Бочка яда и ложка но-шпы

Я возвращаюсь в квартиру уже к вечеру. Мы долго разговаривали с новыми знакомыми, которые вроде как не против стать союзниками Чумного Доктора, потом я развезла всех по домам, а с Лерой осталась по ее просьбе, чтобы попить чаю и обсудить прошедшие события вдвоем. Как раз с ее телефона вызвала Шуру, который очень негодовал, узнав, что его услугами пренебрегали половину дня. Через два часа он встретил меня у дома Леры, и с ним я уже отправилась дальше по делам. Заодно купила новый мобильник. Сцапать Полину, чтобы отдать ей амулет Тири, не удалось, сестра еще два дня будет в Москве в командировке. Так что у меня есть еще немного времени, чтобы придумать правдоподобную причину для ношения красной нитки. Если буду объяснять честно, она меня сдаст в дурдом. Когда я закрываю за собой дверь и оборачиваюсь, то чуть богу душу не отдаю, столкнувшись взглядами с Разумовским. Честное слово, пару секунд назад его тут не было. Сталкер чертов. — Привет, — машу рукой, разуваясь. — Извини, задержалась. Зато много всего успела. Впрочем, ты наверняка в курсе. — Человек со шрамами — бывший подопытный Рубинштейна, — мрачно заявляет Разумовский. — Да я как бы догадалась. Бываю иногда сообразительной. Я голодная, ты ужинать будешь? — Он может быть опасен, — упрямо продолжает Сережа. — А ты, блин, овечка невинная, — вяло огрызаюсь, закатив глаза, и прохожу мимо. — В Кризалиса я хотя бы влюбляться не планирую, уже не так опасно. Так что с ужином? — Давай, — бурчит Разумовский, следуя за мной. — Олег вернется послезавтра, разберется со шлемом. — Ясно. Не знаю, что еще сказать. Нам бы разобраться нормально, все обсудить, вот только я совсем не хочу сейчас это делать. Сережа, видимо, это нежелание чувствует, поэтому молча помогает с ужином, слушая, как я рассказываю про выставку, к которой начала подготовку, иногда задает вопросы. Вроде бы обычная беседа, ничего странного, но в воздухе ярко чувствуется повисшее между нами напряжение. Мы ложимся спать, так и не поговорив о том, что действительно важно. Но ложимся вместе. Удивительно, но Разумовский в серверную зависать не идет, а в кровати соблюдает дистанцию. Я, не придумав, как себя вести, просто закрываю глаза и поворачиваюсь в к нему спиной. Усталость и недосып прошлой ночи берут свое, сон настигает меня очень быстро. Прерывается, кажется, тоже почти мгновенно, и часы на тумбочке это подтверждают. Не мгновенно, но прошло не так уж много времени. Сплю я довольно чутко, поэтому такое активное шевеление рядом не могло остаться незамеченным. Поворачиваюсь и тут же сажусь. Догадаться о том, что Разумовскому снится что-то плохое, не составляет труда. Он дергается, морщится, сжимает одеяло так, что костяшки белеют. Вскакивает сразу же, как только я трясу его за плечо, тяжело дышит. — Сереж, — зову, прижавшись к его плечу. — Ты как? — Нормально, — хрипло отвечает он и, кашлянув, повторяет: — Нормально. — Хочешь рассказать? — осторожно уточняю, пытаясь разглядеть его профиль в темноте ночи. Что-то настолько сильное его не так часто посещает. Обычно он быстро просыпается, я даже не всегда замечаю это. Внимание тоже стараюсь не акцентировать, понимая, что ему оно и не нужно. У его призраков прошлого слишком острые зубы, поранить легко могут обоих. Разумовский едва заметно качает головой и поворачивается ко мне. Пару мгновений смотрит, но в темноте не могу различить взгляда. А когда он целует меня, становится уже все равно. Я обнимаю его за шею, отвечаю, безошибочно считывая безмолвную мольбу. Сейчас не до разговоров и объяснений, все это будет потом, либо не будет вовсе. Я отрываюсь от него лишь для того, чтобы лечь обратно на подушки и потянуть Сережу следом. Он вновь приникает к моим губам, целует жадно, почти отчаянно, вжимается в меня между раздвинутых ног, пользуясь приглашением. Я зарываюсь пальцами в и без того растрепанные рыжие волосы, задыхаюсь от того, как его руки скользят по телу, задирают черный топ. Движения рваные, поспешные, и точно такими же я сама расстегиваю пуговицы на его чертовой пижаме. Не мог чего-нибудь попроще нацепить? В итоге просто стаскиваю верх через голову, не желая долбаться и дальше. Успеваю на секунду прикоснуться ладонью к крестообразному шраму, как Разумовский убирает мою руку, сцепляет оба запястья над головой и удерживает одной своей. Я не сопротивляюсь, некоторое время лежу спокойно, пока он целует меня уже иначе, гораздо нежнее. Мне не нравится ограничение свободы, я никому не доверяла настолько, чтобы позволить это. Не нравилось. Сережа знает об этом и шепотом спрашивает: — Нет? — С тобой — да, — честно отвечаю, не встретив от собственного тела ни малейшего сопротивления. Совсем наоборот. Я не вижу, но кожей чувствую, как он улыбается. Это почти как вслепую, лишь силуэт. — Попробуем позже, — тихо предлагает Разумовский. Он отпускает руки, спускается ниже, покрывая поцелуями мою шею и плечи. Это все еще порывисто и резко, непохоже на него, и я опомниться не успеваю, как остаюсь вообще без одежды. Сейчас между нами общий настрой. Забыться, уйти с головой в друг друга, оставить последние дни позади. Хочется настолько, что готова умолять его начать сразу, но Сережа не слушается, несмотря на поспешность, все равно растягивает прелюдию. После же все происходит так же поспешно, как начиналось. Он двигается быстро, жестко, впрочем, именно так, как я прошу, желая поскорее забыться, уйти от тревог и недопонимания, растворившись в этой близости, сумасшедшей и порочной. Я пропускаю момент, когда мои руки вновь оказываются за головой, жадно тянусь за поцелуем и чуть слышно шепчу, как сильно люблю его. Настолько сильно, что не смогу уйти, даже если захочу. И будто в доказательство, после этой мысли тело жгучей волной окатывает разрядка, на несколько мгновений растворяя вообще все. Я обнимаю вжавшегося в меня Разумовского, ладони скользят по взмокшей, тяжело вздымающейся спине, и тогда слова срываются с пересохших губ: — Я не смогу уйти от тебя, — выдыхаю, закрыв глаза. — Я никогда не смогу от тебя уйти. Разумовский отстраняется, смотрит на меня. Чувствую его взгляд даже в темноте. Слова оседают камнем внутри, но он рассыпается в песок и разносится по кровотоку, когда Сережа касается моих губ своими. Это как последняя стадия принятия. Между нами никогда не шла речь о чем-то здоровом, мы оба достаточно больны друг для друга. И все же. Я люблю его настолько сильно, что все остальное отходит на второй план, я прекрасно знаю, кто он и на что способен. Может быть, когда-нибудь и сама окажусь его жертвой. Но даже это не заставит меня бежать прочь. — Я люблю тебя, — шепчет Разумовский мне в губы. — Прости. Я слишком испугался, что ты пострадаешь, не думал, что несу. Прости, любовь моя. — Забудь, — прошу, обнимая его крепче. — Я же тоже далеко не всегда действую обдуманно. В противном случае я бы тут с тобой не лежала. — Это твой самый обдуманный шаг из всех, — заявляет Сережа, но в голосе все еще не хватает того вечного наигранного пафоса. — Я не отпущу тебя. — Хорошо, — чуть слышно отвечаю перед тем, как поцеловать его. *** Утро бьет по мне кувалдой. Или так, по крайней мере, кажется, потому что начинается оно со звонка Славика, который радостно перечисляет, что мы будем делать и куда пойдем в ближайшие дни. На мое предложение, куда надо пойти ему, почему-то отказывается и обзывается. Потом еще и трубку вешает, напоследок пообещав отправить на Невский, если опоздаю. Застонав, сую телефон под подушку. Если кто-то хотел наказать меня за прошлые и все будущие грехи, то подобрал отличного демонюгу. Рука с моей талии осторожно сползает. Поворачиваясь, я уже знаю, что увижу не того Разумовского. Плотные шторы все еще задернуты, поэтому в комнате царит полумрак, именно такой, о каком я думала, когда выбирала их. Олегу такие же повесила. Невозможно жить с обычными, когда ночь для вас — это просто лишние часы пострадать различной фигней. Город белых ночей, в конце концов, тоже берет свое. — Привет, — улыбаюсь и, протянув руку, глажу откровенно красную щеку. — Тебя давно не было. Сережа лишь неловко плечами пожимает. Спасает его котенок, который ночью каким-то образом забрался на кровать и устроился на его подушке. Сейчас это чудо в перьях с нее сползло и ткнулось мордочкой ему прямо в лицо. Тот, забавно сморщившись, чуть отстраняет животину и аккуратно гладит по маленькой пушистой голове. — Хозяева для Афродиты не нашлись? — негромко спрашивает Сережа. — Нет, я… Погоди, что? Для кого? Его взгляд поднимается к моим глазам лишь на секунду, а потом возвращается к котенку. — Ему показалось, что это имя ей подходит, — еще тише бормочет он, понимая, что проболтался. А, то есть Разумовский уже успел ее назвать, пока отыгрывал комедию передо мной? Интересно, а ветпаспорт уже завел? Я пока не делала этого, ждала, когда на гения снизойдет озарение, и он закончит ломать комедию. Афродита, блин. Пока это максимум Фрося. — Все нормально? — взволнованно спрашивает Сережа, и я спешу убрать откровенно зловещую ухмылку с лица, которая сама собой расползлась при мысли о том, как коротнет Разумовского, если я буду сокращать так. — Ага. У меня, кстати, кое-что есть для тебя. Я вскакиваю с кровати и спешу к шкафу, чтобы забрать большой бумажный пакет с разноцветным логотипом. Разумовскому было строго-настрого запрещено совать туда нос, но он сунул, я уверена. Надеюсь только, что в произошло достаточно всего, чтобы этот момент в его памяти затерялся среди остальных. Я возвращаюсь на кровать и сую пакет в руке явно обескураженного Сережи, который успел сесть. Котенок как раз нападает на его ногу, спрятанную под одеялом. — Это подарок, — сообщаю, улыбнувшись. — На день рождения. Я бы раньше вручила, но ты не появлялся. Ну, либо мы не пересекались. Не важно. Это тебе. Все согласовано, если что, не переживай. Ну, факт подарка точно согласован. Содержание… Посмотрим. Он поднимает на меня неуверенный взгляд поверх пакета, почти сразу опускает обратно. У Разумовского руки порой пробивает нервный тремор, но никогда его пальцы не дрожат так сильно, как у второй половины. Он открывает пакет, некоторое время сосредоточенно рассматривает содержимое. Так сразу сложно понять, что там, знаю. В конце концов, Сережа ставит его на одеяло и вытаскивает оттуда первую вещь, пока я удерживаю котенка от того попыток сунуть всюду свой нос. Это у нее точно общее с хозяином. Теперь уже точно хозяином, надо полагать. Афродита. Серьезно, а? Нет, я не спорю, что она наверняка еще отъестся и вырастет в красивущую кошку, но надо ж так заморочиться. — Это?.. — удивленно начинает Сережа, но замолкает, окончательно развернув сложенное леопардовое нечто. — Я заметила, что ты почти всегда мерзнешь, — поясняю, опуская котенка на пол. — Поэтому вот. Кигуруми называется. Там еще тапочки пушистые, если еще не заметил. Все сочетается. Ну и еще по мелочи всякое. Например, новые краски, кое-какие принадлежности для живописи, а еще набор конфет в форме животных. Я не знаю, чем руководствовалась, покупая их, да и кигуруми тоже, но мне показалось, что ему это все точно понравится. Интуиция. И Олег, который рассказывал, что в детстве Разумовский тащился с похожих конфет. Я припасла еще коробку на тот случай, если ему тоже захочется. — Хочешь надеть сейчас? — уточняю, перехватывая Афродиту, которая как раз нацелилась на леопардовое ухо. Имя режет даже в мыслях. Нет бы Кнопка какая-нибудь. — Я… Сережа не договаривает, кивает. Однако не двигается, только продолжает рассматривать подарки нечитаемым взглядом. Надо было все-таки открыть штору, развеять полумрак. Я в очередной раз опускаю котенка на пол и подсаживаюсь ближе, осторожно обнимаю Сережу, уточнив сначала, можно ли. Он, выдохнув, жмется ко мне крепче, и все равно это как-то… Непривычно мягко. Все еще немного странно, потому что я отлично знаю, на что способны эти руки. — Спасибо, — чуть слышно произносит он мне в шею. — Я приготовила для тебя место в студии, куда ты сможешь сложить вещи. Ну, знаешь, чтобы кое-кто не ворчал лишний раз. Там полно полок, мне столько не нужно. Пойдем покажу. Мы встаем с кровати, и я, взяв за руку, веду его в студию, демонстрирую шкаф, который отдаю ему. Туда мы сначала перекладываем новые краски и принадлежности, а потом и то, что осталось из старых. На нижнюю полку Сережа осторожно кладет пакет с кигуруми и пушистыми тапочками. Мы как раз заговорили про завтрак, и он вызвался мне помочь, так что оставляет все здесь, дабы не запачкать. Дел у меня сегодня навалом, так что я не пытаюсь спорить. Но расписание все равно корректирую, чтобы провести вместе немного больше времени. Славик, конечно, обещает мне откорректировать эпитафию, но что уж тут поделать. О прошедших событиях я стараюсь не говорить, забалтываю Сережу рутинными беседами и рассказами о том, как собираюсь готовиться к выставке. Потом аккуратно уточняю, действительно ли Разумовский собирается оставить Афродиту себе. Сережа объясняет, что котенок очень напоминает Марго, и мой гений думает, что это судьба. Признаться, видимо, религия не позволяет. Я киваю и перевожу тему, попутно снимаю объявление с сайта. Сейчас мне не очень хочется обсуждать ссору фактически за спиной Разумовского. Мы вроде как решили все. Вроде как. По крайне мере, я думаю, что это можно так назвать. Я и с ним не завожу разговор об этом, когда после душа застаю в серверной именно его. Лишь мысленно ставлю точку, оказываясь в его объятиях, и делюсь планами на сегодня. Шура им, кстати, не очень рад, потому что предусматривают они беготню по городу. Пусть скажет спасибо, что на машине, а не пешком. Ну, ладно, один раз пешком все-таки. Но там пройти и вернуться назад было быстрее, чем объезжать! И даже делаю потом перерыв на обед, даже не за рулем, а полноценно в кофейне. Там Шура, задумчиво нарезая кесадилью, и спрашивает: — Ну что, лещей выдали? — Чего? — уточняю, опуская кружку с матча-латте обратно на блюдце. — Депутат, говорю, лещей выдал? Я вчера не стал уже спрашивать, ты мрачнее тучи была. Да? Я думала, что нормально притворилась. — Немного выдал. — За дело, признай. — Да кто ж спорит. В свою защиту: он знал, с кем связался, знаки были. Слушай… Я поговорить хотела. — Служебные романы не интересуют, — ухмыляется Шура. — Ты не в моем вкусе, если что, — доверительно сообщаю я. — Речь о другом совсем. Ты же тоже наемник, знаешь много всякого по части самообороны. — Тоже? И много у твоего депутата наемников? Вот ведь черт. Я пожимаю плечами. — Прилично, но ты единственный, с кем я согласна работать. Шура прижимает ладонь к груди, усмехнувшись. — Какая честь. К слову, Ась, я не самооборону знаю. Я знаю, как надрать человеку зад в два приема. — Отлично! — жизнерадостно восклицаю, заработав от него крайне многозначительный взгляд, говорящий о моих умственных и не очень способностях. — Извини. Так вот, ты мог бы и меня немного поучить? Ну, зад надирать. Или хотя бы сделать так, чтобы мне не надрали. Со мной уже занимается один, но он часто занят, и докучать ему не хочется. — Сомнительная затея, — протягивает Шура, хмыкнув. — Я чуть-чуть дзюдо знаю. Меня брат учил. Ну давай, если не получится в итоге, то и ладно. — За отдельную плату. — Допустим, — медленно киваю, припоминая, сколько у меня там на счете финансов. Еще ж за Лешину учебу платить. — Да я шучу, — качает головой наемник. — Чего-то ты совсем потерянная, депутат, видимо, сильно орал. Попробуем давай, я скажу Игроку, чтобы подобрал нам место. Ну что, куда там дальше? Дальше нам надо вернуться в мою квартиру, одеться приличнее, а потом катить в сторону одного ДК в пригороде, где проходит благотворительный вечер местного, кстати, депутата. Ладно, это я его ДК называю, там давно уже все перестроили и превратили в образец евроремонта, разбавленного золотыми вензелями. Не помню, как здание сейчас называют. Для вечера я наряжаю Шуру в классический черный костюм без галстука и разрешаю оставить кеды, а не тащиться в туфлях, сама же выбираю темно-фиолетовое платье, приталенное, до колена, добавляю колье и серьги. Само собой, подарки Разумовского. Все максимально прилично и вылизано, это не то место, где надо проявлять творческую натуру и заявляться в берцах. Последнее от Славика. Один раз всего было-то, чего злопамятный такой? Депутат, для которого я самолично проводила благотворительные занятия в детских домах (да класть я на него хотела, инициатива понравилась), крайне рад меня видеть и сегодня. Называет, правда, Аллочкой. Приходится поправлять, мило хлопая нарощенными ресницами и хихикая. Владимир Сергеевич тоже смеется, похлопывая меня по спине. Я встречаюсь взглядом с Шурой, который с мрачным видом следит за этим всем. Качаю головой. Я бы с радостью права покачала, но есть моменты, когда надо про них забыть. — Твоя сестра уже здесь, кстати, — вдруг говорит депутат, оглядываясь. — Пошла в ту сторону. — Моя… сестра? — уточняю, на миг позволив маске треснуть. Она же в Москве, разве нет? Я дую губы и вздыхаю. — Надо же, раньше меня успела к вам приехать. Пойду найду ее, скажу, что домой поедем вместе. — Вернись потом ко мне, Асенька, — кивает Владимир Сергеевич. — С тобой общаться — одно удовольствие. — Конечно, — улыбаюсь, стрельнув глазами. — Я сюда только ради вас приехала. Прошу меня извинить. Подцепив под локоть Шуру, направляюсь в сторону, куда показывал депутат. Оглянувшись, наемник заявляет: — Ну и мерзость. Чего ты с ним сюсюкаешься? — У него есть деньги и влияние. Тренды задает молодежь, но по-настоящему обеспеченные покупатели смотрят на таких вот, как он. Я, знаешь ли, не за идею живу. Кредит на учебу брата за красивые картинки не дают, а ипотека сама себя не платит. Вернее, пытается платить, как мне кажется. Разумовский смотрит на меня кристально честными глазами и клянется, что никогда бы не попрал мою тягу к самостоятельности. Врет как дышит. — А если этот хмырь решит, что в постель тебя хочет? Не боишься? — Не боюсь. И не решит. Это игра, Шур. Ему не нужны эти сложности, лишь эго потешить хочет. Я не дурочка, в состоянии определить, когда ко мне на самом деле пристают. Их отшиваю сразу. А такие, как он, безобидные, разве что урон по чувству собственного достоинства. Но это я в состоянии пережить, чтобы карьера продолжала ползти в гору. Блин, и правда Полина. Сестра стоит ко мне спиной, разговаривает с пожилой парой. Странно. Она же должна была вернуться позже. И не позвонила даже. Она как раз заканчивает беседу, когда я подхожу, и оборачивается. — Полин, ты… Слова становятся комом в горле, когда я наконец обращаю внимание на ее спутника. А он на меня. Мы стоим друг напротив друга, я смотрю в зеленые глаза, в которых сейчас нет отголоска гипнотического пламени, и думаю о том, как потом объяснять публике, почему попросила своего стажера застрелить человека. Особенно острым этот вопрос становится тогда, когда его рука обвивает плечи моей сестры. — Ну, здравствуй, — говорит Поэт, чуть улыбнувшись.