Дорога до солнца

Домой Руперт заходит как можно тише. Наверное, дело во все еще не выветрившимся полудетском желании устроить как-нибудь сюрприз. Хотя объективно сама мысль о том, чтобы застать врасплох самую чуткую хищницу из живущих на земле довольно нелепа, однако… имеет же он право на маленькие слабости, в конце концов. Но сегодня на Руперте никто внезапно не повисает со спины, и даже с люстры не свешивается приветливо оскаленная серая рожица — незабываемое, надо сказать, зрелище, особенно в полутьме. Хорошо, что гости у них с Дархой в основном бывают привычные, а непривычным… Ну, случается чуть-чуть не везет, да. Продвигаясь вперед осторожней и осторожней, во все более ярком предчувствии какой-нибудь заковыристой подлянки, Руперт неторопливо заходит в солнечную просторную гостиную — и замирает, переступив порог. Дарха сидит в одном из пухлых светлых кресел. Не подобрав под себя ноги и почти свернувшись клубком к священному ужасу всех присутствующих светских дам — с прямой спиной, аккуратно сложив руки на коленях. К слову — на ней длинное темное платье, а не излюбленные обыкновенно немногочисленные детали мужского туалета. Подойдя немного ближе, Руперт замирает, почему-то так и не произнося ни слова. Почему-то с подступившим к горлу комом… Когда Дарха все же поворачивает голову к нему, он понимает — почему. Из глядящих на него темно-желтых огромных глаз с вертикальными зрачками текут слезы. Дарха плачет беззвучно и не шевелясь — только чуть подрагивают самые кончики длинных ушей, и Руперту это безмолвная боль рвет душу куда больше, чем любые вопли и рыдания. Которых, видит небо, за последние годы он слышал слишком много. — Дарха, милая… — неловко завет Руперт, но она так и не двигается с места. Тогда он — как с разбегу в ледяную воду, как под ливень заклятий и стрел из надежного убежища — шагает вперед. Вовсе не уверенный, что ему не выцарапают глаза и не свернут шею. Вовсе не уверенный — и это гораздо хуже — что он действительно сумеет чем-то помочь. Он опускается перед Дархой на пол, начинает гладить знакомую до каждой складочки когтистую руку. Не встречает сопротивления, не встречает вообще никакой реакции. Сидит так долго, долго… Потом не выдерживает — и тянется с объятием, устраивает горячее, но сегодня пугающе безвольное тело у себя на коленях. Снова не получает никакого отклика. Никакого, кроме продолжающихся беззвучных слез, глядя на которые, он будто и сам немеет и цепенеет от ужаса. С каждой минутой все сильнее хочет позвать на помощь Вальтера, Оронта, все отряд с Иантом во главе… черта из пекла, Создателя с небес — все равно это не будет страшнее, чем плачущая Дарха! Но вдруг слышит очень тихое, однако вполне ясное: — Ты… Мне сказали, что тебя там… Я поверила. — Демоны Бездны, — сам шипит не хуже альва Руперт. — Ну, маразм, согласен — хотя бы потому что такое надо десять раз проверять. А эти недотырки… Всем виноватым уже мылят шею, учти. Мылит Иант лично, — наставительно поднимает палец он. И замирает в новом приступе ужаса: вместо заинтересованности в том, как именно Иант это делает, и предложений разноплановой помощи, в ответ снова повисает гнетущая тишина. А Дарха безмолвно приживается к Руперту щекой, утыкаясь по-кошачьи узкими ноздрями в жесткую ткань мундира. Ткань намокает очень быстро. Уже спускаются сумерки, когда Дарха изящным движением поднимает голову и говорит: — Знай — альвы никого не любят. Любовь — человеческая игрушка, слабость низших… Я теперь сама назову себя низшей. И слабой. «Когда альв заплачет», — так говорят на севере о вещах, столь же возможных, как солнце, встающее в полночь. Хоть где-то — да Руперт Шеффер сумел добиться невозможного. Вот только гордости за это он не ощущает точно.