Дорога до солнца

Карий цвет вроде бы сам по себе — теплый. Но глаза Фриды Кастель кажутся ночными зимними пропастями. Гостеприимная хозяйка смотрится в своей величественной гостиной миниатюрной статуэткой, и пушистая меховая накидка, обвивающая ее плечи поверх невесомых кружев, только усиливает сходства с обернутой в вату хрупкой фарфоровой безделицей. Но все-таки Руперту ужасно неуютно рядом с ней… Гораздо, гораздо сильнее, чем в ночном лесу или подворотнях жутких трущоб, по которым еще совсем недавно приходилось плутать, всякий день и час, ожидая неизбежной погони — и смерти. Особенно тяжело становится, когда они остаются наедине. Пусть даже Фрида и глядит-то на него лишь украдкой, спокойно разливая густо-фиолетовый ликер по длинным вычурным бокалам, похожим на цветы дурмана. — Выпейте со мной, господин Шеффер, — говорит хозяйка, ловко подвигая один из полных почти до краев сосудов по золотистой скатерти тяжелого атласа. — Знаете, как это называется?.. «Бархат Тирры». Мне специально привозят из Рианцы. Руперту претенциозное пойло с виду больше напоминает отравленные чернила. Однако он улыбается и послушно пьет — все проще, нежели подбирать слова. Почти задыхается от вкуса смородины и чего-то очень сладкого, но еще более — терпкого. Подобное прекрасно сочетается с обликом и манерами самой Фриды — и, как ни странно, это немного примиряет с необходимостью цедить приторное угощение. — Завтра к вечеру мы будем уже под Боэнной, — выдержав значительную паузу без предисловий начинает она. — Я часто путешествую порталами — обычно говорю, что полезно для цвета лица… И в размере свиты себя стеснять не привыкла. Вы все легко в ней затеряетесь. Какое счастье, что пока холодно — ненавижу здешнюю весну, мерзну хуже, чем на День Восхождения, но плащи с капюшонами на вас окажутся кстати. Не то, что я не доверяю своим магам, вот только… альв — это все же слишком! — чуть грозит она собеседнику пальчиком — будто бы речь идет о карнавальной шалости. Не деле, за которое они все могут без суда угодить на виселицу — новые законы Вельфа отличаются милосердием еще меньше, чем здравым смыслом. Руперта такая манера раздражает — и еще больше он злится на себя за это раздражение, однако поделать с собой ничего не может. Ему бы восхититься неожиданным мужеством хрупкой аристократки, ее бескорыстием… Однако вместо этого он не может отделаться от мысли: помогает она им просто пресытившись обычными развлечениями и придумав для себя новую пикантную игру. «Да хоть бы и так!.. Какая разница — если эта прихоть спасет наши шкуры», — пытается убедить себя он. Но, видимо, на лице при этом отражается что-то странное. Потому что Фрида смотрит на него особенно пристально и бесцеремонно замечает: — Вижу, вам неуютно в моем доме, господин Шеффер. Напрасно, можете не стесняться. Мы ведь с вами люди одного сорта, и должны поладить. — Одного… сорта? — Предатели, — она наклоняется вперед, а столик между ними вовсе невелик, и Руперта тут же овевает теплом и ароматом гардении. — Или те, кто смотрит дальше прочих — это как сказать. — Никогда не замечал за собой такого умения, — упрямо наклоняет голову тот. — Скорее, я просто пытаюсь… исправить хоть часть ошибок. А то их пришлось на мою долю многовато. — Прелестно, просто прелестно, — Фрида придвигается еще ближе. Складывается ощущение, что его сейчас легонько щелкнут по носу, как привлекшего дамское внимание послушного пса. Образ слишком уж живо встает перед глазами — и может быть именно поэтому Руперт резко выпрямляется, отодвигая бокал. К счастью — достаточно ополовиненый, чтобы не забрызгать скатерть. — Пожалуй, с меня хватит, — как можно нейтральней говорит он. — Прошу извинить, но дорога была слишком дальней… Прислуга покажет мне отведенную комнату? Фрида смотрит в упор: — Если бы вы проявили немного терпения, — мурлыкает она, даже не пытаясь скрыть что-либо в интонации, — это могла бы сделать лично я. — Увы, не самое сильное мое качество, — встав, он отвешивает легкий поклон. Идет к выходу, стараясь не слишком спешить — но не оборачиваясь. Ждет, как стрелы в спину — и дожидается, уже взявшись за дверную ручку: — Только учтите, — возвышается хорошо поставленный голос хозяйки, — что мерить нас в итоге все равно станут одной меркой! Руперт оборачивается, кланяется еще раз — но не говорит ничего. В конце концов, остроумие — тоже не то что его сильная сторона. И, тем более, с дамами. Его дама шуток в свою сторону не понимает вовсе — может и шею свернуть. А ее собственные шутки обычно заканчиваются некоторым количеством не особенно стандартно выглядящих трупов. Не дворянское воспитание, что и говорить! Но когда в темноте постель рядом с ним прогибается от веса альвки (прокралась внутрь Дарха, как обычно, совершенно бесшумно), Руперт сгребает ее в объятия даже быстрее, чем та привычно взберется сверху. Утыкается носом в уголок горячей шеи, вдыхает знакомый запах… От Дархи пахнет совсем не цветами, скорее — мускусом. И будто бы еще всегда — слегка мхом и лесной сыростью. Руперт жадно запускает пальцы в жесткие, как щетка, пряди. Чуть отстраняется лишь когда Дарха быстрым (и очень щекотным) движением длинного шершавого языка касается его приоткрытых губ. — Тьх-ху!.. От тебя нес-сет ваш-ш-шей отравой! — Ну извини, всего-то бокал. Нецелый, — сварливо отзывается он. — Зато я хоть «горную лилию» не нюхаю, в отличие от некоторых!.. — Зато мес-ст-сной владычет-с-сей — почти нет, — невозмутимо продолжает Дарха. — Только ее притираниями, но не ее… влаг-х-хой. Почему, м?.. — О, Создатель… Ты жалеешь, что я тебе не изменил? — Предал? С ч-ш-ш-его, глупый?.. Где тут из-с-с-мена, м-м? — А что это? — Я не против поделить-с-ся с полез-с-ной союзниц-сей… Такой крас-сивый низ-с-ший вроде тебя — ц-с-енный дар! — Ну спасибо! Только вот я — против. Категорически, чтоб его!.. Давай спать, а? — Только не с-сразу, да-а… — язык Дархи начинает очень прытко спускаться ниже. Против этого возражений у Руперта точно не находится.