Дорога до солнца

Голод — второе имя любого из подземного народа. Говорят, альвки даже младенцев не кормят досыта, чтобы с самых первых часов чувствовали жадность и жажду. Этого Дарха не может знать наверняка. Зато хорошо помнит: сделавшись чуть старше, она дралась с другими юными отпрысками Дома за всякий кусок послаще. Дралась остервенело и не то что хуже всех — и все-таки никогда не наедалась досыта. Но осознавала, что пожаловаться на это старшим — значило получить не добавку к своей порции, а только неизбежное и непременно изощренное наказание. Старшие альвы считают такую кару для младших своим долгом — но не упускают найти тут случая и для развлечения — благо, фантазия их не знает предела. Дарха, впрочем, разучивает этот урок достаточно скоро и прочно, чтобы дожить (среди едва ли четверти своих сверстников) до взрослых лет. Правда, не настолько преуспеть, чтобы голод ушел для нее в прошлое — каменные подземные коридоры и выжженные магией пустоши ее мира дают подобную привилегию очень немногим. Зато к вечному стремлению заглотить побольше свежего мяса и найти для сна местечко потеплее добавляются желания более сложные. Отныне Дарха — как и всякий альв — жаждет обладать не только едой и ночлегом. Драгоценности, самые красивые рабы, самое лучшее оружие — все это притягивает ее горящий взгляд. Заставляет ум изощряться в поисках способа заполучить занятные — и дающие обладателю повод с презрением глядеть на прочих менее удачливых сородичей — безделушки. Вот только главным вожделением очень скоро становится одно — власть. Лишь она — непререкаемая и безграничная — подарит Дархе все, чего та ни пожелает, не заставляя всякий раз надрывать жилы. Она одна принесет не мимолетное, а надежное удовлетворение — так думает Дарха тогда. Увы, она оказывается слишком глупа и слаба — а потому именно жажда власти приводит ее к союзу с предателем — и плену у паршивых, но оказавшихся кое в чем очень ловкими, людишек. А там и лишний кусок мяса снова оказывается для нее пределом мечтаний… Круг замыкается — вместе с язвящим ее кожу тесным ошейником.

***

Дарха рычит — но очень скоро ее рык сбивается на негромкий скулеж. Не столько даже от боли, сколько от обиды — что есть, то есть. Не перед самой собой теперь отрицать!.. Да и какая разница — здесь все равно уже никто не услышит, а дальше Дарху не ждет ничего, кроме «ласковых» объятий Сжигающей Сердца в Бездне. И вряд ли она сможет быть сильной там — раз уж даже на земле умирает столь глупо. Любое лишнее движение шевелит засевшую в боку деревяшку — и отзывается мукой слишком сильной, чтобы продолжать. И все-таки, может быть, Дарха попыталась бы… Если бы не груда сырых и старых, но оттого — еще более тяжелых кольев, надежно придавивших ее ко дну ямы. Дарха рада была бы провалиться в забытье — пусть даже после него ждет один лишь истинный ужас по ту сторону жизни. Но стылая влага земли никак не дает забыться — наверное, даже кто-нибудь из людишек отмучился бы тут не скоро… Альвы же — гораздо крепче, да вот нынче это не означает для Дархи ничего доброго. Правда, в какой-то момент сознание ее, похоже, все-таки оставляет. Потому что приводят в себя — и чуть не подкидывают на месте, заставляя вновь шипеть от боли — Дарху знакомые голоса откуда-то неподалеку. Больше того — эти демоновы идиоты, которые должны быть отсюда уже в многих часах на юг, зовут ее! Орут, проклятые недоумки, чуть не на пол-леса, рискуя собрать тут имперцев со всей округи. «Дарха, Да-арха! Ты зде-есь?!» — тоже, нашли ценность!.. Но она не откликается, нет. Может, они и оказались бесполезными бездарями — но она все равно предпочтет остаться в их памяти сильной, непобедимой воительницей, а не нынешним вяленым мышонком на прутике. Пусть считают, что она просто предпочла двигаться дальше в одиночестве, не отягощая себя бестолковым и слабым балластом… А не попалась в простейшую старую ловушку смертных, как недоразвитая дура, которую стоило удавить в колыбели! Она молчит, молчит… Да хоть бы они уже убрались поскорее, стало бы и то легче! Однако Дарха недооценивает их упрямство. Почти над головой она слышит азартное: — Что-то есть, сюда! — и шорох съезжающего по земле и недогнившим листьям тяжелого тела, которому вслед летит раскатистое: — Ру-уппи, аккуратней, ты!.. Дарха не хочет — и все равно выворачивает шею, насколько может. Наблюдает, как рыскает взглядом в полутьме смертный, с которым она делила бой и ложе. Их глаза встречаются через полминуты — места тут не то чтоб так уж много. И Дархе удается даже сказать ровно и не слишком хрипло: — Пришел… Хорошо, тогда — добей. Вместо этого перед ней неуклюже опускаются на колени. Всхлип, рвущейся с губ Руперта, ее вроде и не удивляет — но почему нутро от этого пронзает болью куда худшей, чем от чертовой деревяшки?.. Сверху снова сползают, чуть с меньшим шумом. — Здесь? — Оронт не больно-то многословен. — Она говорит… добить. — Я бы тоже в такой позе разное болтал!.. Давай-ка лучше глянем, как поосторожней тут развернуться — и к делу. — Мне к вам? — звонко звучит сверху. У Дархи не остается сил удивляться, что святоша тоже тут. — Нет! — очень дружным хором раздается в ответ, а Оронт еще и не стесняется пояснить: — С твоей удачей нам точно придется тут двоих отгребать! Сиди на месте и молись — оно продуктивнее!.. Дарха ненавидит, ненавидит — и их, и еще больше себя — они слабы по своей природе, но у нее-то нет подобного оправдания!.. И все равно, сквозь изнеможение и боль, изо всех сил вслушивается в их нелепую перебранку — с иной жадностью и жаждой, ничуть не знакомой ей прежде. Сильнейшей? Страшнейшей? Она узнает, если проживет достаточно долго. И… она хотела бы узнать.