Дорога до солнца

Увидеть, что поблизости когда было поселение можно лишь свернув к нему и подойдя вплотную — проезжающий по тропе мимо едва ли разглядит нечто отличное от скальных обломков. Но в действительности квадратные, хотя и полузаросшие жирным, щедро удобренным золой разнотравьем, конечно не могут быть творением природы — пусть и сложены из добытого в здешних горах камня. Когда-то здесь строили люди — строили достаточно прочно, чтобы дело их рук успешно противостояло времени и капризам местной природы. Но не имперской боевой магии: она оставила после себя немногое — хотя, конечно, поначалу та картина выглядела далеко не так мирно, как нынче, пару лет спустя. Тетка стоит на тропе — скрестив руки на груди и задумчиво глядя как ее подопечные без особых сомнений устраивают догонялки среди руин. Воскрешая в памяти тот солнечный день, Фрона почему-то лучше всего припоминает ее невысокую крепкую фигуру — платье модное, городское, с пышными юбками, но вместо полагающейся к нему шляпки — платок, повязанный на горский манер, и выбившаяся тяжелая темная прядь, которую треплет порывистый ветер… Смесь всего со всем: лерийское, мидландское, эллианское. Привычная и для их семьи, и для города, который, к слову, испокон веков был имперским — но слишком близок к южным землям, чтобы сохранять в себе исключительную величавую строгость. Фрона возвращается домой (хотя это слово давно не значит для нее особенно много) с учебы у модной боэннской портнихи, где хлеб был далеко не легок и не сладок. Зато она верит, что усвоенное на богатом севере точно сделается верной ступенькой к ее заветной цели — и сомнений, что цель верна, не имеет. Стоит самое начало лета, лениво-облачное, но сухое в этот год. Ветер — теплее и мягче, чем в горах — гонит по улицам рыжеватую пыль, а знакомый выбеленный домик утопает в лучах предзакатного солнца и сладком запахе желтых растрепанных роз. Ее встречают радостно и оживленно, но в какой-то момент она начинает упорно искать в толпе (теткино семейство успело за это время еще и прибавиться) домочадцев одно конкретное лицо, но никак не находит. Настроение отчего-то портится, но Фрона старается как бы невзначай спросить: — А где… И, на удивление среди стоящего гвалта, тетка понимает ее с полуслова: — У хозяина, часто и дотемна работает. Но тот ему доверяет — даже и за товаром ездить и платит хорошо. Глядишь, Оронт скоро и свою лавку откроет, — а, помедлив, добавляет: — Он о тебе спрашивал и недавно — тоже. Я всегда говорила — вы хоть друг другу и не родные, а все равно семья… Раз уж вдвоем живы остались. — Все мы — семья, — с улыбкой, которую надеется сделать мягкой, медленно произносит Фрона. Но выходит не то что очень искренне, чего греха таить. Через мгновение разговор уже сворачивает на другое — здесь умеют заминать неловкие (и горькие) моменты, и Фрона вовсе не считает такое умение вредным. Прошлое осталось позади — и возвращаться к нему она не желает ни-ког-да. Кто захочет оборачиваться, оставляя за спиной преисподнюю?.. Но не ложится она до самой ночи, а, услышав стук в дверь отведенной ей крохотной спаленки, быстро поправляет кружевной воротничок и приглашает войти. Оронта она помнит долговязым, вредным (но все равно почему-то более интересным, чем прочая местная ребятня) пацаном, запинавшимся об собственные ноги. А с парнем, нынче стоящим на ее пороге, пожалуй, не отказалась бы пройтись по центральным улицам ни одна из заносчивых и языкатых боэннских швеек — и дело тут далеко не только в модном покрое его зеленой курточки и пестром пере на берете. Он стал едва ли серьезнее и солидней (хотя, определенно, шире в плечах), но как-то ловчее, уверенней и даже вальяжней. Однако скользнуть к нему в объятья у Фроны получается само собой, и неловкость приходит только чуть погодя, с поспешным желанием отстраниться — в конце концов, они далеко уже не дети. Но Оронт вроде и не замечает этого. Устроившись на скрипучем табурете напротив, он продолжает смотреть на нее, широко улыбаясь, и даже с определенной гордостью произносит: — Какая стала, а?.. Городская штучка! Фрону почему-то радует, что он не говорит «боэннская» или «мидландская», хотя признаваться себе в этом не хочется. Она фыркает: — У нас тоже город. Он в ответ хмурится: — А, тут. Ну, города-то того… — Тем не менее, тоже на что-то сгодится, — и она с живостью принимается рассказывать ему про свои планы — будто обоих не разделяют годы порознь. Оронт внимательно слушает и даже задает какие-то вполне толковые вопросы, а потом серьезно подытоживает: — У тебя есть хватка. Хотя вот выйдешь замуж… — Да к черту тебя!.. Посажу мужа в своем ателье подшивать подолы, так и знай! — Ты такая, ты можешь! Оба всласть хохочут, а потом сама собой повисает тишина, и Фрона ежится от… внезапного предчувствия? Да ну, чушь какая!.. Просто, видимо, ночной сквозняк. Чуть погодя Оронт негромко говорит: — В любом случае — удачи. Думаю, у тебя все должно выйти, лишь бы… Неважно. Выйдет, и точка. Рад, что успел тебя застать. — Застать?.. А, тетка сказала, ты часто уезжаешь. — Фрона. Я скоро уезжаю совсем. Вот, погляди, — он вытаскивает откуда-то из-за пазухи сложенный листок и аккуратно вкладывает в ее дрогнувшие пальцы. Она чуть морщится, при тусклом пламени свечи разбирая слова на родном, но как-то тоже незаметно сделавшимся вещью из далекого прошлого, языке. Некоторые слова она и вовсе позабыла, поэтому приходится угадывать по смыслу. Но все же это не настолько сложно, чтобы не понимать общую суть. Суть, от которой сердце пронзает полный набор самых тоненьких и острых иголок. — Они тебя не примут к себе, Оронт, никогда! — Почему же? Я кое-чему за это время научился — не только бочки и тюки считать, не думай. Да и сам вроде не хромой и не косой. Может, и возьмут… А не возьмут, пристану к каким другим ребятам. Назад не вернусь. — Ты — дуб дубовый, знаешь? — она шипит уже с откровенной злостью. — Ты просто сдохнешь ни за что! За эту дурь, за этого пещерного урода, которому кроме крови… — Фрона, — ее запястье хватают молниеносно. Не больно, ничуть — но крепко, не выдраться. — Я тебя прошу — про меня говори, что хочешь, я переживу. Но вот этого — не надо. Вот только ее уже не остановить: — А то что — прирежешь?! Прямо тут — они же так поступают с недостаточно верными, ну? Начнешь с чего надо, точно сразу своим сделаешься! Она прямо-таки ждет пощечины, оплеухи — весомого подтверждения своим обвинениям. Чего уж там — своей картине мира, где по одну сторону — красота, милосердие, цивилизованность, а по другую — жестокость, ненависть и произвол. К первому — стоит стремиться, от второго — бежать как можно дальше и не возвращаться, ни-ког-да, все ведь так просто!.. Очень просто, и безо всяких исключений. Вместо этого руку отпускают — и Фрона тут же прижимает ее к груди, будто обожженную. Оронт встает и оказывается у двери — благо, тут для этого ему надо сделать едва ли полтора шага. Фрона ждет, когда чертова деревяшка шваркнет за его спиной — после этого будет очень уместно и даже почти не стыдно разрыдаться. Однако вместо этого на пороге он быстро оборачивается: — Прощения просить не стану, но… Я тебя понимаю и всегда буду помнить добром. Может, и ты когда поймешь. — Никогда! — кричит она, вложив все оставшиеся силы. Да только дверь уже старательно притворена за его спиной.