставляющие Тэхёна извиваться под этими движениями, искать ладонями, за что зацепиться, лишь бы не утонуть и запомнить каждую секунду. Если откровенно, Чонгук и сейчас не может в это поверить. Поднимается на коленях, тянет за собой Тэхёна, заставляя обхватить его ногами, и с небольшого расстояния смотрит на эту картину. Кровь во вздутых венах на руках бегло струится вместе с каплями пота, выступающими на висках и склеивающими между собой завитки. Плечи округляются, пальцы до белых пятен сжимают талию, за которую Чонгук придерживает его, шлепки бёдер становятся более звонкими от стекающего между ними геля. Если руками скульптора и должна быть создана композиция «страстное соитие с виолончелистом», то позировать обязаны только они. Только так: почти в бессилии приблизиться, прижаться уязвимыми решётками к таким же, остаточно толкаясь под охватывающую тело судорогу. Дышать под один ритм, жить ради одной мечты. Убивать ради одной и той же цели.        Через отступающий сон Чонгук чувствует ожог на пригретой закатными лучами солнца щеке, чуть ниже, под линией челюсти, – такой же ожог от Тэхёна. Укусил перед своим уходом, когда они валялись в смятой после очередного секса постели и снова говорили о ненормальных вещах: вернутся ли они после Аляски в этот город. Тэхён говорит, ему нет дела до общества, в котором они будут творить, поэтому просто последует за Чонгуком. Его репутация найдёт его в любом городе. Выбор у него есть. Холодное прикосновение к щеке расползается мурашками и остужает ожог, Чонгук от него доверчиво не уворачивается. Все, кто хотел его убить, уже не смогут до него добраться просто физически. Поэтому он касается мягкой ладони и прижимает её к своей щеке, чтобы согреть. Рядом проминается край постели под чужим весом. Кажется, Тэхён говорил, что собирает необходимые документы, информацию о проезде и оставляет важным людям предостережение об их скором отъезде, поэтому часто пропадает в городе. Пахнет жжённым сахаром. Так изредка веяло на первых курсах от Чимина, который в особенные дни разделял с маленькой трагедией добычу украденных с рынка сладостей. На время Чонгук позволяет себе забыться и представить, будто последний учебный год в академии был его кошмарным сном. Он ощущает поцелуй на своём лбу, нацеленный удостовериться в отсутствии температуры, и перехватывает рукой за запястье, пока свободную устраивает на шее, и с притяжением к себе припадает к чужим губами. Карамель, он был прав. Чонгук раскрывает сладкие губы своими, не торопясь, почти лениво, глубоко наслаждаясь неспешностью подобных поцелуев. Он не позволял себе испытывать к Тэхёну нечто нежное, касаться его с невесомым трепетом, пытался доказать себе, что художник того не заслуживает. Сейчас же Чонгук не упускает возможности доказать, что Тэхён заслуживает любви. Поэтому он коротко вбирает воздух и языком толкается внутрь в такой же двигающийся навстречу язык, отвечающий не так смело, как обычно. Под ладонями пробегает дрожь. Чонгук её забирает, проводя пальцами успокаивающими движениями, снова возвращается к тягучим поцелуям, прикусывая нижнюю губу. Ему стоит признаться. Гений рано или поздно заметит изменения, которые будет сложно скрывать и маскировать под хроническую простуду. Открытая правда вспорет кропотливо выстроенное между ними доверие. Чонгук отстраняется так же резко, как затянул в спонтанный поцелуй, падает обратно на подушку и скрывается за неостывшим одеялом, бросая предупреждающее: — Я посплю ещё немного. Кажется, он кашлял во сне, что и привлекло беспокойное внимание. Пережившему воспаление за своим здоровьем стоит лучше следить, а не выкуривать пачки сигарет перед распахнутым окном. Чонгук позже придумает оправдание, временно продолжая скрывать поставленный ему смертельный диагноз, а пока он способен дышать, продолжит ухватывать каждый момент, создавая счастливое будущее. Туманный сон, похожий на мучение, когда наполовину спишь, а на другую – слышишь каждого проходящего студента по ту сторону двери, по ощущениям продолжается совсем недолго. В комнате запахло свежестью и запечённым картофелем с мясом. Звук закрытой двери разбивает грань между сном и реальностью, в которой Чонгук проспал до позднего вечера, пропустив часы обсуждения выпускной работы с профессором. Оно к лучшему: Чонгук бы его убил. — Ты спал с тех пор, как я ушёл? — удивляется Тэхён, оставляя рядом с Чонгуком ужин, захваченный из городской кухни. — Последний раз я мог позволить себе так долго спать в больнице, — сонно бормочет Чонгук, хмурясь от включённого света в комнате, и вспоминает недавний визит. — Ты разве не заходил недавно? — Я только вернулся из города. Либо у Чонгука развивается вместе с червём в лёгких такой же в голове, вызывающий галлюцинации, либо это был не Тэхён. Приснилось? Слишком живой запах карамели. Кажется, он до сих пор остаётся на губах. — Кто-то заходил? — уточняет Тэхён, падая на стул и открывая специально купленную упаковку сухофруктов. — Юнги? У художника на сладкую жизнь аллергия, а потому его максимум – подслащивать травяной чай и выискивать сахарозу в фруктах. А вот писатель обожает сладкое. Юнги говорил, ему это просто нравится, Хосок утверждал – сахар помогает творчеству, Намджун, жующий в тот момент эти самые сухофрукты, отнёсся к высказыванию скептично. Чимин пожелал подавиться, Сокджин попросил обойтись без нелепых смертей. Никто другой зайти уже не может. Это либо Тэхён, либо Юнги. — Ты не скучаешь по остальным? — спрашивает Чонгук, почувствовав забытую в последнее время тяжесть вины. — Ты думал о том, что мы все могли бы остаться близки после учёбы? — Тебе правду? Вероятно, Тэхён не был таким озабочен. Даже если маленькая трагедия для него была полезными связями, эта потеря не понесёт для гения значительных убытков. В его мире значение имеют лишь репутация и Чонгук. — Не стоит, — отвергает Чонгук, желая в этот раз остаться обманутым. Тэхён делится информацией о возможностях, как им добраться до Аляски, сколько времени и ресурсов это займёт, и вытаскивает из кармана рубашки деньги. Говорит, заходил к родителям, но вместо благословений сына с сыном покойных друзей, они щедро одарили деньгами и пожелали им не возвращаться. Этот вариант устраивает всех, в особенности Чонгука, который опасался, что Тэхён захочет отомстить своим родителями, убрав их уродливый особняк с холмов прекрасного пейзажа. Те дела, которые Тэхён должен был закончить до их отъезда, заметно сократились. Чонгук помнит нескольких человек, которым гений не хотел оставлять спокойную и беззаботную жизнь, и в какой-то момент стремление уничтожить чужие репутации просто исчезло. Будто Тэхён из расчётливого хладнокровного гения рядом с Чонгуком становится обычным человеком, научившимся прощать. Но это не вызывает радости. Чонгук всё ещё ощущает недоверчивое опасение, потому что серийный убийца тоже бездействует. И у Юнги, и у Тэхёна сейчас есть все причины, чтобы убить: оба знают, что Чонгук намерен исчезнуть с первого ряда, оставив сцену без главного зрителя. Оба по какой-то причине не пытаются завершить начатое. Оба обещали остановиться. Чонгук об этом думает первую половину ночи, пытается не думать вторую, когда уходит в мастерскую поработать над выпускным проектом. Несмотря на потерянное время из-за арестов, убийств, побегов из академии и любовно окутавших проблем, Чонгук почти закончил свою уродливую скульптуру. Остался последний самый важный штрих. Если он ошибётся – она разрушится. Если Чонгук сделает неправильный выбор, он тоже разрушится. Отвлекает чужое присутствие, заставляющее обратить внимание на наступившее девятичасовое утро, скрывающееся за повисшими тучами. Студенты младшего курса, пришедшие за инструментами для практического занятия, смущённо переглядываются, пуская между собой восхищённый шёпот от работы известного в академии скульптора, и крадутся мышиными шагами, пытаясь не спугнуть чужое вдохновение. Убить Чонгука сейчас было бы самым правильным решением. Остановить во времени славу в её самом сочном расцвете, когда его считают восходящим талантливым скульптором и непойманным убийцей. Чонгук оставляет работу, пытаясь с ней же оставить все беспокоящие мысли, когда уходит в столовую, чтобы утопить пару пакетиков чая в стакане и почувствовать насыщение. Конец апреля раскисает. Возвращается унылая грязь под подошвами, давит атмосферная серость и хлещут пощёчинами ливни. Почти ноябрь. В столовой сплошная антисанитария. Намджун в подобные особо грязные периоды сбегал из академии под предлогом больничного и восстанавливался дома за запертой дверью своей вычищенной комнаты. Должно быть, Намджун сошёл бы с ума, если бы узнал, какая гниль разрастается внутри Чонгука, который, выйдя в зал, останавливается, завидев декана. Бутчер обыденно зашёл за порцией свежевыжатой крови нервничающих перед очередным экзаменом студентов. Между ними всего два шага. Академия свела убийц после длительного перемирия ради продолжения незаконченного акта. Касание к руке крепкими оковами сажает Чонгука на место, не позволяя ему вцепиться в глотку свободно проходящему декану. Раздражение от произошедшего пульсирует в вене на виске, тоскующем по ударам о домашний пол, Чонгук пытается подавить в себе эту ярость и оборачивается, взглядом находя не того, о ком думал. — Давай поговорим, — приглашает Юнги и отпускает руку Чонгука, уходя из столовой первым. Навевает тонким шлейфом карамели. Чонгук настолько привык к Тэхёну, что забыл, кто ещё остался из маленькой трагедии и способен войти в его комнату без страха и предупреждения. Это была ошибка. Фатальная, потому что Юнги знал – Чонгук в тот момент целовал не его. Чонгук безмолвно следует за писателем по истоптанной тропе, ведущей через учебные кампуса на кладбище, и ощущает укалывающую дрожь под кожей. Он задолжал Чимину, трижды: за два своих спасения и за риск согласиться на план. Значит, он так же пошёл на собственный риск, когда прятался где-то на территории академии от убийцы, потому что похоронили его не сразу. Чимин должен был что-то оставить, чтобы указать на убийцу. Кого он пытался избегать? — Что ты собираешься с этим делать? Оглушительный вопрос врезается в грудную клетку примятым ладонью листом. За ворот прыгает капель, приходится отойти от стены кампуса, где ещё совсем недавно Юнги подслушивал разговор Чимина с Тэхёном и где Чонгук курил после увиденного в кладовой художника с виолончелистом. Здесь студенты хранят в тайнике сигареты с капканами, здесь Чонгук сворачивал птицам шеи, здесь он поклялся встать перед Тэхёном на колени. Чонгук опускает взгляд и перехватывает лист, отдалённо ощущая фантомное лезвие разделочного ножа, и разворачивает его, считывая собственный диагноз, выписанный врачом. Свою выданную копию Чонгук прожёг сигаретой. Где Юнги взял эту, становится интригующим вопросом. — Я недавно видел, как ты курил, — продолжает Юнги, демонстрируя неподдельное опасение. — Ты… о себе хоть немного думаешь? О лечении? Тебе уже всё равно, что с тобой будет? — Ты пришёл только из-за этого? — холодно уточняет Чонгук, случайно задевая взглядом губы писателя. — Где ты это вообще достал? Как Чонгук мог спутать хронически холодные ладони с тёплыми руками? Не почувствовал перед собой другого, так близко подпустил, так глубоко в него опустился. Чонгук пытался держаться от Юнги на расстоянии для его же блага, чтобы не втягивать его во всё то, что происходит, не ставить перед убийцей как своё слабое место. Отдалиться сейчас, чтобы не губить больше ничьи жизни, оставшись в воспоминаниях академии как тройка убийц. А Юнги снова возвращается и не желает его отпускать. — Это важно? — не понимает Юнги. — Я не уверен, что ты даже знаешь причину, по которой я лежал в больнице, — акцентирует внимание на проблеме Чонгук, сминая лист с диагнозом. — С чего ты вообще решил, что у меня проблемы? — Потому что ты меня прогоняешь, приходится узнавать обо всём через других! Юнги раньше никогда не злился на Чонгука, не так. Он мог обидеться на жертвы ради него, наигранно закатывать глаза и говорить ему не возвращаться, пока не одумается, но не впускал в свой голос рычание и во взгляд – горечь разочарования. Конечно, Юнги всё ещё последний свидетель по версии мистера Хаунда, а потому следователь мог допросить его на факт наличия отношений между скульптором и художником. От него Юнги мог узнать подробности произошедших обстоятельств и того, что Чонгук лежал в больнице с ножевым. Но вряд ли ему удалось бы заполучить такие сведения, как диагноз, а это значит только одно. — Ты… ходишь к следователю? — неуверенно, будто с надеждой на ошибочное предположение, спрашивает Чонгук. — Ты обсуждаешь с ним то, о чём мы говорим? — А с кем мне ещё говорить, если ты меня не слушаешь? — подтверждает Юнги очевидность ответа. — В тебе не осталось никакой объективности, ты даже не пытаешься прислушаться к тому, что я хочу сказать. Я не прошу верить мне, просто выслушай!.. — Твоя ревность перешла все границы. В голосе Чонгука могильное спокойствие, и это задевает, но не сильнее понимания, что Юнги говорит со следователем о Тэхёне как об убийце. Рассказывает обо всём, что происходило в маленькой трагедии, как Тэхён намеренно провоцировал Чонгука и выставлял его убийцей, какие отношения на самом деле были между ними всю жизнь. Ненависть к Тэхёну душит его, и Юнги не учитывает, не хочет видеть, что с ними стало сейчас. Что произошло между Чонгуком и Тэхёном за последние судьбоносные полгода. Как сильно им обоим пришлось измениться, чтобы разделить одну мечту на двоих. Почти доверять. — Ревность? — усмехается Юнги, не в силах поверить, что с ними правда это происходит. — Ты серьёзно думаешь обо мне настолько отвратительно?! Ты для меня не объект моей невзаимной любви, пойми это! Ты мне дорог и небезразличен до сих пор, как ты не можешь этого понять?! — Будь я убийцей, был бы я тебе так же дорог? Когда-то Юнги думал о нём, как об убийце. Боялся его и согласился поверить в провалы памяти. Подозревал, отрицал, злился, когда обвинял кто-то другой. Юнги даже признался следователю во всех убийствах, чтобы сорвать суд, предназначавшийся Чонгуку. Умолял собственного отца, судью, хотя бы попробовать допустить мысль о невиновности Чонгука. Юнги пытается вернуть то, чего уже нет, но всё равно признаётся: — Я был готов умереть ради тебя. Был. — И что изменилось? — Сейчас я готов убить ради тебя. Ради Чонгука Юнги готов был умереть. Ради убийцы – убивать. Смерть теперь кажется слишком лёгким выбором, чтобы так сдаться. Все пережитые потери не стоят того, чтобы отдавать и свою жизнь. Чимин и Хосок наглядно доказали это: они напрасно пытались обличить убийцу, заплатив за это неоправданно высокую цену риска. Только это признание не касается сердца, не проникает в душу. Чонгук не слышит никакой жертвенности и искренности. Не верит. Ни в первое признание, ни во второе. Больше не может верить Юнги. — И для чего тебе это? — спрашивает Чонгук, продолжая сминать в ладони лист, подписанный смертью. — Зачем тебе спасать убийцу? — Потому что ты был рядом со мной всё время и спасал жизнь мне! — напоминает Юнги о забытом обещании остаться рядом. — Почему я не могу сделать то же самое для тебя? Просто дай мне время, позволь мне спасти тебя. — Спасать уже нечего, Юнги. Я умру в течение следующих двадцати лет, если не раньше… — Ты умрёшь хотя бы спокойно. Напоминает Тэхёна. «Свободным ты будешь только в одном случае: когда уйдёшь из жизни. Но ты можешь выбирать когда. И я хочу, чтобы у тебя был этот выбор». Как жаль будет разочаровывать Тэхёна: все приложенные им усилия оказались напрасными. Выбора Чонгуку не оставила сама жизнь. — Это, — Чонгук поднимает руку с зажатым диагнозом, который намерен поджечь следующей сигаретой, — мои проблемы. И я увезу их с собой, тебе об этом думать необязательно. Просто живи. Чонгук больше ни о чём не просит. Пусть они просто продолжают жить, даже если их души выпотрошены полугодовой охотой, академией и обществом. Все трое могут избежать худшего финала чужой пьесы, если их пути разойдутся. Иного выхода для них нет. — Подожди, — останавливает Юнги, делая нерешительный шаг ближе и закусывая губу. — Ответь на последний вопрос. Представь, будто нам снова по шестнадцать. Будто мы снова доверяем друг другу жизни. Только ты и я. Если бы я тогда тебе признался, ты бы мне ответил? — Юнги… — Нет, просто скажи, — останавливает, просит не говорить ничего, кроме правды. — Ты бы мог тогда полюбить меня иначе? Чонгук хотел бы сказать, что мог. То, кем был для него Юнги, всегда было сильнее самой тяги к существованию. «Юнги – моя причина жить». Чонгук сам выживал лишь для того, чтобы продлить жизнь другому; он сам никогда не хотел всей этой жизни. И вопреки этому, всегда было исключение. Гениальное, спокойно наблюдающее и изредка вмешивающееся исключение. — То, что между мной и Тэхёном, началось задолго до этого года. Чонгук понял это не так давно. Провёл режущие параллели, вспомнил отвергаемое своей гордостью, посмотрел на действия Тэхёна другими глазами. Побывал в мире гения и обнаружил в нём то, что пытался намеренно подавить в себе: — Я всегда любил его. Звучит как выстрел в сердце. Ощущается как кровоточащая дыра. Юнги просто кивает. Принимает ненавистную правду такой, какая она есть. Криво улыбается, точно заставляет себя оттянуть уголки губ, и Чонгук почему-то уверен, были бы у писателя в руках сейчас два лезвия, он бы развёл уголки рта ими. Стоит отдать ему должное – Юнги держит в руках себя и своё выпавшее из дыры сердце. Как и обещал, уходит, чтобы похоронить свой последний вопрос рядом с другими неотвеченными на академическом кладбище. Пока не решил, где оставить умирать сердце. Не хочется скармливать его вечно голодной академии и её воронам. Он останавливается, попадая под софиты распылённого облаками солнца, оборачивается и прощается: — Все мои главные герои в романах… ими всегда был ты. Захочешь что-нибудь прочитать в будущем, вспомни об этом. Много интересного увидишь. Чонгук не удивлён: убийца тоже взял его на роль главного героя своей пьесы. Он вкусный персонаж. Нанеси ему уставший от жизни грим, глубокие шрамы, разбей голову, вложи ложные воспоминания, забери всех, кто его окружал, добавь смертельную болезнь, и будет идеальный персонаж трагедии. Долгожданный десерт, который академия трепетно ожидает, ломая судьбы и стреляя в сердца. Студенческий тайник всё ещё хранит в себе сигареты, одну из которых забирает Чонгук и, облокачиваясь на подслушивающую стену, платит годом жизни. Режется о нож в кармане плаща, когда достаёт зажигалку, делает необходимую затяжку, кормя завтраком червя, и разворачивает лист с диагнозом, поднося к его краю голодное пламя. Здесь заканчивается их история. Отсюда они должны разойтись. Здесь Чонгук сворачивает шею своему последнему птенцу. Пронизывающий ветер поторапливает, кашель – благодарность от накормленного червя – подталкивает оставить недокуренную сигарету, и Чонгук ставит её в землю, бросая взгляд в окно аудитории художников. Вздрагивает. В центре висит повешенный скелет анатомической модели. Отчаяние от окончания времени начинает сводить выпускников с ума.

🕯️

— У нас есть все основания считать тебя убийцей. Откровенность и упорство мистера Хаунда не могут не впечатлять. Тэхён, находящийся в компании следователя в одном из самых дорогих ресторанов города, считает эту встречу неслучайной. Он прибыл сюда по приглашению спонсора, готового инвестировать средства в работы юных выпускников, а следователь слишком удачно нашёл себе ресторан для обеда. — У меня всё никак не складывалось, что же произошло в столовой, — продолжает свой монолог мистер Хаунд. — Как всё могло так сложиться, чтобы один из вас получил колотую рану, а другой сотрясение мозга? А потом ещё услышать, что между вами любовные отношения. — Но более интересный вопрос, как там оказался декан, который благородно вызвал помощь? — предполагает Тэхён. Он закидывает ногу на ногу, сидя напротив за круглым столом, явно заинтересовавшись беседой, и пишет на чистой скатерти каплями кофе чужой портрет. Его рукой это выглядит как надгробное изваяние. — Не так сложно собрать в цельную картину настолько очевидные улики, — признаётся в произошедшем следователь, — трудно в неё поверить. И я не о попытке изнасилования студента, которую ты так умело преподнёс. Тэхён замирает, отвлекаясь от порчи белой скатерти, и поднимает глаза на следователя. «Умело преподнёс» слишком режет слух. Подслушивающие посетители заинтригованы новыми подробностями блуждающих сплетен. — Видишь ли, — продолжает мистер Хаунд, — декан сказал, что ты его шантажируешь. И в это я могу поверить… — А поверить в то, что один из деканов академии искусств насилует студентов, не можете? — Ты не похож на того, кто позволит себя домогаться. — Повторите свои слова в лицо студенту, который ошибочно перепутал деканов и убил не того, — открывает нежеланную правду Тэхён. — Если он всадит вам нож в сердце, не осуждайте его: вы первый надавили ему на больное. Потерянный мотив найден. Тэхён в тот момент не пытался помочь убийце, предлагая выставить умышленное за непредумышленное, – оно таким и было. Расскажи студент правду, ему бы не поверили. Поэтому он просил помощи не у полиции, а у того, кто мог бы отомстить Палачу. — Этим ты его шантажируешь? — возвращается к выяснению достоверности показаний декана мистер Хаунд. — Если у тебя на руках улики, почему не пойти с ними в суд? — Я разве не продемонстрировал, как один свидетель способен оправдать убийцу? Суд с Чонгуком был показательным и для следователя. Тэхён высмеял правовую систему: пришёл актёром, исполняющим роль свидетеля, и отыграл её достаточно убедительно. Как и полагается играть свои роли в судах. Правда, и всё, кроме правды. — И всё же декан остаётся жив, — подмечает мистер Хаунд. — Было достаточно подходящих моментов для его убийства. Зачем оттягивать? — У меня нет цели убивать, — признаётся Тэхён, возвращаясь к кофейному портрету. — Почему все мыслят настолько примитивно, и местью для них обязательно должно быть убийство? — Соглашусь. Это слишком щедро. Однако на мой взгляд, убийство Чонгука является лучшим из финалов развития событий. И это необязательно может быть буквальное убийство – забрать у него всё, что ему дорого, будет достаточно. — Откуда такие выводы? Удивительно, с каким комфортом художник чувствует себя в подобных местах, где принято держать осанку и демонстрировать своё состояние вычурными костюмами и пышными платьями. А он позволяет себе облокотиться на спинку стула и явиться в мятой одежде, будто только выполз из своего птичника. Иным разом Тэхёну кажется, что женщины, соревнующиеся здесь в пышности своих одежд, выглядят смехотворно; уставшие повара с лёгкостью могут принять их за пушнину и пустить под нож. — Разве это не очевидно? — продолжает мистер Хаунд. — В конце концов убийца, так кропотливо подошедший к каждой своей жертве, сотворивший из них буквально произведения искусства, не упустит возможности убить Чонгука первым. Не позволит разрушить свою идеальную работу. — В каком смысле «первым»? — Чонгуку уже отведено время дожития, — спокойно разъясняет мистер Хаунд и замечает на лице художника неподдельную растерянность. — Не знал? Я удивлён, что ему удалось скрыть это от тебя. Скрыл. Как неприятно это слово оседает внутри, там, где хранятся просьбы Чонгука не решать всё в одиночку. — Видимо, и Юнги не посчитал нужным поделиться с тобой его диагнозом, — намеренно провоцирует мистер Хаунд, не задерживая болезненную правду. — У Чонгука обнаружили признаки процесса разрушения тканей в лёгких. Тэхён отчётливо видел попытки Чонгука уловить каждый момент и накормить себя любовью. Не понимал, откуда у него кашель и отдышка, будто от нехватки воздуха. Раньше это было редко и совсем незаметно, после больницы, в которой его продержали дольше положенного, состояние ухудшилось. И это всё говорит лишь об одном. Одной ошибке. — Ты убил его, Тэхён. «Мы же оба знаем, что это был я». Всегда. Во всём. Тот, кто протянул сигарету и поджёг квадратной зажигалкой, пристрастив Чонгука курить. Тот, кто привёл в кабаре и показал ту сторону искусства, которую прячет мораль. Это Тэхён не сменил место в библиотеке, когда свёртки перестали дожидаться получателей, а Чонгук начал выпадать из времени. Это он убил Чонгука. Душу, которой у Тэхёна быть не должно. Теперь всё встаёт на свои места. Чонгук намерен остановить убийцу не своей пропажей из города, а своей смертью. «Если убийства для него – послание, необходимость, какой-то план, то что для него будет смертью?» Смерть для убийцы – отсутствие любимого зрителя. Чонгук намерен лишить убийцу смысла его творений. Тэхён резко поднимается, некультурно скрипя ножками стула, забирает свой плащ и немедленно покидает ресторан, оставляя недопитый не понравившийся кофе и портрет. Если гений пишет чужие портреты, то они всегда отражают внутреннее уродство человека. Не скрывают, если быть точнее. Однако, портрет мистера Хаунда не искажён ни единой линией. В глазах гения следователь не заразился от общества тщеславными и угодническими пороками, и единственный его недостаток – это невыжженные ради собственного благополучия чувства справедливости и долга. Тэхён вступает в лужу, когда выходит из городского транспорта и направляется к воротам академии, удивительно открытым для заманивания кроликов обратно в клетку. Сторож не повесил замок: чем-то занят, кажется, потерял своё ружьё. У кого-то сегодня будет последняя ночь и новая дыра в затылке. И Тэхён, несмотря на подмеченную деталь, относительно спокоен, потому как знает, что Чонгук выбрал иное место для дыры. И это вызывает раздражение. Глупый, глупый кролик. Ещё утром перед тем, как Тэхён снова ушёл в город, он спросил, хочет ли Чонгук начать всё заново. Они могли бы сделать это, вдвоём. Перед ними не осталось препятствий, чтобы начать проживать ту жизнь, которую Чонгук считает свободной, и он согласился. Солгал. Курил губящую его сигарету и лгал, улыбаясь ему. Тэхён заходит в кампус их факультета и проходит мимо младшекурсников, обсуждающих щедрую помощь Чонгука, который только что кому-то помог с работой. Злит ещё сильнее. Чонгуку всегда было трудно творить, он заслуживает большего за свою усердную работу, и помогать другим он просто не может из-за собственных ресурсов. Его это выматывает. Если Тэхён мог делать за других работу и не терял ничего, кроме времени, то Чонгук растрачивался сам. Он ведёт себя так, будто не собирается покидать академию. Удар распахнутой двери о стену привлекает внимание к появившемуся художнику, и только один из присутствующих реагирует слишком пассивно для того, кто обещал начать новую жизнь. — Проваливайте, — рычит Тэхён, распугивая облепивших Чонгука мотыльков. Аудитория быстро пустеет, оставляя без свидетелей редкую вкусную сцену, в которой Тэхён, сократив расстояние, без колебания толкает чужую скульптуру перед Чонгуком и разбивает его помощь вдребезги. Кажется, среди этих осколков раскрошилась и маска гения, потому что он хватает Чонгука за подбородок и резко поворачивает к себе, не находя в его глазах трезвости. — Ты обкурился, — Тэхён сдавливает пальцы сильнее, пытаясь привести того в малейшее осознание, что сейчас происходит. — Кто тебе принёс? Тэхён. Всегда он. Он сотворил с Чонгуком это. Даже изменив место передачи, Тэхён не сможет добиться того, чтобы Чонгук завязал. Это на всю жизнь. Оставшуюся полумёртвую жизнь. — Разве это имеет значение? — не понимает Чонгук, отвечая расслабленно и слегка отрешённо. — То, на что я потратил это вдохновение, больше никому не нужно. Сплошное растрачивание ресурсов… — Ресурсов? — усмехается Тэхён. — Ты хотел сказать, растрачивание своей жизни? Или то, что ты уже медленно умираешь, тоже не имеет значения?! Какая экспрессия. Выглядит почти натурально. Хотя больше похоже на истерическое поведение Юнги, чем на настоящую реакцию Тэхёна. Будто он просто её скопировал. Или Чонгук хочет верить в фальшь, чтобы отпустить Тэхёна было проще. — Что тебе ещё нужно, чтобы взять себя в руки? — спрашивает Тэхён, заметно пытаясь сделать свой голос ровнее. — Я оставлял тебя в кабаре и не приходил, чтобы ты делал всё, что захочешь. Я не бросал тебя одного, всегда был рядом, подготавливал всё к той жизни, которую ты считал для себя свободной. Так чего тебе не хватает? Что я ещё не сделал для тебя? Тэхён не понимает, искренне. Он считает, что у Чонгука сейчас есть всё, что ему нужно: громкая известность, свобода творчества, никакого давления от родителей, наличие средств к существованию, хорошие связи. Он больше ни от чего не зависит, потому что даже расследование не набирает оборотов, обещая остаться нераскрытым и отпустить своего подозреваемого. В этом и проблема – Тэхён не замечает, чего стоила эта свобода и чего Чонгук лишился, заполучив её. — Мне страшно оставаться живым. Чонгук боится остаться единственным выжившим. Если повезёт, ему хватит времени, чтобы сдержать обещание и свозить Тэхёна посмотреть на особенное небо. Чонгук уверен – гений переживёт его смерть. А он не сможет. Чонгук перестаёт ощущать хватку – радует, что только из-за Тэхёна, отпустившего его – и просто смотрит в ответ. Не пытается оправдаться или извиниться за испорченные труды Тэхёна над его жизнью. Лишь бы сейчас не выпасть из памяти и не забыть этот яркий разговор. — Я понял, — растерянно кивает Тэхён, будто не может найти ни единого варианта, как это всё теперь изменить. — Это немного не то, что я планировал. Совсем не то. Он делал всё, чтобы Чонгук остался живым. Он отдал всё, чтобы сохранить Чонгуку жизнь. Тэхён всё испортил. С самого начала он не понимал Чонгука и делал то, что ему на самом деле не нужно. Что-то исправить ещё можно, некоторое даже своими руками; Чимин тоже попросил убить себя раньше писателя. Чонгук просит о том же и убивает себя сам. Он просто не может вынести всего, что происходит. Его это убивает и без сигарет. Чонгук позже пожалеет о том, что позволяет сейчас Тэхёну так просто уйти. У скульптора скопилось достаточно причин, чтобы пожалеть настолько, что пропавшее ружьё сторожа может быть обнаружено в комплекте с самоубийцей. Чонгук способен поступить эгоистично и выйти из трагедии быстрее запланированного сценаристом, но сохранить две жизни. Взять на себя все серийные убийства, чтобы и Юнги, и Тэхён смогли стать свободными. Эти мысли плотно застревают в густом тесте, пока Чонгук пытается собрать себя по кусочкам. Или свою работу. Несмотря на воодушевляющие новости о встрече со спонсором, Чонгук сегодня чувствовал себя отвратительнее обычного и, не решившись пересечь ненадёжное озеро, воспользовался старой заначкой и окунулся во внимание мотыльков. Он больше не способен себя контролировать. Ничто, даже совместное с Тэхёном будущее, не может его отрезвить. Чонгук потерял трезвую связь с миром, ориентиры движения, собственные цели на существование. Он слабо верит в спасение, о котором твердит Тэхён, но даже то перестаёт иметь значение, когда академия продолжает бросать под ноги намёки на убийцу. Последний разговор с Юнги его добил. Он стал точкой невозврата, когда Чонгук осознал, что убивает всех вокруг себя. Когда Чонгук выходит из кампуса, ему мерещатся под ногами капканы. Фантомно болят все написанные на нём швы: на лопатках, покусанных стеклом от падения из библиотеки, на щеке поцелуй от лезвия, на черепной коробке от драматурга, на ноге от объятий капкана, на груди от руки Палача. Крошечные от побоев отца уже не тянут. Тянет нечто иное, потому что Чонгук каким-то образом оказывается на кладбище, укутанный галлюцинациями воспоминаний и разбросанными подсказками вокруг него. Хосок снова повторяет о психологическом портрете, трудном детстве и спусковом крючке. Его щебет расцветает вместе с вечерним закатом. Намджун противно шуршит новой пачкой сухофруктов, теснясь от всех в сторону, пока Сокджин советует вернуться к началу. К первому убийству? Первым уликам? К первому свидетелю. К тому, кто был на озере и смотрел, как топят Хёнсока. Заглянуть в собственную тьму. Чонгук чувствует, как его подошвы тошнотворно проваливаются в берег, когда он оказывается на молодом озере, чьи берега ещё достают до крепких деревьев. Доносятся всплески сопротивления. Пахнет смертью. Чонгук пытается сделать шаг, чтобы рассмотреть лицо того, кто удерживает Хёнсока под водой, и внезапно оказывается в сомкнутых ладонях вместо него. Ложится на ровную гладь озера, ощущая промокающую одежду, встречается лицом к лицу с убийцей, который топит его. Чонгук вытягивает руку, пытаясь коснуться размытого озером лица, едва задевает чужое тепло и почти узнаёт знакомое очертание. Воздух вытесняется из лёгких. Вдох.        — И всё-таки живой, — расстраивается могильщик, но не настолько сильно, как мог бы. Чонгук, очнувшийся в приготовленном пустом гробу в каморке могильщика, тоже выглядит разочарованным своим пробуждением и будто бы пережёванным академией. Глубокие вдохи отдают едва заметной хрипотой, словно внутри скопилась проглоченная вода. Расширенные зрачки оправдывают выбор почивания. — Репетируешь? — интересуется мистер Хаунд, намекая на выбор постели для полумёртвого студента. — Как ощущения? — Я снова в чём-то подозреваюсь? — переходит к сути Чонгук, ощущая головокружение, когда поднимается в сидячее положение. С него сыпется белая крошка. Остаётся надеяться, что это не чьи-то истолчённые зубы. Судя по зажжённым фонарям от подкравшейся ночи, он бы не успел выбить новый трофей для своей коллекции. — Ваш декан убит, — оповещает о последних новостях мистер Хаунд. — К счастью, у тебя слишком крепкое алиби: могильщик уже давно не может прогнать тебя с кладбища. И, судя по… — следователь обводит указательным пальцем исписанные мелом стены, включая пугающие студенческие пентаграммы, — … твоим записям, ты был занят другим. Мы ищем Тэхёна. Не знаешь, где он? На самой вершине звезды пентаграммы. Хосок сказал разместить его на почётном месте, там, где и полагается гению. Чимин возразил, что это безнадёжная попытка: убийца раскроется только если сам того захочет. — Пожалуй, ты не знаешь, — догадывается следователь, — задам другой вопрос. Где может быть Тэхён? Учитывая, что все очевидные места академии мы уже проверили. — Почему Тэхён? — не понимает Чонгук, заслоняя своей спиной его имя. — Видишь ли, некоторые студенты подтвердили, что перед твоим уходом между тобой и Тэхёном была довольно серьёзная ссора. А после в одной из аудиторий находят декана и не находят его голову. Кролики ликуют. Палач лишился собственной головы. — Если быть точнее, — разъясняет детали следователь, — её трудно различить в смеси того, что там осталось. Декана убили не как всех остальных, а поспешно и яростно. Так, будто он не вовремя попался под руку. Его голову разбивали до тех пор, пока она не стала похожа на грязь. Если это был Тэхён, то он отомстил за своё сотрясение. Правда, это противоречит его последним словам о том, что убийство не является его целью. Однако это становится неважным, когда убийство выглядит импульсивным и под влиянием порыва сильных эмоций. «Поверь, даже самые опытные и искусные убийцы совершают ошибки». Чонгук понял это ещё до своего пробуждения, но отказывался верить. В этом провале Хосок шепнул ему имя убийцы. — Это не он… — Накануне у меня была встреча с Бутчером, — продолжает мистер Хаунд, предвидев оправдания, — и он признался, что Тэхён его шантажирует. Не упомянул чем, но сегодня всё окончательно встало на свои места. У нас есть все основания для ареста и обвинения Тэхёна. Следователь поднимается, удостоверяясь, что скульптор пользы особой принести не сможет, и достаёт сигару, не предлагая её, чтобы помочь осознать происходящий ужас. Чонгуку уже не помочь. Его убили задолго до всех остальных. — И ещё кое-что, — задерживается мистер Хаунд. — Советую быстрее вспомнить особенное для вас место: мы всё ещё не можем найти Юнги. «Если ты не сделаешь выбор, за тебя это сделает другой». Каморка пустеет, следователь оставляет Чонгука наедине с маленькой-мёртвой трагедией, с которой он составил детальную хронологию сюжета со всем тем, что успел забыть и забыл намеренно. Многое указывает на Тэхёна, большинство проголосовало за него. Чонгук мог бы в это поверить, если бы ночная встреча с друзьями не была плодами разложения его мозга. Выползая под противно моросящий ливень, он начинает верить, что декана убил Тэхён. Последнее время Тэхён пытался понять Чонгука, и их разговор перед расставанием раскрошил всё, к чему он с усилием приближался. Гений не любит допускать ошибки, а всё, что он делал для Чонгука – сплошной провал. И он раскрошил голову декану. Вероятно, они случайно столкнулись, раз местом преступления была аудитория, не показательная для демонстрации и не потайная для сокрытия. Любое навязчивое действие могло спровоцировать Тэхёна выместить всю злобу, которую он испытывал к себе за ошибку, на декана. Он мог. Но Чонгук не верит, что все другие убийства тоже принадлежат ему. По словам следователя, птичник пустовал. На постели в комнате Чонгука не было видно остатков тепла, в комнатах маленькой трагедии не тронута выпавшая пыль, на ветвях дубов не нашли новых петель. Театр, недовольно разбуженный в этот вечер, громко вздохнул, распахнув перед полицией свои подвалы: безголовые манекены признались, что никого не видели. Все очевидно неочевидные места уже проверены. Дождь усиливается. Чонгук выходит под его холодные стрелы и чувствует, как теряет найденную в беспамятстве связь. Он не должен был отпускать Тэхёна. Он должен был сказать ему правду. Губить жизнь, которую Тэхён так долго спасал, тоже не должен был, потому что она больше не принадлежит Чонгуку. Это Тэхён вложил в него свою душу и попросил сдержать лишь единственное обещание. Судя по обнаружению трупа декана и времени, за которое нашли Чонгука, поиски продолжаются не критично долго, чтобы найти в ближайшее время второй труп. Тэхён, зная, что Чонгук не хочет оставаться единственным живым, не пошёл бы на убийство Юнги. Он бы так не поступил с Чонгуком. Но и на побег Тэхён тоже не способен: это выглядит слишком жалко для гения. Он никогда не скрывался, не избегал обвинений, не прятался в толпе, не оправдывался. Даже убийства не пугали его настолько, чтобы думать о побеге с территории академии… Убийства. Слишком сфокусировавшись на угрозе от Бутчера, Чонгук упустил тот факт, что всё ещё находится на первом ряду перед сценой. Их серийный убийца всё ещё жив, у него есть какая-то цель и мотив. У него осталась ещё одна жертва. Чонгук спустил убийцу с крючка: последний разговор с Юнги, такой же последний разговор с Тэхёном. Он задел каждого. Место для особенной жертвы должно быть соответствующее, наполненное смыслом, пронизанное трагедией. Чонгук догадывается, где находится финальная сцена: там, где всё началось. С тройки убийц, первой общей жертвы. Неминуемое начало. Поляна за городом, старый дуб, выбитые зубы. Хёнсок, пробудивший в одном из них убийцу. Чонгук, ставший смыслом мести и любимым зрителем. Тэхён, наблюдающий за своим бедствием со стороны. Юнги… «Сейчас я готов убить ради тебя». Признание, которое Чонгук не воспринял всерьёз и не обратил внимания на заложенное в нём отчаяние. Переступая голые корни, он надеется, что ошибается и никого не встретит в том злополучном месте. Это слишком жестоко – выбирать одного из двух. Несмотря на то, что Чонгук значительно отдалился от Юнги, глубоко внутри он до сих пор любит его, и эта самая любовь вынудила оставить птенца, чтобы он смог выжить. Неправильный выбор. Он будет стоить Чонгуку сердца. Потому что, выходя из заросшей чащи погибающих деревьев, Чонгук видит их. Вдвоём. Тэхён стоит на коленях перед Юнги, направляющим на него потерянное ружьё. Академия ликует: трое убийц встретились на месте первого убийства, чтобы завершить полугодовую охоту. Это похоже на кошмарный сон, от которого просыпаешься и чувствуешь облегчение, потому что в реальности такого произойти просто не должно было. Реальность не может быть настолько болезненной и несправедливой. Чонгук отказывается верить в то, что видит, но его заставляют, когда Юнги, заметив незапланированное присутствие, направляет ружьё в сторону Чонгука. — Юнги, — имя царапает голосовые связки Чонгуку, озвучивая сказанное раздирающей хрипотой неверия, — давай поговорим… — Не подходи. Щелчок личного спускового крючка убийцы звучит устрашающе решительно. Чонгук останавливается, делая болезненные глубокие вдохи, и переводит взгляд на Тэхёна. Он весь в крови. Декана или своей – не разобрать, когда ливень так старательно вылизывает одежду. Тэхён выглядит притворно спокойным, не решается подняться с колен и даже попытаться остановить Юнги. Будто он добровольно пришёл сюда. Так и есть: Тэхён поклялся не причинять Чонгуку боль, а потому ничего не предпринимает, позволяя Юнги делать всё это. Жить. «Я надеюсь, мне не придётся убивать Юнги», — сказал Тэхён скрипачу, признаваясь, что не хочет этого делать. Любое сопротивление с его стороны станет неминуемой смертью для Юнги, и его выбор – встать на колени перед своим палачом. «Я тебя своими руками убью. Всего один прокол, Тэхён, – я тебя закопаю и никому не скажу, где…». Прокол совершён. Юнги застал, как Тэхён вышел из аудитории в крови, а позади него растекался грязной лужей декан. Писатель терпеливо ждал этого момента, даже пошёл на ложь и придумал план, по которому декан не смог бы расправиться с Тэхёном первый. Потому что это должен быть только Юнги. — Зачем тебе это? — не слушает Чонгук, делая едва заметный шаг ближе и надеясь, что знает Юнги, знает, что он не сможет выстрелить. — Разве мы не можем обойтись без убийства? — Ты что, всё ещё не понял?! — рычит Юнги, крепче сжимая ствол ружья. — Это всё из-за него! Если бы не Тэхён, мы бы не дошли до этого! «Просто скажи. Ты бы мог полюбить меня иначе?» Юнги знает, что мог. Если бы не Тэхён, который пытался разделить их с самого начала и в конечном итоге почти сделал это, планируя увезти Чонгука отсюда, Юнги могли бы любить. У них был этот шанс. Был, даже когда зарождалось осознание влюблённости в Тэхёна и когда произошёл их первый поцелуй. Чонгук тогда ответил, засомневался, а значит шанс был. «Почему ты хочешь знать, кто убийца? Что ты сделаешь, когда узнаешь? Сдашь следователю? Убьёшь своими руками? А отпустить сможешь?». Сейчас Чонгук в полной мере осознаёт, чего хотел добиться этими вопросами Тэхён. К чему подготовить. Потому что Чонгук ничего из этого не может сделать: ни сдать полиции, ни убить собственными руками. Ему больно. — Мы оба знаем, что всё это из-за меня, — уверяет Чонгук, пытаясь забрать всё внимание и вину на себя. — Так почему расплачиваться должны другие? Что изменится от ещё одного убийства? — Всё закончится, — убедительно отвечает Юнги, будто сам в это верит, — эта затянувшаяся трагедия… с ней давно надо было покончить, просто убив лишь одного. — И это должен быть я, — шаг ближе, чужое лицо размывает столб дождя, почти гладь озера. — Они все убиты из-за меня! Разве каждое убийство не было посвящено мне? Мотивом был всегда только я – нет смысла отрицать это. Юнги кивает, соглашаясь и слегка опуская ружьё вниз, подальше от невиновного сердца, и переводит прицел обратно к Тэхёну, вынуждая Чонгука замереть. Усмешка. Чонгуку дороже Тэхён, чем собственная жизнь. — Да, ты причина всех убийств, — соглашается Юнги, ведь Хосок нашёл её уже очень давно, — но это не отменяет того факта, что закончить всё должен Тэхён. Только он. Ты вообще видел, что он сделал с Бутчером? Думаешь, он не сделает того же с тобой?! — Я знал обо всём, что он сделал. Тэхён готов был убить и убивал. Родителей Чонгука, забивающих сына в полы своего дома, лживого скульптора, укравшего славу юного талантливого студента, декана факультета, втаптывающего работы в грязь и угрожающего раздавить сердце Чонгука, забрав последнее святое у Тэхёна. Он знал о хладнокровии и безразличии гения, способного на убийства. Но также знал и для чего. Чтобы обезопасить Чонгука, вытащить его со дна, дать ему возможность жить свободно. Не позволить другим уничтожить его. Всё было только ради Чонгука. — Если бы не он, все остались бы живы! — указывает на проблему Юнги, срывая голос в заканчивающемся терпении. — Он для тебя никогда ничего не значил, но внушил обратное! Он тобой манипулирует, а ты… ты позволяешь делать это с собой! Даже сейчас он притворяется и строит из себя жертву – это всё его игра на публику, для тебя. Чонгук перебрасывает осторожный взгляд на Тэхёна, ожидая, когда тот хоть что-то предпримет. Они могли бы предотвратить это вместе, снова вдвоём. Они уже много сделали вдвоём, слишком много, чтобы останавливаться сейчас. — Я знаю, — подтверждает сказанное Чонгук, делая шаг в сторону Тэхёна, — но для меня это неважно. Я не злюсь на него и всё то, что он делал со мной. И на тебя тоже, слышишь? У меня нет причин ненавидеть тебя, Юнги, даже сейчас. Я смогу понять, ты только поговори со мной. Тэхён хотел бы усмехнуться и спросить, где Чонгук такому научился. Вероятно, он понял, какую ценность представляет для каждого из них, для убийцы, а потому играет на чувствах, медленно подбираясь ближе. Конечно, никого из них он защитить уже не сможет. Выберись сейчас любой из них – каждому придётся отвечать за убийство: Тэхёну за Бутчера, Юнги – за Тэхёна. — Мне уже не нужно твоё понимание! — кричит Юнги, чтобы Чонгук его, наконец, услышал. — Оно мне нужно было полгода назад! Немного. Твоего. Внимания! Я много просил?! Чтобы ты просто выслушал меня! «Правду здесь никто не хочет слышать. И мне всё равно, чем набиты твои карманы, понятно? Хоть глазные яблоки коллекционируй, но тебе пожизненно придётся таскаться со мной». Юнги верил в сказанное, когда произносил эти слова. Ему было всё равно, чем болен Чонгук, о чём он думает и в какие пороки втянул себя. Юнги всего лишь хотел, чтобы Чонгук его не бросал. Не заменял его другим. Чтобы никто их не разлучал. А разлучить их пытались многие. Чонсок, пытавшийся спрятать скульптора в колодец, Кибом, повторивший неудачную попытку убийства. Хосок, копающий под Чонгука и обвиняющий его в убийствах, Намджун, попытавшийся отнять у Чонгука Юнги. Сокджин, разбивший ему голову, через трещину в которой пробрались призраки маленькой трагедии, чтобы мучить скульптора всю оставшуюся жизнь. Чимин, случайно обвинивший острой догадкой Юнги. Декан, вонзивший нож в полуживые лёгкие. Тэхён. Тэхён, Тэхён, Тэхён. Когда это началось? Может, в тот момент, когда они возвращались с допроса, Чонгук был болен и упал в объятья Тэхёна? Тогда их увидел Юнги и почувствовал предательство и глубокую ревность. Когда увидел выходящего из кабинета Чонгука, чьи губы и подбородок были испачканы в крови, а следом Тэхёна, из чьего разбитого носа шла эта кровь? Тогда отрицать очевидное стало слишком сложно, не замечать, как Чонгук смотрит на него, что прячет в своём взгляде. Нет. Это началось задолго до выпускного курса. С самого начала, всю их жизнь. Юнги больше никому не позволит поступать так жестоко с Чонгуком. Не позволит Тэхёну. И он решительно поднимает ружьё, прицеливаясь в художника, давит пальцем на спусковой крючок и задерживает дыхание. — Только не у него на глазах, — тихо просит Тэхён, не отводя взгляда. — Заткнись! Юнги тяжело дышит, делая два шага ближе и подставляя ружьё почти к голове Тэхёна, видит ответное смирение, и это убивает его ещё сильнее. Он и правда не может выстрелить на глазах Чонгука, потому что тот ничего не вспомнит или ещё хуже – вспомнит всё. — Почему ты не можешь просто уйти, чтобы я закончил начатое?! — умоляет Юнги Чонгука, пытаясь скрыть дрожь в своих руках, неровно удерживающих ружьё. — Я не уйду без тебя, — через такую же дрожь проговаривает Чонгук. — Ты мне нужен, Юнги. Мы ещё можем всё исправить… — В твоих словах есть хоть доля искренности? В его словах полуживая попытка выиграть время, чтобы Тэхён отобрал ружьё, когда оно стало ещё ближе к нему, и такая же слабая попытка понять, кто из них убийца. Очевидность всегда играла против них. Даже сейчас, своими глазами наблюдая прерванное намерение убийства, Чонгук не может себе признаться, что всё это время убийца носил маску самого слабого из них. Что случайное описание Хосока как никогда звучало ненавистной правдой. «Тебе не кажется, что для совпадения смерти братьев чересчур… живые?» «Считаешь, их намеренно убили? Спланировали и замаскировали под исчезновение и самоубийство? Тогда это и правда хорошая разминка, даже время совпадает: первое убийство бесшумное, никаких следов, а второе – попытка показать своё произведение, но всё ещё прикрытое не тем, чем кажется». Это изначально не было догадкой Чонгука. Это же было чистым признанием. «…Убивать братьев слишком глупо для того, кто мог спланировать настолько продуманные убийства». «А если он и рассчитывал на этот вывод?» «Значит, нам стоит ожидать очередного трупа». И в тот же день они находят труп виолончелиста. Они просто смотрели не в ту тьму. Чонгук отказывался смотреть в неё, как сейчас всё ещё упрямо отказывается, рискуя допустить очередную ошибку. — Если ты нажмёшь на курок, второй придётся спустить для меня, — предупреждает Чонгук, почти заслоняя собой Тэхёна. — Если тебе нужно кого-то убить, убей меня. Двуствольное ружьё хорошо тем, что оно предоставляет две попытки. Одна из них обязательно будет удачной. Или оно было предусмотрено для двух жертв. Парное убийство пришлось бы Шекспиру по вкусу. — Я не убиваю кого попало, Чонгук, — злится Юнги. — Тэхён не просто так должен быть последним. И прекрати пытаться встать перед ним – клянусь, я выстрелю тебе в ногу. — В ту же, которой я наступил в капкан? — Я не хочу делать тебе больно… — Но ты уже сделал, — Чонгук останавливается, опуская руки, — мне больно сейчас. Ты заставляешь меня выбирать, и не между жизнью. Ты вынуждаешь меня выбирать смерть. Тэхён зашевелился. Сделал глубокий вдох, будто собирается подняться, но пока только оборачивается к Чонгуку и смотрит на него. Они все понимают, что живыми отсюда вместе не уйдут: кому-то придётся остаться, чтобы другие смогли двигаться дальше. И это жестоко – ставить Чонгука перед таким выбором. — Давай найдём другой способ покончить с этим, — предлагает Чонгук, протягивая руку к Юнги, — но больше не будем убивать. Неужели всех этих смертей было недостаточно? И в этот момент Тэхён понимает, где была ошибка и почему Чонгук опустился настолько низко в своей свободной жизни: убийца мстил не убитым, а ему. Чонгуку, который несёт в своей душе запечатлённые сцены смерти и в своём сердце тяжёлую вину за них. Поэтому ему настолько безразлична собственная гниль в лёгких, которую он продолжает кормить смолами. По этой причине Чонгук встаёт под дуло ружья открытой грудью, заслоняя собой Тэхёна. Потому что живые должны продолжать жить. А он уже давно мёртв. В глазах Юнги блестит сомнение в своём решении. Оно пытается усмирить ненависть к тому, как даже сейчас Чонгук говорит и делает всё это, чтобы спасти Тэхёна. Юнги колеблется, полугодовая охота заботливо напоминает: неудачная попытка обернётся в убийство. Убийца станет жертвой. Чонсок, Кибом и Сокджин трижды предупреждали, а Юнги всё равно опускает ружьё, не в состоянии направлять его на Чонгука. Выглядит опустошением и жгучим смирением. Чонгук готов дать слово, что они что-нибудь придумают, и никому из них не придётся умирать. Академия этот счастливый финал не одобряет. — Опусти оружие! — раздаётся чужой громкий приказ. Протянутая рука содрогается. Чонгук в этот миг осознаёт, что следователь последовал за ним, чтобы выйти на остальных. Это он привёл полицию сюда. Он всё испортил. Юнги, собравшийся опустить ружьё и протянуть руку в ответ Чонгуку, которому удалось уговорить его сдаться, пугается, делает шаг назад и вновь поднимает дуло. Мистер Хаунд тут же задерживает в воздухе ладонь, приказывая полицейским позади себя остановиться. Всё это время он дожидался признания, подслушивал, выжидал момента, чтобы удостовериться в подлинной личности убийцы. — Нет, — Чонгук оборачивается к полицейским и делает шаг, чтобы загородить теперь Юнги, — он не собирался… — Отойди в сторону! — приказывает следователь, упуская контроль над ситуацией. Потому что Юнги переводит взгляд на Тэхёна и видит, как тот смотрит на Чонгука. И Тэхён понимает его напрасные попытки всё это остановить: он не хочет никого больше терять. Даже если убийцей является любимый человек, Чонгук не желает для него такой смерти. «Только не пускай себе пулю в висок от безысходности, когда посмотришь убийце в глаза». Тэхён ещё никогда не был так прав: Чонгуку легче умереть самому, чем найти в своём сердце место для возмездия убийце. — У него не должно быть другого конца, — позади раздаётся тихое проклятье птенца, вынуждающее Чонгука обернуться к Юнги. — Мне жаль. Это мгновение похоже на самую неудачную постановку. В эти секунды все присутствующие убеждаются в истинном намерении Юнги: он не позволит никому испортить это долгожданное святое убийство. Не сейчас, когда он достиг своей цели и стоит перед последним, кто должен умереть. Дуло ружья через капли дождя подмигивает Тэхёну. Академия влезает в патроны, чтобы прорваться своему любимцу в самое сердце. Тэхён срывается с места, понимая, к чему привело вмешательство полиции, и не успевает сделать полноценного шага, чтобы вытолкнуть из полугодовой охоты Чонгука. Выстрел. За ним оглушительный второй, как и полагается двуствольному ружью. В тишине остановившегося сердца слышен громкий ливень и полное отсутствие дыхания. Только Чонгук боли не чувствует и, кажется, не чувствует совсем ничего, кроме последнего касания до ружья в попытке отвести его в сторону. Тело оцепенело, сердце забыло сделать удар, созвучный выстрелам, из-за чего до сознания дольше обычного приходит понимание, что стреляли не в него. И это то, чего боялся Чонгук сильнее всего: он остаётся последним. Взгляд поднимается к Тэхёну, кому посвящён первый выстрел, и на его разорванной одежде отчётливо различается чернеющее пятно крови. Чонгук не находит след от второго. Начинает понимать, что звучал он иначе, не как первый. Его глаза застилает пелена слёз, когда он поворачивается и находит недостающий след. Второй выстрел посвящён Юнги. Академия изначально целилась в двоих. Ружьё выпадает из рук на землю, хорошо помнящую кровь из дёсен выбитых зубов и оголодавши взывающую к себе. Место первого и последнего убийства выбрано неслучайно, оно показательно, но финал этой сцены уже никто не увидит. Никаких аплодисментов, ни одного восторженного слова – академия молчит, прощаясь с тройкой убийц. Двое персонажей завершающейся трагедии падают, чтобы услышать колыбельную академии. Чонгук почти не замечает, как полицейские успевают поймать Тэхёна, суетясь вокруг него и зажимая удачное огнестрельное на вылет, но никто не пытается спасти Юнги. Убийца спасению не подлежит. И Чонгук не понимает, почему остаётся жив, когда во всей этой трагедии единственным убийцей всегда был он. Птенцу же холодно, он замерзает. Чонгук таких поднимал и прижимал к сердцу, чтобы согреть, а этого уже не отогреть. Чонгук сокрушённо падает перед Юнги на колени, страшась коснуться того, на чьи руки надевал перчатки, чтобы ничего не касался он. Согревал, оберегал, спасал и присматривал. Для кого стал первым другом, первым читателем, первой любовью. Маленький глупый птенец захлёбывается своей холодной кровью, которая всю жизнь отвергала его. Бледная кожа не теряет своего оттенка, когда Юнги с трудом делает вдохи, отходя к предписанному воссоединению с маленькой трагедией. Его глаза-пуговицы наконец смотрят с прежней теплотой, неиспорченной убийствами, и с вечной любовью. Всё в порядке. Первый выстрел насмерть сделал Чонгук в их последнюю встречу. От его рук умирать не так обидно. Юнги сейчас ощущает покой; прикрывая тяжелеющие глаза, он знает, что рядом с ним умирает Тэхён. Он сделал то, что должен был. — Мне жаль… — хрипит Юнги, вдруг осознавая, что вместе с ним умирает сейчас и Чонгук, — мы убили стольких людей… Чонгук не верит, не хочет этого слышать. Его дрожащие руки прикасаются к пулевому на груди, давят на кровоточащую весенним ручьём рану. Бесполезно пытается спасти того, кто стал мёртв, когда взял в свои руки ружьё. Юнги знал, что живым из академии не выйдет. И не хотел, чтобы Чонгук вышел из неё с Тэхёном. — … я должен был… убить всего одного. А они убили восьмерых. Братьев, любовников и маленькую трагедию. Самих себя. Потому что среди них всегда был убийца, его спусковой крючок и молчащий свидетель. Трое убийц. Они начали это вместе и вместе заканчивают. Раскаяние звучит слишком поздно, обещанное признание опоздало. Следователь, наблюдающий редкую непередаваемо трагичную картину, пронизанную невыносимой болью, даже не пытается подойти и нарушить прощание. Юнги слабо поднимает ладонь, с последним усилием преодолевая зазывающее притяжение, и касается щеки Чонгука, стирая ледяными пальцами его слёзы. Ещё хочет стереть с красивого лица эти глубокие морщины от сдвинутых в боли бровей, очистить улыбку от шрама, одним касанием смахнуть все эти чувства любви. Не может. Юнги остаётся только в последний раз насладиться чужими слезами, кричащими о том, что он всегда хотел услышать. Чонгук его любит. Не той любовью, которую желал Юнги, но не менее прекрасной. Она Чонгука ломает ожиданием неизбежного, ощущением ускользающего, когда собственные руки купаются в обжигающей крови, а единственное касание разрывается бессилием и несправедливостью. Оставляет после себя боль в каждой клетке тела, омрачает каждое воспоминание, режет старые шрамы, оставляет один новый. Юнги улыбается. Чонгук перестаёт чувствовать пульсацию под ладонями, несколько секунд остаётся в кромешной тишине больного осознания и падает рядом, желая умереть вместе с ними. Рыдает, разрывая горло в истошном крике, задыхается, кровавыми руками закрывая себе глаза. Вырвать бы глазные яблоки и подарить их академии, чтобы она увидела, что сотворила с ними. Он заводит пальцы в любимые им кудрявые волосы, достаёт до шрама, пытается раскроить себе череп и вытащить закладывающиеся воспоминания. Высвободить тесто, чтобы не слышать его, не помнить улыбку, боязливые касания за руки, одни мечты на двоих. Не помнить никого из них. Но Чонгук не проваливается в свою тьму. Он остаётся на сытой земле под стрелами дождя рядом с птенцом, которому своими руками свернул шею. Чонгук проваливается в жизнь, оставляющую его несправедливо живым. Никаких обвинений, никакого суда – смерть оставила за убийцей громкую славу непойманного гения академии.        Чонгук плохо помнит то, что происходило, когда дождь перестал скрывать его слёзы, обнажив его боль. Когда забрали Тэхёна, чудом сумевшего встретиться с пулей по касательной и на вылет, и эта встреча будет стоить ему уродливых шрамов и нескольких недель больничного. Чонгук смотрел на всё происходящее через отчуждение, отрицание, неверие. Рычал на полицейских, не позволив им касаться Юнги, который спустя долгое время может спокойно отдохнуть. Тогда, ближе к полуночи, единственный оставшийся на месте первого и последнего убийства следователь по-отцовски снял свой плащ и протянул его промокшему Чонгуку. А тот закутал им Юнги, оставшись рядом следить за его сном. «Просто найди меня. И я никому не позволю до тебя достать». Жгучей пульсацией доносятся отголоски понимания пространства вокруг, что над головой потолок, а сердце заперто в стенах. Как Чонгук вернулся в комнату и сколько времени вообще прошло, он точно не знает, но его, кажется, довели. Сначала до общежития, и, если никто не остановит, потом до петли. Потому что в голове его голос, его смех, его тихое смущение и громкие обещания. Слова, признания, открытая правда. «Ты не знаешь, где я был до бара». «Мне необязательно это знать, потому что я уверен, что это был не ты». Конечно, ты был уверен, что до бара Чонгук не был занят убийством виолончелиста, когда этим занимался ты. А затем устроился в могиле, рассказывая о совершённом на шершавых страницах своей последней книги. Кому ты скормил язык после библиотеки? «Куда ты спрятал нож?» «Отнёс в столовую, на кухню. На нём уже сотня отпечатков, убийцу не найдут». Туда же ты отнёс вилку, один из зубьев которой сломался и остался в Кибоме? Настолько ты был разозлён нападением, что скопировал всю боль, которую он причинил Чонгуку, и вернул её возмездием? «Я должен тебе признаться…» И почему ты не сделал этого, когда можно было ещё что-то исправить? Когда маленькая трагедия не раскололась о смерть Хосока, кидая для каждого следующего игральные кости выкопанного прошлого на выбывание. «Мы должны избавиться от этого. Давай выбросим кости в озеро». И они сделали это во второй раз. Всегда. Вместе. С самого начала. В больной голове проигрываются минуты, секунды, каждый штрих момента, когда смерть забирает Юнги. Забирает то, что должна была забрать пять лет назад. Круг замыкается. Жаль, не вокруг шеи Чонгука, который больше не проваливается в своей памяти во тьму. Он помнит, как Юнги пропустил вдох, и его грудная клетка больше не содрогалась. Как его грустные глаза замерли на слезах Чонгука, в последнем моменте запечатлев в них крошечное счастье: Чонгук плакал из-за него. Он его всё-таки любил. Юнги умер любимым. Шаги по комнате не вызывают ответной реакции от Чонгука, неподвижно лежащего на пару с писателем, отчего кажется, будто он вовсе не дышит. Пытается, но выглядит это неестественно, пугающе. Должно быть, когда он вырывал своё сердце, то сломал все решётки рёбер. Тяжело с такими делать вдохи, его можно понять. — Сегодня состоятся закрытые похороны, — сообщает подкравшийся следователь, находя Чонгука в комнате покойного. — В уважение к семье судей, его имя не будет предано огласке. А в уважение к Юнги кто-нибудь мог его выслушать? Помочь? Не обрекать его на мысли, что всё решается убийством. Не позволять ему приходить на кладбище, спускаться в могилы и находить там родное вдохновение. Вынимать из ружья патроны и не оставлять его для каждого желающего встретиться со смертью. — Дело будет закрыто после того, как мы восстановим недостающие детали, — оповещает мистер Хаунд, находя потерянные мысли на стене писателя в отрывках цитат. — С тебя были сняты все обвинения… Прошло уже несколько дней, вероятно, ты не в курсе, что Тэхён так и не приходит в сознание, после обильной потери крови. Если для тебя это будет иметь какое-то значение. Откуда эта тяжесть? Чонгук думал, что уже не сможет больше ничего почувствовать, но последнее живое имя пробуждает неясность внутри. Как он мог забыть про Тэхёна? Что вообще должно было произойти, чтобы Тэхён добровольно встал перед дулом ружья на колени в несвойственном ему смирении? Не хотел делать Чонгуку больно и выбрал бездействие перед Юнги. Возможно, сорвался, убил Бутчера и не знал, что делать дальше. Решил, что стал бесполезен Чонгуку и сдался, поднял руки, опустился перед полугодовой охотой на колени. Тэхён без сознания, и он не хочет возвращаться. Юнги хоронят, и он уже не сможет вернуться. Чонгук остаётся один в комнате, пытаясь отогреть рукописную книгу у раздробленной груди, подписанную рукой гениального писателя. Личный дневник Юнги, который искала полиция, прячется за сломанными решётками в попытке скрыть болезненную правду. Чонгук должен его похоронить вместе с Юнги. Всю правду о жестоких смертях в частной академии искусств, чтобы общество никогда не смогло попробовать на вкус имя серийного убийцы. А затем похоронить себя. Последнюю жертву, записанную на первом листе в книге смерти.

Мой дорогой Чонгук, я возвращался на старое озеро не для того, чтобы найти тебя, но ты там был. Ты всё видел.. и мы утопили его вместе…