Дорога до солнца

Уже завтра. Последний, сложный и страшный, даже в сравнении с тем, что уже пройдено, бросок — и они окажутся на лерийской земле. Может особенно страшный из-за того, что осталось так немного. Будет так обидно, если… Но, хватит! Если чему Вальтер и успел за последнее время научиться у своих спутников, так тому, что впустую растравлять себе раны перед неизбежным — наивысшая глупость. Поэтому он отправляется поглядеть, не нужна ли где его помощь, а заодно и осмотреться. Место все-таки любопытное. Да и необычное для него, уроженца имперского северо-запада — южных усадеб он никогда прежде живьем не видел. Дом и постройки, конечно, заброшенные. В полосе, где попеременно вздымают пыль сапоги то одной, то другой армии никто не живет постоянно уже со времен предыдущего восстания. Но постройки выглядят крепкими и не изуродованными или изгаженными нарочно — поэтому с предложением остановиться на ночь здесь, а не в чистом поле, все соглашаются охотно. И, после первого осторожного осмотра снаружи, заходят в рассохшиеся, едва висящие на петлях двери. Только Вальтер несколько застенчиво (и, традиционно, задумчиво) мешкает на пороге, потому и остается на какое-то время в одиночестве. Нерешительно проходится по все еще крепким доскам пола в коридоре, заглядывает в кухню с большой печью-плитой и даже уцелевшими над ней шкафчиками в облупившейся краске. Принимается рассматривать усыпавшие подоконник осколки сине-белого глазурованного горшка, находит один с почти целым изображением пышнохвостого павлина, и… вздрагивает, когда на плечо ложится тяжелая ладонь. Оронт, конечно, не альв, но незаметно подобраться к Вальтеру через изрядно засыпанное мусором помещение у него как-то получилось. — Скучаешь? — спрашивает он. — Пойдем, поможешь мне ужин во дворе приготовить. А то еще, не дай Создатель, наткнешься на нашу уединившуюся парочку. — Можно подумать, я ребенок или монах, — фыркает Вальтер. — Нет, но Дарха слишком лихо отрывает бошки. А твоя больно светлая для столь незавидной доли, — Оронт, ничуть не стесняясь, ерошит его отросшие белобрысые пряди, игнорируя возмущенные взгляды… Вот в последнем они, кстати, с альвкой тоже бы могли посоревноваться. Глядя на уходящий в сумеречное небо дым, Вальтер недоверчиво хмурится, но Оронт его утешает: — Уже почти стемнело, да и я знаю импер… здешних мидландских вояк — они не полезут на ночь глядя проверять, какой бродяга тут шарится. Даже если каким чудом и заметят. Вот когда мы двинемся дальше… — Думаешь, сладится? — взволнованно — и, в общем, довольно бессмысленно — вырывается у Вальтера. Оронт, разумеется, не может знать больше него, но… — Поживем — увидим, — пожимает плечами тот. — Но сюда-то мы добрались!

***

Когда-то это явно была не самая бедная гостиная, и сухой южный климат даже отчасти все еще щадит остатки прежней обстановки. Тканые обои в узкую зеленую полоску; платяной шкаф с резным навершием и бархатный, в паре мест явно служивший зимним убежищем местным мышам, диван — мебель слишком массивная, чтобы вывозить ее второпях, и каким-то образом избежавшая топоров тех, кто заглядывал сюда уже после законных хозяев. Диван приходится особенно кстати, хотя Руперт поначалу косится на него с долей брезгливости — но Дарха таких сомнений не ведает, да и возражений не приемлет. Теперь, правда, она сидит уже на подоконнике, болтая ногой в остронсом сапожке — тонкий силуэт на фоне быстро сгущающейся тьмы. Руперт, устав возлежать на мышином обиталище, выходит в очередной — их тут три или четыре — крошечный внутренний дворик. Задумчиво разглядывает пыльный крупнолистный плющ, густо увивший стену; некое лежащие создание (наверняка, льва) с отбитой головой, которое прежде, должно быть, служило фонтаном в давно пересохшей чаше маленького пруда… Подходит к Дархе и обнимает ее за костлявые плечи, чего та обычно не любит. Но сейчас — то ли разморенная недавними ласками, то ли все же проникшаяся настроением последнего привала — не противится, спокойно прислоняясь к нему спиной. — Я говорил тебе, что у моих родителей была вилла под Теассой? — вдруг говорит он. Пусть и понимая, что для альвки это название точно ничего не значит. — На побережье залива. Еще до предыдущего восстания. Потом отец ее продал — думаю, совсем за бесценок. Руперт замолкает, думая, что городит какую-то чушь — ты еще поплачься, что «ах, как хорошо было в этих краях раньше, мир и покой…», имперский ты недобиток!.. Но альвка, по-прежнему чуждая подобных нюансов, охотно откликается: — Похож-ш-а на эту? — Нет, и близко нет. Все-таки — это явно не дворянский дом, да и на западе строят иначе. В более эллианском духе, что ли. — Люди с-смеш-шные… С-столько добра — на поверхно-с-сти земли, без-с крепостных стен, так легко мож-ш-ет дос-статься врагу! — На это обычно никто не рассчитывает… Да, может, больше и не придется — если у Адриана с Терисом все получится. — Войны будут вс-сегда! Не люблю дома, люблю алмаз-с-сы — ц-с-сенные, мелкие, да. Легко с-спрятать, легко унес-сти. — Договорились — если меня по ту сторону не засадят немедленно в подземелье, куплю тебе колье… Только придется тогда тебя и в платье с корсетом обрядить, а? — Руперт не удерживается и все-таки хватает двумя пальцами бархатистое горячее ухо. Дарха шипит и скалится — а потом прыгает на него, с силой прижимая к стене. Все-таки из-за ее миниатюрных размеров Руперт регулярно забывает, что силы у нее — ну совсем не то, что у человеческой женщины. А поцелуи с альвом — и вовсе каждый раз на редкость пикантное, но на редкость своеобразное развлечение. Ночью, когда все расположились у притухших костерных углей во дворике побольше, их случайное пристанище чуть оживает: шелестом ветерка в полузасохшей растительности, стуком уцелевшей ставни… Будто бы даже еле слышным скрипом половиц. Но Руперт знает, что это всего лишь иллюзия, нередкая в подобных местах. Да и дежурство сейчас не его, а на Оронта в этом плане можно более чем положиться. Вот логичное объяснения удивительно острой, чуть не до выступивших слез, печали, которая охватывает его перед тем, как он проваливается в сон, найти получается не слишком… А назавтра для подобных размышлений попросту не остается времени.