Eros: отвергнутые

      

Поцелуй смерти, маленькая трагедия и трое убийц.

— И под конец жизни я всё ещё задавался вопросом: откуда в нём столько любви к птицам, которых зимами он отогревал у своего сердца и подкармливал хлебными крошками? Чонгук поднимает взгляд, погружая пространство во временную тишину ради литературной паузы, и переворачивает страницу книги, продолжая зачитывать вслух финальные строки. — Ответ оказался слишком неоднозначным, чтобы быть озвученным: его успокаивало то безусловное доверие, с которым птицы садились ему на руки. Его приводило в редкое душевное равновесие то, что они не знали, скольких он убил этими самыми руками. Чонгук смотрит на оставшееся пустое пространство страницы и вспоминает последний совет Юнги. Он просил читать его книги с мыслью, что все главные герои были воплощением одного человека. В этом произведении, которое юный писатель издал ещё четыре года назад под влиянием волны детективных романов, убийца умер редкой спокойной смертью, названной старостью. Несправедливо счастливый конец. — Критики высмеяли финал, когда Юнги издал эту книгу, — вспоминает Чонгук, запрокидывая голову к стене позади себя. — Сегодня опубликовали статью, назвав этот же финал – гениальным опустошением для читателя. И правда… так обидно, что единственный выживший в этой истории – убийца. Почему только после смерти общество начинает ценить человека и признавать его труды? Чонгук переводит взгляд на Тэхёна, мирно спящего в своём глубоком сознании, и снова не удостаивается ответа. Он в этой тишине уже несколько дней и настолько привык, что кажется, если Чонгук услышит ответ, то это будет его галлюцинацией. Слишком много ответов было похоронено. Позавчера похоронили ещё один, самый важный. Следователь казался наиболее разочарованным, потому как ему пришлось возвращаться в столицу без полноценно закрытого дела. Косвенного признания убийцы недостаточно. Услышанного мотива, совпадающего с предполагаемым, не хватило для объяснения некоторых других убийств. Раскаяния, произнесённого в последние секунды жизни, слишком мало для справедливости и наказания. Дело о серийных убийствах в частной академии искусств пришлось закрыть таким же болезненно неполным, как его участники и жертвы. Убийству декана художественного факультета уделили должное внимание только счастливые студенты. Доказательств, что Палача лишил головы Тэхён, удачно не нашлось. Свидетели-младшекурсники, заявившие о ссоре между художником и скульптором, не подтвердили, что после этого видели Тэхёна в аудиториях или с Бутчером. Всё ещё остаётся неясным, каким образом Юнги встретился с Тэхёном и насколько слова писателя отражали истинную картину произошедшего. «Ты вообще видел, что он сделал с Бутчером?» Следователь тоже видел и слышал лично от жертвы, когда декан поделился шантажом со стороны художника. Бутчер выглядел загнанным и напуганным, пережив явно не самые лучшие времена и собственную репетицию похорон. Если рассматривать слова Юнги в контексте, насколько гений свёл с ума декана, то его убийство принадлежит писателю, который временем ранее узнал о нападении Бутчера на Чонгука. А, как известно, все, кто нападал на скульптора, в последствии необратимо оказывались жертвами. Допросить непосредственного свидетеля всего произошедшего тоже не удалось: Тэхён, с трудом переживший огнестрельное, не приходит в длительное сознание уже несколько дней. Судьба оказалась к нему благосклоннее, чем могла бы быть, потому как на место расследования убийства декана мистер Хаунд привёл с собой медицинский персонал, впоследствии удачно оказавший Тэхёну необходимую помощь. Ему повезло больше, чем убитому писателю и умирающему скульптору. Чонгук не может с этим согласиться: то, что Тэхён дышит, не делает его живым. То, что Юнги убивал для Чонгука, не делает его чудовищем. Чонгук меняет местами книгу с личным дневником писателя, не решаясь его открыть и продолжить читать. Под рёбрами всё ещё невыносимо больно. Чонгуку трудно принять правду и ещё труднее в неё поверить. Он ждёт, когда Тэхён очнётся и скажет ему, что убийца не Юнги, он же был уверен в этом. Или художник оказался не тем гением, за которого себя выдавал. Чонгук злиться не будет: он виноват во всём не меньше остальных. Нельзя было позволять Юнги знать о планах побега из города. Надо было ему солгать и не признаваться в чувствах к Тэхёну, к которому писатель неистово ревновал. Им стоило поговорить, когда Юнги пытался это сделать. Чонгук должен был его выслушать, когда Юнги хотел ему признаться. Чонгук всё видел. Всегда. На озере они были вместе и вместе топили Хёнсока. Чонгук наблюдал за этим или сам принимал участие – неважно. Он может узнать об этом из дневника Юнги или поджечь его хранящие ответы страницы сигаретой, которую держит за ухом в качестве своего предсмертного желания. Чонгук всё уже решил и выбрал себе красивую дату через два дня. Он не хочет видеть смерть Тэхёна и оставаться последним живым, примерив на себя старость или мучительное разложение, а потому уйдёт первым на обещанное ему дно. Останется вместе с маленькой трагедией. — Я приду завтра, — предупреждает Чонгук, поднимаясь со скулящего стула, — в последний раз. Если тебе есть, что мне сказать, советую сделать это. Чонгук знает: Тэхён не воспримет его слова как пустой звук и липовые пародии на угрозы. Потому что ему известно – Чонгук способен шагнуть на ослабший, съеденный русалками лёд так же, как почти сделал шаг в сгоревшем доме, доверив петле свои отбитые отцом позвонки. Он уже решил. Чонгука больше ничего не держит в этом обществе, не перед кем сдерживать свои клятвы, не для кого продолжать бороться за выживание. Академия лишила его всего, но жизни лишить не сможет – Чонгук сделает это сам. Юнги был прав: чтобы всё это закончить, надо было убить всего одного человека. И Чонгук эту ошибку исправит.

🕯️

— Ты в этом уверен, милый? Чонгуку нет необходимости оборачиваться к святой богеме, чтобы найти во взгляде искреннюю любовь, потому как слышит её в голосе. Эта женщина оправдывает своё имя в обществе – она действительно святая. Они неспеша идут по улице под руку, выгуливая новое дорогое платье святой богемы и наслаждаясь тёплым днём и, возможно, последней беседой. Откровение Чонгука сегодня звучит исповедью. Он выглядит измотанным жизнью, истощённым событиями и разорванным изнутри смертями. Чонгук думает, если в ближайшее время ему произведут вскрытие, то найдут множество уродливых рубцов на сердце, и никого это не удивит: шрамы на душах – обыденные автографы людей. — Смерть – не искупление, — делится женщина своим давним разговором с художником. — Жизнь – самое жестокое наказание. Вспоминается финал книги «опустошение читателя». В данном случае жестокое наказание здесь получили родственники жертв, чей убийца прожил долгую жизнь. Чонгук может заслужить искупление, только если доживёт свои последние угнетающие годы, наполненные страданием, виной и смертельными болезнями. Когда его душу выгрызут такие же убийцы. — Хочешь, чтобы я умирал медленно и мучительно? — уточняет Чонгук, пробуя предложение на вкус. — Мне кажется, твой друг спасал тебя не для того, чтобы ты в конечном итоге просто покончил с собой. Его друг. Выдающийся писатель, мальчик с редкой болезнью и болезненной любовью. Серийный убийца, если быть точнее. Он убивал всех, кто пытался навредить Чонгуку, чтобы тот продолжал жить. Поверхностная цель очевидна, глубинная – всё ещё прячется на страницах личного дневника. Перед смертью стоило бы ознакомиться с недостающей картине правдой. Чонгуку стоило бы узнать, оправдает ли его этот шаг на холодное дно. — Его ты тоже бросишь? — спрашивает святая богема, поворачиваясь к скульптору, чтобы запечатлеть слабую искру недобитых эмоций. — Тэхёна. Он остаётся совершенно один. На растерзание неудовлетворённого общества, которому не предоставили информацию о серийном убийце частной академии, бросив обглоданное «дело закрыто». Тэхёну придётся отвечать за всю маленькую трагедию и отмываться от преследующих слухов. Худший из исходов может настигнуть его ярлыком выжившего убийцы, после смерти скульптора. Общество правду не любит. Оно признаёт только интересные и вкусные версии удобной полуправды, сотканной из сплетен. — Он справится, — уверяет Чонгук, должно быть, себя. — Не поверю, что ты настолько плохо знаешь Тэхёна, — улыбается женщина, находя в решении скульптора крупицы сомнений. — Ты не мог не заметить, что он без колебаний лишился бы любого человека в своём окружении, но только не тебя. Конечно. Тэхён с самого начала говорит о Чонгуке так, будто существует только он. Это не одержимость и не любовь, что-то глубже, что Чонгук не успел раскрыть и понять. Они слишком многое ещё не смогли понять друг в друге. — Не оставляй его, — просит святая богема, отпуская руку скульптора, — он заслужил немного спокойной жизни с тобой. Подари ему хотя бы один год. Учитывая оставшееся время Чонгука, год – это наибольшее, что он может отдать. Хорошая цена для искупления, достойная цена вознаграждения. Чонгук, оставшийся на перекрёстке, провожает взглядом женщину, заменившую ему мать, и направляется на последнее обещанное свидание. Он завершил все свои дела, не оставил академии ничего, что могло бы потревожить покой маленькой трагедии, и приготовился к любому из исходов этого дня. В ладони щёлкает металлическими ударами квадратная зажигалка, за ухом в ожидании сидит сигарета. В карманах скрепки, крошки, мелочь монет, за поясом – чужой личный дневник, радостно приветствующий спрятанный в носке у голени нож для пополнения багряного заката. Чонгук почти не чувствует его кусающее лезвие: оно потирается об огрубевшую от объятий капкана кожу. Оружие для борьбы с русалками, десертами и венами. В больницу его пропускают без надлежащего осмотра, только привычно-приветственным презрительным взглядом, и не удостаивают даже коротким сообщением о самочувствии художника. Собственные родители к нему ни разу не заходили. Мистер Хаунд оповестил их о состоянии сына, и те, отыграв скорбь, принялись ждать скоропостижных вестей. Пробуждения Тэхёна не дождался даже следователь, отбывший в столицу, забывшую своего лучшего охотничьего пса. Постаревшего: нюх следователя отбит гениальным убийцей, которого он не смог раскрыть раньше последнего акта сценария. Предъявить художнику обвинение в убийстве декана мистер Хаунд тоже не сможет – свидетели замолчали. Какие-то в благодарность, какие-то навечно. Чонгук ещё не решил, хочет ли он знать эту правду. Последняя подобная вытащила ему сердце и размозжила его о каменное надгробье с именем любимого птенца. Он заходит в палату без надежды, оставив её где-то в кармане пальто Хосока, когда выкапывал для Чимина могилу, и останавливается, сталкиваясь с пустотой постели. На мгновение кажется, что в тот день от огнестрельного погибли двое, а Чонгук сошёл с ума, приходя всё это время в пустую палату. Прохлада, ластящаяся по полу, напоминает о пока ещё трезвом сознании и привлекает внимание к художнику, опасно сидящему на подоконнике открытого окна. — Ты очнулся, — звучит от Чонгука неоправданным облегчением. Тэхён, одолживший сигарету у врача, заторможенно оборачивается, свободной рукой держась за раму окна, чтобы не выпасть слабой птицей, и с трудом фокусирует взгляд на Чонгуке. — Извини. Тэхён пытался умереть, правда. Был близок к этому, может быть, дважды. Он не уверен, сколько раз останавливалось у него сердце и насколько он был близок к долгосрочному приглашению в кому. Захватывающая попытка самоубийства. Чонгук извинения не принимает и приближается, пассивно разделяя сигарету на двоих. Остатки слабости заметно лихорадят Тэхёна. Его болезненная бледнота натянула кожу на скелет, забрав солнечные блики в болотах, и оставила всю краску под крепко обнимающими талию бинтами. Там сплошное месиво. Тэхён не уверен, что готов видеть то место, где ему буквально оторвало кусок плоти, подарив его голодающим в земле покойникам. — Давно пришёл в себя? — спрашивает Чонгук, аккуратно подступая к волнующему его вопросу: — Помнишь, как попал сюда? — Кроме ощущения, будто я горел изнутри, ничего не помню, — раскрывает свои воспоминания Тэхён. — Оно к лучшему: я ничего не хочу знать, и тебе не придётся ничего рассказывать. — Ты и без моих слов всё уже понял. — Не понимаю, почему ты всё ещё здесь. Чонгук догадывается о причинах, почему его здесь быть не должно. Из них двоих он выбрал Юнги. Выбрал убийцу. Он должен был возненавидеть его за глубокие травмы, уродливые шрамы, искалеченную душу и переломанную жизнь. Или хотя бы пустить себе пулю в висок. Не жалеть Юнги за всю ту ложь, которой он его кормил, за покушение на Тэхёна, за свою боль. Чонгук мало страдал? Должно быть, это так, раз он продолжает любить Юнги, позволяя академии и дальше пережёвывать своё сердце. — С этим надо было закончить раньше, — говорит Тэхён, раздавливая сигарету о внешнюю стену больницы. — Мы не должны были заходить так далеко. Тэхён поднимает худое запястье и длинными пальцами снимает с него подаренные Чонгуком браслеты. Они кажутся накалёнными, раз настолько сильно обожгли Тэхёна, что ему стало невыносимо их носить. — Они слишком тяжёлые для меня. Чувства к Чонгуку тяжёлые. Тэхён может осилить любое искусство, ему подвластны различные науки, он с лёгкостью проникает в людские умы и души, но он не знал, что не сможет любить. Ему невыносимо видеть боль Чонгука, а Тэхён ничего другого ему не приносит. Они изначально были взаимоотравляющие. Чонгук смотрит на протянутые ему браслеты, которыми он поделился в знак подаренных Тэхёну чувств, и не может их забрать. Только это – единственный оставшийся у них выбор. Чувств Чонгука недостаточно, чтобы жить ради Тэхёна, заняться своим лечением и попытаться обрести запланированное ими будущее. Чувства Тэхёна оказались не такими, какими он представлял их себе, чтобы оставить в своём сердце. — Ты уверен? — спрашивает Чонгук, чтобы услышать в голосе твёрдость принятого решения, а не колебания от пережитого. — Не до конца. Сложно делать прогнозы и взвешивать решения, когда тело ломает слабость и морально придавливает неудачное убийство, причина которого стоит перед тобой. Тэхён выглядит ненаигранно напуганным, почти так же, как в начале года, изображая страх перед Чонгуком как перед убийцей. Только в этот раз всё по-настоящему. — Выброси, если они тебе не нужны, — говорит Чонгук, не собираясь жалеть о сделанном и принимать эти чувства назад. — Передумаешь – возвращайся. Я подожду. Воссоединение с маленькой трагедией переносится, и не потому, что Чонгук намерен ждать возвращения Тэхёна для возобновления их отношений, нет. Тэхёну нужна помощь и защита. Он остаётся совершенно один в собственной слабости и допущенных ошибках. Чонгук подождёт, пока Тэхён снова не встанет на ноги, вернув себе высокомерие и гениальную напыщенность, чтобы уйти от него без сожалений и оставить маленькую трагедию, собранную им, академии. Чонгук за дни тишины обрёл редкое понимание. Он понял, почему Тэхён злился на его поступки и что его так разбило, когда Чонгук озвучил допущенные гением ошибки. Находит и причины для того, чтобы расстаться, пока академия не свела их с ума для парного самоубийства. Поэтому он оставляет перед Тэхёном полюбившиеся ему сухофрукты и уходит, не пытаясь умолять дать им возможность начать всё заново. — Зачем ты всё это продолжаешь? — произносит Тэхён, заставляя Чонгука задержаться. — Будешь ждать меня? Почему? «Он заслужил немного спокойной жизни с тобой. Подари ему хотя бы один год». — Наверное, потому что люблю, — Чонгук уже ни в чём не может быть уверен. На протяжении последних месяцев он убеждал себя, что убийца не Юнги. Пытался верить, но эти ожидания рикошетом из двуствольного разорвали ему сердце. Любит ли он Тэхёна? Готов ли Чонгук пойти на жертвы ради него? Оправдывать, как оправдывал Юнги, протягивая ему руку, готовый простить всё, лишь бы сохранить ему жизнь. Будь убийцей Тэхён, сделал бы Чонгук то же самое? — Я убил Бутчера, — напоминает Тэхён, делая несдержанный шаг ближе. Останавливается, понимая, что сам идёт навстречу, хочет этого. Что его сейчас так оживило? Сухофрукты? Чонгук. Всегда он. — И что? — спрашивает Чонгук, устало проводя по переносице. — Думаешь, меня всё ещё волнует, кого ты убил? Нет, Тэхён, это уже не имеет значения. Захочешь – убей меня следующим, я встану перед тобой на колени. Только ты живи, ладно? Я устал хоронить других. Чонгук – единственный, кто не присутствовал на похоронах маленькой трагедии и не приходил на могилы поговорить. Он не смог прийти к Юнги, чтобы в последний раз увидеть его в обретённом покое и смирении перед его любимым персонажем – смертью. Обыденная бледнота обманчиво делала бы его живым. Чонгук сошёл бы с ума, если бы увидел Юнги в гробу. Он спросил бы, как долго птенец собирается лежать там, и протянул бы ему руку, чтобы вытащить его оттуда. Молчание Тэхёна всегда говорит о его непонимании. Возможно, прямо сейчас он не понимает, почему Чонгук продолжает его любить после всего, что он сделал. Почему не боится его или не возненавидел за раскрытое жестокое убийство. То, что Тэхён сотворил с Бутчером, не может быть оправдано нервным срывом, ненавистью к декану и даже заслуженной справедливой местью. Это ненормально. Чонгук понятие нормы тоже потерял где-то в одном из своих провалов. Поэтому оставляет Тэхёна восстанавливаться и уходит, откладывая свидание со смертью на более благоприятное время. В последующие их встречи больничные стены не получают вкусных разговоров, потому как Чонгук, приносящий фрукты, книги, тёплую одежду, сигареты и различную мелочь, за исключением ножей, редко застаёт Тэхёна бодрствующим или в настроении говорить. Восстановление художника протекает с осложнениями, вплоть до лихорадки, делающей попытку закончить начатое убийство, но также не получающей желанного. К концу больничного Тэхёна донимает бестолковая полиция, расспрашивая об убийстве декана, и Чонгук лжёт, что находился в тот промежуток времени с художником. Напоминает убийство виолончелиста и такую же ложь Тэхёна. Был бы здесь мистер Хаунд, он бы продолжил давить на больную голову, однако местные полицейские глубоко счастливы объявить дело закрытым и повесить казнь декана на другого убийцу. К началу первой недели экзаменов академия недосчитывается возвращения одного студента. После выписки Тэхён пропадает в родительском особняке, долго не решаясь вернуться за почестями от студентов в благодарность за избавление от Палача. Его безупречная успеваемость располагает к отсутствию на экзаменах по некоторым дисциплинам. Чонгук, пропускающий время сдачи нарочно, считает, Тэхён больше не вернётся. То, что они получат от окончания академии искусств, – диплом, подтверждающий грамотное убийство индивидуальности в личности. Слава, подаренная Тэхёном, откроет Чонгуку куда больше возможностей, чем лицемерная оценка профессоров. Однако выпускную работу он всё же предоставит на растерзание общественности, которой позволили присутствовать на демонстрации трудов последнего курса. Для этого события было решено вновь открыть театр – склеп для выпускников. Чонгук не понимает, как они собираются оттереть впитавшуюся в доски пола кровь убитых. Оставят как очередное произведение искусства. Чонгук тратит время пролетающих дней на маленькую трагедию, разбирая их комнаты. Карманы пополняются вещами убитых. Чонгук раздаёт нотные листы Намджуна музыкантам, незаконченные пьесы Сокджина – травмированным театралам, собранные ловушки Хосока – младшекурсникам. Книги Юнги оставляет себе. Читает, поглощая страницы, и позволяет поглощать себя. Если засыпает – его травят кошмары. Он находит в диалогах собственные слова, въевшиеся в душу писателя, и видит в персонажах маленькую трагедию. Скучает. До выдавленных из полумёртвого сердца слёз. В одну из таких ночей ему снится рождественский вечер, который он провёл не с Тэхёном, а с Юнги. Тогда Чонгук залез в комнату писателя по дереву, избегая встречи с родителями-судьями, и подарил ему печатную машинку, украденную с прилавка магазина. Чонгук собирался её купить, но к концу года цена неоправданно взлетела, и юный скульптор не придумал ничего лучше, чем украсть её. Уже тогда он не чувствовал угрызения совести за преступление. Всего через полгода он не будет ощущать того же угрызения от убийства Хёнсока. Проснувшись от недостатка воздуха в лёгких, Чонгук делает болезненный вдох и разрывает переломанные последним убийством рёбра. Боль рисует на его лице тяжёлое страдание. Расплату. Чонгуку приходится повернуться на бок, уронив на пол недочитанную книгу, обхватить грудную клетку руками и задержать дыхание, чтобы усмирить боль. С трудом помогает, но хуже, чем облегчающие жизнь свёртки. — И давно тебя так ломает? — звучит в тишине ночи трель залетевшей птицы. Чонгук поднимает веки, обводя свою комнату взглядом прежде, чем найти скрытого темнотой Тэхёна, читающего личный дневник Юнги под лунным освещением. Осмелился сделать это первым. — Что ты… Делает в его комнате в глубоко спящей ночи. Вопрос остаётся неозвученным, потому что на самом деле Чонгук хочет видеть его здесь, перед собой. Живым. Облегчение. Слабое, но оседающее теплом неостывших к нему чувств. На худом запястье всё ещё блестят кольца выкованных скульптором наручников. Тэхён их не выбросил. — Ты кричал, — говорит Тэхён о причине своего присутствия в комнате. Ночные кошмары выскребают остатки сил, не отнятых днём академией. Чонгук переживает смерти во снах, являясь убитым или убийцей. Они будут преследовать его до самого последнего дня, пока Чонгук не освободится от жизни. — Тебе настолько больно? — повторяет вопрос Тэхён, пытаясь определить, насколько быстро прогрессирует его болезнь. У гения есть обезболивающее на выбор: свёртки, прихваченный из больницы морфин и нож. Любой выбор вызывает пристрастие, которых у Чонгука уже целая коллекция. Только ничто из предложенного не ослабит боль, протекающую в его венах в каждой оставшейся частице крови, непролитой на землю. — Они все у меня в голове, — хрипит Чонгук, ломая свой голос просьбой о помощи. — Им так больно… они постоянно кричат от боли. Вновь допущенная ошибка режется пониманием, что расставание – не тот выход, который они ищут. Если Тэхён оставит Чонгука, тот в одну ночь просто разобьёт себе черепную коробку, чтобы выпустить оттуда всех мучеников. Тэхён закрывает оставленные на страницах чувства писателя, поднимается, аккуратно переступая книжные ловушки на полу, и ложится к Чонгуку, закутываясь в его объятья. Становится уютно. Каждый вновь на своём месте: Чонгук, слушающий колыбель живого сердца, и Тэхён, удерживающий от падения своё бедствие. Возможно, им надо было всё это пережить, чтобы понять, какую ценность они представляют друг для друга. — Помнишь тот год, наполненный несчастными случаями? — напоминает Тэхён, взывая к остаткам памяти. — Сокджин упал с крыши театра, Намджун опустил руки в кипяток, ты сломал Хосоку нос. Чимин впервые упал в обморок, его перепутали с трупом и отвезли в морг. Год, насыщенный кровью даже без убийц. Под его конец произошло подставное самоубийство Чонсока. Чонгук неплохо помнит тот год. — В этом не было никакой загадки, — открывает успокаивающую правду Тэхён. — Никто не толкал Сокджина с крыши, не снимал с Намджуна перчатки, и Хосок не был намерен поджигать Юнги. Всё это не было покушением – они хотели того сами. Наверное, Чонгуку от этого должно стать легче. Не настолько, чтобы прекратить слышать стоны боли в голове и путать их со своими, но немного легче. Знать, что смерть для каждого из них была собственным выбором. Если бы Хёнсок не выбил Юнги зубы, если бы Чонсок не попытался скинуть Чонгука в колодец, все остальные были бы живы. Эта пищевая цепочка дёргала убийцу за ошейник спусковым крючком, а не собственным желанием убивать. — Чего ты хочешь? — тихо спрашивает Тэхён, перебирая запутанные волосы Чонгука, словно извиняясь за своё длительное отсутствие. — Я бы всё для тебя сделал. Так звучит мучение от вины? Пошёл бы на всё за то, что остался жив? Тэхён даже извинился за то, что пришёл в сознание, не говоря о случайности неудачного выстрела. Шансы на выживание были одинаково ничтожны, и их нарушил Чонгук, успевший коснуться дула ружья, тем самым отведя его от сердца Тэхёна. Чонгук уверен: вернуться к нему после такого было трудно. — Не знаю, — честно отвечает Чонгук, не ощущая в себе желания даже жить, — не уверен. Просто будь рядом. То, что он хотел на протяжении последних дней, Чонгук уже не получит. Он много раз представлял, как выходит на по-весеннему немощный лёд и слышит приятный треск под ногами, пока доходит до глубокой середины. Как захватывающе идти и думать, какой из шагов окажется последним. Но даже этого его лишили: пробудившееся старое озеро сняло своё ледяное покрывало. Но Чонгук готов попробовать дать им шанс. Начать не заново, но хотя бы вдвоём, и уделить время этого года тому, что осталось от них. Он не уверен, но ему кажется, что из этого могло бы что-то выйти. Ещё месяц назад Чонгук без колебания записал клятву на сердце отвезти Тэхёна на другой конец планеты, чтобы поднять взгляд на такое же небо, только чужое, незнакомое. Проверить, настолько ли оно прекрасно, как о нём говорят. Глупое любопытство. Куда оно их приведёт в конечном итоге? Чонгук опускает веки, отдавая себя в руки Тэхёна, и соглашается попробовать жить.        Весна маниакально прощается со студентами. Она щедро заталкивает в лёгкие аллергию, блаженно душит астматиков и дарит каждому встречному щедрую нехватку витаминов в организме. Пытается выцарапать у общества и академии первенство и пробраться в больные лёгкие скульптора, ускорив разложение, но ей препятствует художник, кормящий Чонгука таблетками и надевающий на его шею вместо петли – объятья. Попытка заняться своим лечением не показалась Чонгуку обнадёживающей идеей, но и сопротивляться он не стал. Он обещал прожить хотя бы год. Дата распятия выпускного курса уже установлена, приглашения в высшие слои общества разосланы. Студентов заботливо предупредили готовиться к худшему: для театрального и художественного факультетов были приглашены профессора из столичной академии. Как тех удалось уговорить приехать в клетку к плотоядным кроликам, остаётся неинтересной загадкой. Чонгук, вернувшийся к искусству, закончил свою скульптуру за неделю до судного дня. Через самоунижение, саморазложение, испачканный в собственной жалости и разъеденный ночными кошмарами. Создал свою копию – такую же неживую. Юные студенты приходят смотреть на неё, не рискуя приближаться, созерцают издалека и пророчат Чонгуку небывалую славу. Его уродство стало всеобщим восхищением. Чего не скажешь о художнике, выпотрошенном непонятным Чонгуку чувством вины. На него это не похоже. И чем ближе Тэхён двигается к последним страницам дневника писателя, тем меньше в его словах звучит будущее. Некогда вдохновляющее «мы» незаметно уступило тщательно спланированному «ты». Будто у Чонгука вообще есть годы на это будущее. Возвращение Тэхёна из душа приковывает взгляд Чонгука к распахнутой рубашке, из-под которой выглядывает место заживающего ранения. За прошедший месяц Тэхён ни разу перед ним не обнажался, скрывая от Чонгука неприятную правду. — Намджун был зашит ровнее, чем ты, — вырывается у Чонгука тонкое признание от увиденного испорченного холста на теле художника. — Юнги бы справился с этим лучше твоего врача. Тэхён намеренно забывал обрабатывать это сшитое месиво: надеялся сгнить снаружи быстрее Чонгука. — Юнги? — переспрашивает Тэхён, не обращая внимания на проскользнувшее сожаление в дубовом взгляде. — Ты… всё ещё не прочитал его дневник? — А стоит? Молчание гения никогда не скрывало за собой что-то хорошее. Чонгук, прочитав в молчаливом взгляде невозможность ответить на вопрос, отворачивается, продолжая собирать свои вещи и складывая тот самый личный дневник писателя к другим книгам. Он не сможет пережить смерть Юнги дважды и смотреть на гибель каждого из маленькой трагедии, вспоминая всё то, что скрыто в его провалах. Не готов пройти через полугодовую охоту заново, смотря на всё глазами убийцы. — Ты многого не знаешь, — говорит Тэхён, снижая голос до привычного ему холодного равнодушия. — Ты живёшь с тем, о чём помнишь и что игнорируешь, но это далеко не вся картина произошедшего. — Хочешь сказать, ты мне лгал? — Чонгук возвращает взгляд к художнику и не видит в болотах души. — Никогда. Чонгук знает. От Тэхёна он всегда слышал только ненавистную правду. — … но я молчал, когда ты не спрашивал. Тэхён намекает на проглоченные Чонгуком просьбы о помощи и неправильно озвученные вопросы. «Захочешь узнать правду – ты знаешь, где меня найти». Чонгук эту правду никогда не просил и не хочет знать её сейчас. Он хочет оставить Юнги в своей памяти счастливым, пишущим у могил свои книги, таскающим сладости и встречающим Чонгука мягкой улыбкой и пропадающими глазами-пуговицами. Совсем непохожим на убийцу. Маленький замерзающий птенец, прижатый к груди Чонгука. — Ты уверен, что ты со мной не только потому, что не мог быть с Юнги? Вопрос Тэхёна режет с трудом заживающее. Чонгук буквально ощущает, как в сердце что-то трещит, поражая рёбра болью, но другой, не той, которая пожирает гнилью его лёгкие. — О чём ты? — спрашивает Чонгук, надеясь, что он ослышался. — Ты его любил, — прямо говорит Тэхён. — Нет… — Любил, — утверждает Тэхён, заставляя Чонгука перестать лгать. — И я забрал тебя у него обратно себе. Может быть, Чонгук солгал Юнги во время их последнего разговора, совершив ошибку, которую не хочет признавать. «Ты бы мог тогда полюбить меня иначе?». Чонгук всегда любил его иначе. Просто не знал этого, отрицал, боялся. Себя, Юнги, общества, родителей. А потом вернулся Тэхён и забрал внимание любимого всеми кролика только себе. — Ладно, — совершенно спокойно соглашается Чонгук, проверяя сигарету за своим ухом, — я его любил. Очень давно. А потом полюбил тебя, и этим свёл его с ума. Так пойдёт? Усмешка Тэхёна слишком громкая, чтобы не заметить её и то, как естественно он удивляется ответу. Его это всерьёз задевает или выводит из себя – Чонгук вообще не может понять, что сейчас происходит. Ещё утром они проснулись в одной постели, договариваясь в последний раз переночевать в кабаре перед завтрашним прилюдным распятием. А сейчас они отыгрывают драматичный конфликт из-за того, что Чонгук не прочитал личный дневник Юнги? Иногда серийному убийце больше подходит поведение Тэхёна, чем маска ревнующего Юнги. И Чонгук устал замечать и думать об этом. Будто ему не хватает убийцы в его жизни, и он продолжает создавать его в Тэхёне. — Если бы не я, Юнги был бы жив. Неприятная правда, о которой Чонгук догадывался и без Тэхёна. Только это не меняет самой сути, рождения убийцы, причиной которого стал только сам Чонгук. — Хорошо, — соглашается Чонгук, — я прочитаю его дневник, если ты к этому подводишь. Что изменится? Я здесь, Тэхён, только потому, что святая богема просила не оставлять тебя одного. Я перед тобой, а не на дне озера, только ради тебя. Мучается ради него. Ему больно из-за Тэхёна. Каждый день стоит ему невероятных усилий просто дышать после бессонной, пожирающей остатки здравого сознания ночи. Неся за своими разбитыми решётками души маленькую трагедию, Чонгук пытается двигаться дальше, цепляясь за последнее, что не даёт ему умереть – за Тэхёна. Если бы не Тэхён, ничего бы этого не было. Если бы только он не попросил на свой день рождения кролика. — Я жалею, что всё это начал, — признаётся Тэхён. Звучит как знакомый выстрел в сердце. — Жалею, что полюбил тебя. Интересно, Юнги чувствовал то же самое, когда Чонгук сказал, что никогда его не любил? Паршиво. После такого признания сойти с ума и вставить в ружьё патрон для виновного кажется не такой уж и плохой идеей. Но Тэхён его любит. Прощает, возвращается, заставляет жить. Жалеет, что начал всё это, но он уже ничего не изменит. У них один выход для освобождения, и каждый медлит с ним ради другого. — Я не жалею, — в ответ признаётся Чонгук. — Разве что отчасти – из-за долгого и счастливого конца, которого не смогу тебе дать. — Его давать должен был не ты. А тот, кто взял в свои руки кролика, чтобы позаботиться о нём, и не смог его уберечь. Причина пожирающего чувства вины в Тэхёне найдена. Достаточно весомая, чтобы не позволять художнику спокойно жить. Тэхён одевается, услышав достаточно, чтобы уйти и оставить Чонгука переварить всё сказанное, если до него всё ещё с трудом доходит смысл, но задерживается. Откровение Чонгука жжётся в груди. Тэхён не может понять, почему его продолжают любить, когда должны за всё это возненавидеть. — Чонгук. Сломать его окончательно сейчас можно всего лишь двумя словами. Одной правдой. Только Тэхён не уверен, что должен так поступать. Возможно, в этот раз он должен сделать всё иначе. — Ты не моя выпускная работа, — заверяет Тэхён, вспомнив слова из дневника, которые Юнги сказал Чонгуку. — Ты моя Психея. В горле застревает усмешка: Чонгук недостоин быть для кого-то душой. Тэхён это, кажется, прочитал в его взгляде, раз отпускает ручку двери и возвращается. Если это были прощальные слова и его сейчас задушат, Чонгук не станет сопротивляться. Немного жалко, что он так и не узнает, чем всё закончится, но для него уже давно должен был наступить конец. Но Тэхён разбивает его поцелуем. С долей отчаяния, наполненным искренней любовью и разделённой болью на двоих. Скорее всего, он принял какое-то решение и не колеблется в нём, поэтому даёт Чонгуку понять, что не лгал ему. Никогда. Всё, что он говорил, было чистой правдой. Ощущение тепла и болезненного чувства касается души. Чонгук так же разбивает Тэхёна, когда отвечает на этот поцелуй, беспрепятственно и доверчиво позволяя ему опустить руки на свою шею. Они будто умирают. Выпивают из друг друга остатки сил, которые хранили для своего последнего путешествия. Чонгука будто целует сама смерть. Странно, глаза Тэхёна не слезятся, но Чонгук отчётливо ощущает его страдание, возможно, какую-то безысходность. Он не хотел бы отпускать своего кролика и также не может продолжать держать его у себя. Чонгук ему никогда не принадлежал, и Тэхён это понял слишком поздно. Он аккуратно проводит большим пальцем по шраму кривой улыбки и отпускает своё бедствие, не обещая ему больше ничего. Ни одну из своих клятв Тэхён не смог сдержать. Одиночество привычно укрывает Чонгука в глухой комнате, приковывая его взгляд к личному дневнику писателя. Тэхён настаивает, чтобы Чонгук его прочёл прежде, чем отправиться к маленькой трагедии. Возможно, откровение писателя должно ему помочь или хотя бы облегчить ему всю ту ношу, которую он накопил в своей груди. Только Чонгук считает, что заслужил всё это. Он заслуживает закончить жизнь саморазложением за то, чего не сделал, но должен был. Академия запирает свои ворота раньше, оставляя выпускников взаперти для последней ночи перед распятием. Сегодня никто не осмеливается идти через тропу к месту, где рвут пальто и брюшные полости, перелезая через верхние копья забора. Студенты предпочитают закрыться за дверьми своих комнат, чтобы случайно не наткнуться на подвешенные на дубах некогда живые обереги или чтобы не стать ими. Чонгук слышал обсуждение за стеной приезжих столичных профессоров, съедающих выпускников заживо, и не прочувствовал того же страха перед ними. В свою последнюю ночь он остаётся в общежитии, несмотря на то, что договаривался с Тэхёном уйти в кабаре. Вернуться туда – значит, снова почувствовать свободную жизнь на вкус, а Чонгук с ней попрощался. К полуночи, когда слабость и усталость от существования притягивают Чонгука лечь, пока что терпимо не в могилу, он открывает дневник Юнги на случайной странице. Глава о найденной пьесе с убийствами. Он описывает Чимина, как совершенно нового персонажа, которого не знала маленькая трагедия; скрипач оказался на редкость чутким и отзывчивым. И хотя его жизнь не имела большого смысла, Чимину не были безразличны происходящие убийства. Юнги называет найденную пьесу «слишком явным намёком, который не оценили по достоинству». И правда, Чонгук нашёл её первым, когда искал пропавшие зубы, и не обратил никакого внимания. Не оценил подсказку по достоинству. Как язык виолончелиста, как улыбку Хёнсока. Убийца не планировал скрываться от того, кому посвящал свои творения. Просто Чонгук не хотел замечать эти намёки. Он проваливается в очередной кошмар, когда дневник из его рук ударяется о пол, напоминая удар собственной головы о тупой предмет. Всё тот же театр, обитель убийств, Сокджин, сошедший с ума и совершивший непростительную ошибку. Чонгук снова видит, как его волочат на сцену, а с колосников сверху вниз на него смотрят привидения. «Ты не понимаешь, я должен это сделать», – сказал Сокджин. «Ты что, всё ещё не понял?!» – рычал Юнги, направляя ружьё на Тэхёна, до которого не смог достать драматург. Они оба целились не в Чонгука. Там что-то не сходилось. Чонгук не успел понять, когда ему под ноги упало лезвие, которое держал Сокджин. Ему пришли на помощь, чтобы совершить парное убийство. Чонгук пытается всмотреться в собственную тьму, чтобы придать знакомому очертанию ясное лицо, но ничего не видит. Даже сейчас, когда провалы перестали посещать его, предшествующие всё ещё остаются на месте. Вдох. Теплота собственных слёз на щеках и чувство защиты, скрывающее его в болезненно-родных руках. Рядом Тэхён; он вернулся, чтобы уберечь своё бедствие в последний раз, и тихо заверяет: — Я рядом. Всегда был рядом. «Потому что во время всех убийств я был рядом с ним или знал, где он находится». Зал суда, второй свидетель. Если это – правда, то она не сходится с тем, что произошло на озере. Чонгук должен был дочитать первое откровение писателя. Возможно, они изначально были там не вдвоём, и это оправдывает уверенность Тэхёна в том, что Чонгук никогда не был убийцей. Всё позади. Чонгук не сможет это принять, но должен хотя бы осознать, чтобы прожить ещё один год.        Академия поднимает измученных пятилетним унижением студентов и фарширует их головной болью, страхом и нервными срывами. Украшает сверху костюмами, приправленными краснотой от бессонной ночи глазами, посыпает рассеянностью и тщательно сервирует театр. Чонгук просыпается один. Академия не берётся за любимого всеми кролика и не одевает его в наряд выпускника. Скульптору и без неё досталось лучшее место на столе: в самом центре, вместо вишенки. Серийный убийца разместил его там, и академия не стала ему препятствовать. Прохладная вода, стекающая под рукава рубашки, не отрезвляет, напротив – напоминает струящуюся кровь. Чонгук просыпался за ночь несколько раз, и, казалось, Тэхён рядом с ним не смыкал глаз. Он волновался. Несвойственное гению занятие, но Чонгук уверен, что причина вовсе не в защите выпускной работы. К рассвету Чонгук остался в постели один и за последние пару часов смог немного отоспаться. На столе лежал поднятый с пола дневник, раскрытый на определённом развороте. Любопытство оказалось придавлено усталостью от жизни и ночным кошмаром, а потому Чонгук не стал читать оставленную для него подсказку. Он доверяет свои уязвимые лёгкие рубашке, взятой у Хосока, и выходит в особенно светлый в это утро коридор общежития. Все двери комнат распахнуты. Скрывать и скрываться больше не за чем. Но остановиться заставляет лишь одна комната, в которой Чонгук ни разу не был за долгие годы обучения. Та, что часто оставалась заперта и сама плохо помнит своего обитателя. Комната художника совершенно пустая. Голые стены с такими же голыми досками пола. Ни постели, ни полок, ни единой вещи, принадлежащей Тэхёну, только его следы, впитавшиеся масляными красками в половицы. Он не лгал, когда признался, что спал у всех подряд, каждую ночь пребывая в поисках гостеприимной постели или возвращаясь к благодарным плотоядным голубям. Единственное, что замечает Чонгук, не решаясь переступать порог, это следы на полу, незанесённые пылью. Здесь что-то хранилось. Возможно, выпускная работа Тэхёна, о которой знает только сама академия. О выпускной работе Чонгука стало известно слишком многим задолго до её демонстрации, потому что скульптор, пришедший за ней, сталкивается в аудитории с лицом, которое Чонгук трижды разбивал в своих кошмарах о могильную плиту писателя. — Теперь я вижу твой талант, о котором все говорят, — оборачивается мистер Хаунд, учуяв впитавшийся в душу запах смерти. — Поистине безупречное творение, Чонгук. Похвала из уст следователя звучит странно, нелогично, опасно. Чонгук остатками собственной души надеялся, что они больше никогда не встретятся. — Я прибыл не по работе, — спешит заверить мистер Хаунд, — мой знакомый критик пригласил меня на демонстрацию ваших выпускных произведений. Слухи о тебе дошли до столицы и распространились в кругах людей искусства. Самому стало любопытно посмотреть, что от тебя осталось. — И как результат? — неприветливо рычит Чонгук. — Оправдывает ожидания? — Впечатляет видеть тебя без петли на шее. Мистер Хаунд решает озвучить собственные мысли о скорой кончине молодого скульптора. Но, признаться откровенно, следователь нарочно не читал сводку некролога в газетах, чтобы отпустить дело частной академии искусств и случайно не найти последнее знакомое имя. — Странно, что все говорят о тебе, но никто не упоминает Тэхёна, — издалека подкрадывается мистер Хаунд. — Он здесь? Нам так и не довелось поговорить. Мне всё ещё интересно, как он допустил всё это… — Кажется, вы прибыли не по работе, — с нескрытой раздражительностью напоминает Чонгук. — Вижу, ты не в восторге от встречи со мной, — понимающе кивает мистер Хаунд. — Сложно улыбаться тому, кто застрелил на моих глазах друга. Чонгук выбрал ненавидеть человека, следовавшего долгу и обязанности защитить живых, а не пощадить серийного убийцу, заслуживающего смерти. Мистер Хаунд не может это не принять. Он мог бы не допустить то разрушение, которое видит в юном скульпторе сейчас, если бы разоблачил убийцу раньше. — Припоминаешь, как Хосок сообщил вам, что оставил после себя нечто, указывающее на убийцу? — внезапно говорит мистер Хаунд, оставляя скульптуру и приближаясь к её творцу. — Обыск его комнаты в общежитии и в доме не дал результатов, в письмах, отправленных мне, тоже не было намёка. Однако, я разговорился не так давно с одним небезызвестным тебе врачом, с которым, как позже выяснилось, беседовал и Хосок. «Сходи к врачу». «Как раз туда и шёл, о тебе поговорить. Собрать доказательства». Следующим утром Хосок сообщил всем о своих верных выводах. О том, что Хосок разговаривал с врачом, знали только двое: Юнги и Чонгук. И никто не посетил того самого врача, у которого могли остаться доказательства, чтобы их уничтожить. — Так совпало, что они действительно составили полный и подробный портрет убийцы, — делится сожалениями об упущенном времени мистер Хаунд. — И он совершенно не подходит Юнги. — Вы хотите сказать… — Я предпочёл бы никогда не произносить это вслух. Убийца не Юнги. Они убили не того. Мистер Хаунд прибыл сюда не для составления компании своему знакомому критику и не для оценивания современного искусства. Не потому, что в голове осели мысли о частной академии и двух студентах, которые выжить не должны были. Он вернулся, чтобы закончить с настоящим серийным убийцей. — Имени нет, — ложно успокаивает следователь, — но есть мотив, детальное описание первого убийства и найденный спусковой крючок, из-за которого и появился серийный убийца. И всё описанное сошлось с каждым произошедшим убийством. Черепная коробка раскалывается, пропуская свет в тёмные и потерянные промежутки памяти. Образ неясно вырисовывается. Чонгук заглядывает в собственную тьму. Это всегда был один из двух. — Я просто позволю тебе закончить с этим, — заверяет следователь, проходя мимо побледневшего скульптора. — Печально только то, что убийца уже никогда не сможет завершить свою работу. Приговор вынесен и ожидает своего скорого исполнения. Чонгуку позволено выступить и оставить себе громкое имя скульптора, которое он заслужил своей работой. Финал пьесы, написанный самой академией, всё это время ждал своего часа. Студенты, стекающиеся в приготовленный для распятия театр, с лёгким удивлением встречают стоящих на улице полицейских. Профессора заверяют, что они здесь для безопасности, так как это громкое мероприятие посетят некоторые люди из высшего слоя общества. Чонгук, чью объёмную работу переносят в зал ожидания, видит в серединных рядах своих родителей и маленькую трагедию. Не может понять, действительно ли это их призраки или он сходит с ума, выпуская из раздробленной правдой головы свои воспоминания. Чонгук чувствует, как его душит паника, а фон чьей-то начавшейся защиты выпускной работы не заглушает её. Тэхёна рядом нет. Никого рядом нет – Чонгука лишили всех, кто у него был. Он отчаянно пытается найти в своей памяти Тэхёна и понять, не стал ли художник его завершающим штрихом этим утром. Чонгук не помнит запаха крови на своих руках и не слышит мольбы не убивать в своей голове. Кашель не царапает горло, а значит он не курил после удачного убийства, оставив половину сигареты сытой земле. Чонгук слышит фантомный скрежет лезвия, торжественно перерезающего очередному студенту горло его таланта. Вынесен заключительный приговор: пустая трата пяти лет на жалкую пародию искусства. Судьи из высшего общества ставят по нулям и заправляют за воротники выбеленные платки для пожирания чужой души. Чонгук слышит звон приготовленных наручников. Сегодня его освободят от жизни. Ты в порядке? — Я не в порядке, — на выдохе отвечает Чонгук и оборачивается, находя на себе напуганные взгляды одногруппников. Никто его не спрашивал. Голоса из головы выбрались через трещины в швах наружу. Ответы всё ещё крепко сидят чернилами в личном дневнике. Тэхён, взявший его в свои руки первым, просил Чонгука прочесть его. Там ответы, чистая, незапятнанная академией правда. Имя убийцы, которым Юнги никогда не был. — Чонгук. Этот голос кажется реальнее предыдущего, и названный заторможенно начинает искать источник, пока не сталкивается взглядом с профессором. Чонгук видит своё отражение в круглых очках, загнанное, разбитое, сходящее с ума. — Ты следующий. Да, это будет правильным, если он станет следующим. И последним. Завершит начатое им пять лет назад. У Чонгука есть возможность сбежать, никто его не остановит, и вряд ли будут преследовать. Он останется вкусными слухами этого города, достопримечательностью академии, чьей-то неплохой выпускной работой. Чонгук уже ничем не расплатится за совершённое: ни долгой мучительной жизнью, ни скоропостижной смертью. Ничего хуже того, что Чонгук убил Юнги, уже не будет. Он не пустил себе пулю в висок и вряд ли сделает это теперь. Ему больше нечего терять, не за что цепляться. Даже та слава, которую следователь позволил ему сохранить, не является причиной бороться за жизнь и какую-то свободу. Чонгук сдаётся. Это будет его последним выходом. Его появление на сцене сопровождается знакомыми софитами, которые освещали всех убитых жертв, фантомными аплодисментами, ликованием голодных привидений и предвкушающими талантливую кровь взглядами. Появления скульптора ожидали все: в театральном зале аншлаг. Чонгук, стоящий рядом со своей прикрытой тканью скульптурой, чувствует себя лжецом: его настоящая выпускная работа демонстрирует себя могильными плитами на кладбище. На первом ряду сидят судьи его таланта, на втором – его совершённых преступлений, и где-то с краю, в затемнённом углу, Чонгук находит его. Тэхён пришёл единственным благодарным зрителем, по-настоящему заинтересованным в том, чего достиг Чонгук за эти годы. Что он сделал ради признания общества. Касание к ткани почти не ощущается, когда Чонгук стягивает её, обнажая собственную истерзанную душу. Перед обществом предстаёт уродливая фигура человека, который раздирает свою грудную клетку переломанными пальцами; его кожа местами слезает с мышц, а глазницы пустуют. Это пугающее изваяние стоит на коленях, потому что его ноги обглоданы до костей, местами видно следы от зубов, где-то не хватает пальцев. Никакой изящности и красоты. Кожа – решето чужого мнения и рамок искусства. А позади всей этой уродливости сидит ребёнок, обхвативший свои колени и вросший позвоночником в выбитые позвонки скульптуры. Тьма в понимании Чонгука оказалась этим обществом, которое сотворило из невинного ребёнка сущее уродство. Немногие, наблюдая то движение изваяния в попытке добраться до собственной потерянной души, понимают заложенный творцом смысл. Для глупцов это – насмешка, для деятелей искусств – новаторство, для убийц – причина растерзать то, что осталось от скульптора. В глазах Тэхёна отражается гордость. И хотя ему не удалось сохранить свою душу целой, и он не смог защитить её от жестокости этого общества, всё же Тэхён добился того, чтобы талант Чонгука оказался признан. Попытка обвинить скульптора в бездарности проваливается, когда столичный профессор отмечает в созданной скульптуре оригинальность техники. Сюжет тьмы, в которую заглянул Чонгук, не так волнует его, как вопрос, чем было создано это творение, на котором не видно следов от инструментов и рук. Тэхён знает правду. Оно создано лезвиями, швами, смертями и вырванным из груди сердцем. Творец без сердца – воплощение самого искусства. Будущее Чонгука не будет наполнено красивым и возвышенным, он не будет создавать изваяния, вызывающие наслаждение созерцаемым. От его скульптур будут ощущать ужас, страх и отвращение. Чонгука признают гением своего времени, он попадёт в круг высшего общества, переберётся в столицу, найдёт новое святилище в кабаре, развратится вином, случайными мужчинами и новым видом дарящих вдохновение свёртков. Будущее Чонгука уже написано лучшей рекомендацией академии и подписано её любимым убийцей. Меняясь местами со зрителями, Чонгук восходит в ряды отмучившихся и садится в кресло наблюдающего. Знакомый ракурс. Неуютно видеть сцену с этого положения: скульптора зрителем делала академия, когда демонстрировала ему свои мёртвые произведения. Ему некуда спешить и бежать, и Чонгук выбирает остаться. Может быть, навсегда, воссоединившись с маленькой трагедией. На сцену выносят холсты. Когда их становится больше трёх, Чонгук покидает собственные мысли и понимает, кто является автором этих работ. Столько же полосок без пыли он видел в комнате художника. Никто не знал, готовит ли гений академии выпускную работу, и ответ на этот вопрос предстаёт перед всеми лично творцом. Ответ, который так долго хранила в своей тьме академия. Тэхён не говорит ни слова, наслаждаясь редкой тишиной предвкушающего восторга. О, он не сомневался, что глупое общество сполна насладится его работой, только не рассчитывал, что её придётся показать так скоро. Не должен был. Эти картины, выставленные на сцене, должны были быть случайно обнаружены укутанными пылью, забытые на долгие годы, стать выкопанным академией прошлым, о котором студенты шептались бы долгие поколения. Тэхён не планировал доживать до этого момента. Он многое не планировал. Все его планы испортил Чонгук, смотрящий на него не так, как должен был. И Тэхён это исправит. Всё исправит. На красивом лице прорезается улыбка, рука с кольцами на запястьях тянется к первой из шести картин и рывком стягивает полотно, укрывающее доски пола, впитавшие кровь. Зал окунается в настоящий ужас. Не тот, который по праву заслужила работа скульптора. Тот, который своим истинным творением заслужил Тэхён. На картине Хосок, по-живому мёртвый. Залитый воском, светящийся на холсте, принявший позу работы, написанной рукой скульптора. Первое убийство маленькой-проклятой трагедии. «Хосок просил прийти, не помнишь?» Помнит. Чонгук отчётливо помнит, как его позвал Хосок, столкнувшийся с ним после рождественского ужина, когда он возвращался в академию. Помнит, как прежде, чем разойтись, рассказал об этом Тэхёну. Помнит, как Тэхён улыбнулся и позвал с собой дойти до Хосока, посмотреть на составленный свой портрет. Взмах белоснежной ткани. Студенты впадают в панику, поднимаясь с кресел, но не заслоняя своими измождёнными телами вид главному зрителю. Чонгук видит Намджуна, распятого со всей жестокостью за то, что вернул любимого кролика в кошмар пятилетней давности. Знакомый ракурс. Чонгук сидел точно так же на кресле и смотрел на священное распятье Намджуна. «Я не сделаю тебе больно, и никому не позволю». Третий холст, очередная расплата: Сокджин убит за нападение на Чонгука. Шекспир коснулся того, чего не следовало касаться. Любимого кролика. Разбил ему голову, насытил академию его кровью. Сокджина оставили умирать живым не столько во имя расплаты за совершённое, сколько из-за спешности. Потому что бедствию Тэхёна было больно, он истекал кровью высвобожденного теста. «Ты дорог убийце, в какой-то степени он любит тебя. Поэтому Сокджин, совершив на тебя покушение, хотел заставить убийцу выдать себя, совершить ошибку, вынудить его прийти за тобой. В принципе, ему это удалось». Удар по голове Сокджина сзади, выпавший из его рук нож. Чонгук помнит, как поднимает лезвие и собственный взгляд, сталкиваясь с пришедшим спасти его Тэхёном. Четвертая картина вызывает рвотный рефлекс и воспоминания холодной земли на руках, раскапывающих свежую могилу: Чимин слушает колыбель академии, устроившись скелетом в гробу. Убитый так же бережно, как Хосок, догадавшийся о правде. Тогда, в аудитории, Чимин случайно проголосовал за настоящего убийцу и поплатился за это. Тэхён касается пятого полотна, и в зале вспыхивает гул. Предвкушающий, ужасающийся, громкий, молчаливый, потому что все знают, кто изображён на следующем холсте. Чонгук видит своё пропавшее простреленное сердце – на белом холсте такой же белый птенец. Несправедливо обвинённый, незаслуженно убитый, оклеймённый тем, кем никогда не был. «Ты всё ещё не понял?! Это всё из-за него! Если бы не Тэхён, мы бы не дошли до этого!» Если бы не он, все остались бы живы. Птенец всего лишь хотел спасти Чонгука, а он ему не поверил. Полицейские, прибывшие с улицы, дополняют хаос в театре, смешивая восклицания всем оставаться на местах с ликующей академией, дарящей серийному убийце свои самые восхищённые аплодисменты. Она, обезумевши, кричит, осыпает своё лучшее творение софитами, готовя громкую известность, и пишет ему лучшую историю. Тэхён – настоящее произведение искусства. Правда в том, что все смерти видели только двое: Чонгук и убийца. Тэхён снова улыбается, делая это так же фальшиво, как делал всю жизнь. Он никогда по-настоящему не был счастлив так, как сейчас, смотря через разрушенную жизнь своего бедствия на грандиозный финал своей незаконченной работы. «Печально только то, что убийца уже никогда не сможет завершить свою работу». Последний, шестой – чистый холст. «Зачем ты меня спасаешь?» «Чтобы самому убить, конечно же». Чистый холст должен был принадлежать Чонгуку. А Тэхён не убил его. Не смог. Влюбился. «Ты моя Психея, Чонгук». Стоило лучше изучать историю искусств, тогда бы Чонгук понял, что Эрос изначально должен был убить Психею, но не смог. Потому что полюбил. И в этом – настоящее бедствие Тэхёна. Его бедствие – влюбиться в Чонгука и не суметь его убить. Рука с тяжёлыми кольцами незапланированных чувств тянется за пояс и достаёт недостающую выпускной работе деталь. Тэхён поднимает револьвер, заряженный сожалениями за то, что не смог сделать. За то, что собственными руками причинил своему бедствию боль. Болотные топи, которые всю жизнь скрывали за собой мертвецов, встречаются с тёплыми, некогда живыми дубами. С душой, которой у Тэхёна никогда не было. И свою последнюю картину он должен закончить по-своему. Палец на курок, дуло к виску. «Ты меня в это втянул». «В это втянул меня ты». Пять лет назад, когда Тэхён увидел, какую боль Хёнсок причинил Чонгуку. Тогда наблюдающая с ветки дерева птица спустилась на землю рождённым убийцей. На следующий день их стало трое: Тэхён, утопивший Хёнсока, Чонгук, смотрящий на это, и Юнги, не успевший Чонгука спасти. — Прости. Теперь Тэхён должен убить последнего, кто причинил Чонгуку боль. Щелчок, выстрел. Чистый холст окропляет любимая академией красная краска, завершая самую громкую работу этого столетия.        Автор, чью книгу читал Тэхён, сидя в птичнике, когда Чонгук пришёл забрать спрятанную для него работу, был прав. Любовь оправдывает только одна история взаимности: история Эроса и Психеи. Никчёмность и бездарность.