Дорога до солнца

Зной уже которую неделю стоит истинно адский — даже для этих мест и середины лета. Оронт уже слышал болтовню и про близкий конец света, и про нахимичивших имперских магов. Впрочем, в первое он не верит — этот мир выдержал Войны Падения, нашествие и изгнание демонов, три Похода Веры, а уж нынче, лениво тлея по краям, ему и вовсе загибаться не с чего. Что же до второго варианта — так вроде и незачем, да и силенок едва ли хватит. Мидландские чародеи, конечно, весьма могущественны, изобретательны и умеют масштабно испортить жизнь — но и они всего лишь люди. Они так же, как и все устают и ошибаются. И умирают, если подобраться к ним достаточно близко, не хуже прочих. Что, впрочем, не отменяет одного простого факта: самому Оронту нынче смерть и вовсе дышит в затылок — вместе с жарой и шныряющими здесь повсюду имперцами. Переждать бы хоть самое пекло… Вот только с каждым часом все меньше шансов добраться до своих и все больше — снова угодить в мидландскую западню. То, что жив до сих пор — и то чудо; второй раз так не повезет — одному и с правой рукой кое-как пристроенной на перевязке. Нет, если есть еще надежда — то там, дальше на юг… Пусть с пылью на зубах, с каждым шагом что дается тяжелей и тяжелей. С морозными — но еще верней кидающими в пот — щупальцами боли, которые тянут и тянут последние силы. Камень и лед, лед и камень — почему-то именно так и не иначе сейчас ощущается собственное тело. Перед глазами уже словно наяву встают то ли сырые подземные коридоры, то ли заснеженные и ветренные вершины Иррейского хребта… Как? Почему? Здесь ведь нет — он точно знает — ни снега, ни влаги, ни тени. Ничего нет, кроме жары и пыли. Но реальность уже в принципе все больше плывет и дробится на осколки: высокое ли южное небо опускается ему на голову, сдавливая виски; земля ли начинает двигаться сама собой, превращая отчаянное движение вперед в комичный бег на месте… Каким образом тропа приводит его на опушку полусгоревшей рощицы, к краю кое-где все еще отмеченного светлыми колосьями поля, Оронт не понимает совершенно. Неожиданно, чуть не впервые за последние пару суток, сумевших выжечь до самого нутра любые остатки чувств, не на шутку от этого пугается — и вдруг вроде бы начинает соображать чуть яснее. Поле жутковато-огромно, и тропа по нему будто бы взбирается вверх — не самая лучшая точка обзора. Но впереди, определенно, зеленеет крона дерева, а где зелень там и… Вода, тень, жизнь. И, возможно, деревня, где повстанца с радостью сдадут империи… Если вообще не квартируют мидландцы собственными персонами. Но, что, у него имеется большой выбор?.. Удивительно, как близость передышки придает новых сил — и даже боль отступает немного дальше. Еще более поразительно — что этих сил хватает, чтобы намотать подле абсолютно одиноко высящегося в конце столь «славного» пути дуба пару кругов. И даже — полазать среди валунов стоящих чуть поодаль почти правильным эллипсом. Воды нет и в помине — как и жилья, насколько хватает взгляда. Наверное, тут можно было бы попытаться выкопать колодец, ну а пока… можешь погрызть коры, брат-бобер! Или постучаться дурной башкой — она, кстати, все равно такое чувство, что вот-вот треснет — о камушек. Короче, перспективы широки и разнообразны — только не так чтоб обещают хоть немного продлить земное существование, увы. «Дуб дубовый!» — с внезапной ясностью звучит в ушах пронзительный и злой девичий голос. Сквозь дурное веселье, которое рвется изнутри то ли хохотом, то ли воем, вдруг пробивается совершенно иное — горькое, но… Она стоит всего в паре шагов. Наверное, вправду он совсем плох, раз не разглядел, как подходит, на открытом-то просторе. В белом до пят платье, высокая — даже очень. Худая, как палка. Со светлыми, разметавшимися (неужели успел подняться ветер?..) волосами с венком пышных и свежих голубых цветов в них. Лица он почему-то упорно не может разглядеть чуть не с минуту, а потом — четко видит гладкий и белый череп… Да, с ним все конкретно весело, чего уж там. Она стоит неподвижно, не говоря ни слова. Настолько испугана?.. Но… Явно не крестьянское платье, такие светлые волосы, появилась будто из ниоткуда. Ах ты ж демонова мать!.. Неужто «повезло» набрести на имперскую чародейку?! — Доброго денечка любезнейшей госпоже, — решается на нахальство Оронт. — Присесть предложить тут негде, но можете пожаловать в тень — а то вдруг голову напечет… Сегодня палит изрядно! — Понял? — резко слетает с ее губ — нежных и девичьих. Да и лицо у нее совсем юное — только какое-то слишком бледное. Но, кто их знает, магов-то. — На собственной шкуре, так сказать, — кривит он усмешку. И по-прежнему не больно понимает, к чему клонит странная дама. — Да поздно, поздно, — каким-то странным эхом откликается ее голос. — Все вы так — сначала смелы, а потом скулить — мол, не знал, не ведал, отпусти! От этого ее… старомодного, что ли, слога, он совсем теряется — становится до странности неловко отвечать и грубостью, и прежней насмешкой. Да и сознание, кажется, уплывает все больше: потому что он видит, как чародейка спокойно стоит в лучах огнедышащего светила, миг — и она уже на коленях, крепко ухватив его лицо ладонями. Они то ли пылающие, то ли ледяные, так и не разобрать. Но одно очевидно: от прикосновения жар с новой силой разливается ото лба к вискам, слабость же превращает тело в кусок безвольной ветоши — о сопротивлении можно сразу забыть. — И смел, и упрям, и глуп, — все так же нараспев продолжает она. — И — все одно, что мертв, а не в моей воле — в сильнейшей… — а потом без предупреждения крепко стискивает его раненую руку. Боль же почему-то пронзает самое сердце — и раздирает его пополам, под бьющий в глаза ослепительно-белый свет. А потом все заканчивается — кажется, вместе со сгорающим в безжалостных лучах миром.

***

Приходит в себя Оронт во вполне знакомой обстановке: крестьянских домов он уже навидался и недавно, не только в детстве. Абсолютная слабость, едва позволяет пошевелить конечностями (все, к счастью, на месте) и не дает иного выбора, кроме как изучать в подробностях скудную здешнюю утварь. А еще — строить планы побега: у кого Оронт может оказаться после такой странной встречи, как у не имперцев?.. Пусть даже весьма неожиданно уложивших его в чистую постель безо всякой охраны. Однако появившаяся на пороге худенькая крестьянка в темном платке спешит развеять сомнения. Нет, мидландцев в селе нет и никогда не заглядывало, минуло несчастье. А вот ваши неподалеку, я покажу куда двигать, как оклемаешься. Никаких благородных дам, что ты!.. Ну, в бреду — что не привидится. Сама тебя нашла, чуть не на заднем дворе — да тебе ой как свезло! Рана зажила уже считай; только слабый совсем был, на жаре. Да сам посмотри — зажило, чисто. Шрам только небольшой. А вещи твои тут все — уже несу, да только не от кого обороняться — в селе едва три дома жилых осталась, тихо, как на кладбище. Тут земля бедная стала. И война… ну, это не мне тебе рассказывать. Голос монотонный, но приятный — словно негромкая песня среди летнего безмятежного поля. Не странно, что он легко убаюкивает — хотя после Оронт не раз ругает себя за такую беспечность, да и едва начинает как-то передвигаться — быстро собирается в дорогу. Всего через пару дней он действительно нагоняет своих и, кроме долгих объяснений с командиром, которому чем-то очень не понравилась несколько урезанная версия приключений подчиненного — Оронту эта история долгое время ровно ничем не аукается. Разве припоминается иногда, что лицо крестьянки в полумраке домишки смотрелось чистым черепом — даже пару раз вздрагивал тогда… Но тут уж действительно: едва разминувшись со смертью — чего не примерещится.