Бочка яда и ложка но-шпы

Волков, не говоря ни слова, достает из кармана пачку и зажигалку и протягивает мне. Я сжимаю их в ладони так, что пластик трещит, разворачиваюсь на каблуках и, не оглядываясь, иду обратно квартиру. Разумовский, стоящий возле двери, пытается заговорить со мной, но я прошу его с этим подождать. У меня сейчас нет ни малейшего желания что-то обсуждать, вот вообще. Я выхожу на террасу, дверь закрывается за мной с мягким шорохом. Установить сюда раздвижную было хорошей идеей. А вот полностью панорамную стену — не очень. Нет даже иллюзии уединения. Возвращаться в комнату, чтобы демонстративно закрыть жалюзи как-то не хочется. Я раскрываю пачку. Холодный воздух обжигает разгоряченные щеки. С зажигалкой получается справиться не с первого раза, руки дрожат. Это от минуса на улице. Я делаю первую затяжку, морщусь. Горло тут же неприятно саднит. Гадость какая. Все-таки привыкаешь к электронкам, потом обычные сигареты вообще не идут. Но я вновь тяну ее ко рту, будто это может помочь вытеснить ком гнева и обиды, застрявший в голове. Не работает. За спиной шуршит дверь. Я не оборачиваюсь, мысленно делаю ставки. Угадала. Разумовский останавливается рядом, опирается локтями на перила, смотрит на меня. — Прости, — тихо говорит он. — Я не хотел устраивать цирк. — А что хотел? — интересуюсь, затушив сигарету в пепельнице, которую поставила рядом. Голос звучит слишком отчужденно. — Просто посмотреть, как я тусуюсь с полицией? Или убедиться, что Гром не съел меня с потрохами? — Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. — Блестяще справился. Теперь Гром думает, что ты явился меня прикончить как свидетеля. Поздравляю, миссия выполнена. Он трет ладонью, но не спорит. Даже ему понятно, что облажался. Кивнув, произносит: — Насчет твоей сестры… — С ней я сама разберусь, — резко прерываю и поворачиваюсь к нему. — Ты думал хоть на секунду, что будет, если Гром тебя поймает? Что будет со мной? Разумовский шагает ближе, протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки. — Со мной ничего не случится, ма petite. И с тобой тоже. — Потому что ты такой умный и неуловимый? Я замолкаю и отхожу, принимаюсь ходить по террасе, сопровождаемая стуком каблуков. Вот ведь, даже не переобулась. Истерическая нотка в голосе мне совсем не нравится, и я пытаюсь говорить спокойнее. — Он уже ловил тебя однажды. И он не дурак. Он наверняка уже соединяет факты, Сережа. Разумовский на свободе. Разумовский появляется на светском мероприятии, куда пришла девушка, связанная с делом о маньяке и с происшествием в музее. Как думаешь, сколько ему понадобится времени, чтобы сложить два и два? — Ася. — Разумовский ловит меня на середине террасы, заставляет посмотреть на него, обхватив лицо ладонями. — Я не позволю ему навредить тебе, я… — Ты дурак? — печально спрашиваю, вздохнув. — Я не за себя беспокоюсь. Гром не станет мне вредить, даже если узнает о моей связи с тобой. Он не будет тебе мстить, боже, не будет убивать меня или калечить. Он не такой человек. — Не такой, как я? — прохладно уточняет Сережа, хмыкнув. — Да. Ты сам это знаешь. — Туше, любовь моя. И все же. Ладно, давай по ситуации. Гром… Он не собирается заниматься моим делом. — С чего ты взял? Разумовский отодвигается, чешет затылок и виновато улыбается, пробормотав: — Ну… — Сталкер, — резюмирую я. — Понятно. — Все ради безопасности. Ни у кого нет доказательств того, что я жив. Запахнув пальто, советую: — Расскажи это Дагбаеву. — Форс-мажор, — морщится Разумовский. — Такого не повторится. — Ты слишком в себе уверен. — В нас, — поправляет он и вновь двигается ближе, чтобы взять меня за плечи. — Я уверен в нас, дорогая Ася. Сегодняшнее — досадная оплошность, не более. Я позволил эмоциям взять верх над здравым смыслом. — Над чем? — откровенно наигранно уточняю я. — Ладно, ладно, заслуженно. Разумовский притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь, шагаю в кольцо его рук. В голове очень некстати проносятся слова Полины о том, как он ломает меня под себя. Вторя моим мыслям, Сережа говорит: — Что до твоей сестры… Я предоставил ей правду. Несколько грубо, не спорю, но хотя бы правду. Ей решать, что с ней делать. А что делать? Строить новую жизнь или продолжать ремонтировать кукольный домик с гнилым фундаментом. Я когда-то выбрала первое. Очень надеюсь, что Полина тоже сможет. Впрочем, это не самый главный наш камень преткновения сейчас. — Но тебе не стоило вмешиваться, любовь моя, — добавляет Разумовский, помолчав. — Я, конечно, тронут, но пусть бы выпустила пар. — Пусть выпускает пар где-нибудь еще. Дверь на балкон снова открывается, и появляется Олег. В одной руке у него бутылка красного вина, в другой три бокала, которые он держит за ножки. — Вы тут закончили выяснять, кто виноват и что делать? — устало интересуется он. — Потому что я свое мнение на этот счет уже составил: виноваты все, особенно идиотская мода на бархат в этом сезоне. Если он, — Волков указывает бутылкой на Сережу, — еще раз попробует напялить на меня бархатный пиджак, я возьмусь за спички. А делать предлагаю вот это. Олег поднимает руку с бокалами. Вообще, это вряд ли хорошая идея. Нужно сесть и трезво все обдумать, составить план, персонально мне решить, как помириться с сестрой, как объяснить ей все. Заставить понять. Пока что она явно думает, что либо я сошла с ума самостоятельно, либо с ума меня свел Разумовский, причем далеко не в романтическом плане. — Ладно, — вздыхаю и тяну Сережу к дверям. — Но только если вы оба пообещаете, что в ближайшие сорок восемь часов не будете появляться в радиусе километра от Грома и любых культурных мероприятий. — Обещаю, — тут же говорит Разумовский. — Я-то при чем? — хмыкает Олег, проходя в гостиную и расставляя бокалы на столе. — За компанию. Я падаю на диван и первым делом стаскиваю туфли, оставляю их валяться на полу. Волков разливает вино, Сережа цепляет один бокал, чтобы передать мне. Его пальцы ненадолго касаются моих, переходят на запястье, где под рукавом платья так и остался браслет из лавки Тири. Прикосновение короткое, вряд ли что-то значащее, но такое нужное. Я перекладываю бокал в другую руку и тяну Разумовского к себе, он без вопросов садится рядом. Олег, заняв кресло, пробует вино и морщится. — Кислое пойло, — резюмирует он. — Кто покупал? — Ты, — напоминает Сережа, усмехнувшись. — Уверял, что разбираешься. — Больше не доверяйте мне в этом, — бормочет Волков и отставляет бокал. Вместо него достает из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку. — А вот это — другое дело. — Это вандализм, — закатывает глаза Разумовский. — Предпочесть вину какую-то жижу. — Вандалить нам не впервой. Я пробую насыщенно-красную жидкость. Она и правда не ахти, кисловатое и терпкое, но после сегодняшнего вечера даже это кажется благословением. Мне нужно отвлечься. И собраться, иначе я разревусь прямо здесь. — Итак, — начинает Олег, глянув на Разумовского. — Объяснись. Что, черт возьми, заставило тебя явиться туда? Сережа лениво переводит взгляд с бокала на него. — Я уже сказал. Мне нужно было убедиться, что все в порядке. — И? Убедился? — Вроде того. — Разумовский отрывает взгляд от Олега и смотрит на меня. — Гром серьезно взял себе в помощь того пацана? — Артем нормальный, — говорю я, толкнув его. — Не лезь к нему. — Да он там чуть в обморок от страха не свалился. Тоже мне защита. — Он новичок, еще успеет опыта набраться. — И все же. — Сережа поднимает бокал, смотрит, как свет играет на поверхности. — Он явно к тебе неравнодушен. — Слушай… — Я не в укор. Я знаю, что ты никогда бы не выбрала кого-то, вроде него. Но им можно пользоваться. Вино не оказывается на нем. Нет, сегодня просто поражаюсь своей выдержке. — Пользоваться? — повторяю я. — Что это значит? — Ничего опасного для тебя, ma petite. Просто… дополнительный источник информации. Из симпатии к тебе он может закрыть глаза на то, на что не закрыл бы в иной ситуации. — Ты бесчувственный манипулятор, — говорю беззлобно. — Оставь парня в покое. Я серьезно. — Ладно, с этим разобрались, — вмешивается Олег. — А эти двое у стены? Чьи новые друзья? Разумовский откидывается на спинку дивана, в его позе заметна некоторая напряженность. — Хороший вопрос, — бормочет он. — Охрана? — предполагаю я. — Нет, охрана там другая. Эти смотрели не за гостями. Они смотрели на тебя, Ася. Или на Грома. Оба варианта имеют право на жизнь. Завтра с утра займемся этим. Проверим всех гостей по списку, возможно, они и правда просто на выставку пришли. Они принимаются обсуждать детали, я же еще раз прокручиваю в голове вечер, попивая кислое вино. Могли те двое быть совпадением? Вдруг они смотрели на меня просто из эстетического интереса? Или маньячного. А что если кто-то из них и есть убийца из лагеря? Надеюсь, что все-таки нет. Потом, когда все вскроется, будет обидно, что я находилась рядом с ублюдком так близко и не поняла этого. Вторая бутылка вина, нашедшаяся в шкафу, оказывается получше первой. Олег наконец-то оставляет в покое свою фляжку. Вечер уже кажется чуть менее острым, зато взгляды становятся более расфокусированными. Я чувствую, как тепло разливается по телу, смывая остатки напряжения. Временно, но сейчас меня устраивает этот обман. — Знаешь, — говорит Олег, развалившись в кресле и глядя в потолок. — Я сегодня подумал, что мертвецом быть не очень удобно. Даже по документам. — Не знаю, — усмехается Разумовский. — Как по мне, удобнее, чем в розыске. — Зато мы должны сидеть по машинам, как последние идиоты, пока она, — Олег указывает в мою сторону бокалом, — ходит по минному полю с двумя ментами. Голова чувствуется удивительно легкой и тяжелой одновременно. Есть подозрение, что во второй бутылке было больше градусов, чем в первой. Закатывая рукава, пожимаю плечами: — Я всего лишь выгуляла платье. Да, в компании полицейских, но я добавлю это в копилку новых впечатлений. Сережа, который уже пару минут расхаживает по комнате, замечает: — Поверь мне, дорогая, все взгляды, направленные на тебя, были полны восхищения. Ага. Половина из обладателей взглядов год назад искренне полагала, что я сдохла под забором, и это мой агент хайп разводит на останках. Кому-то, кстати, точно больше не наливать. — Было бы странно, если бы не были, — произносит Волков с усмешкой. — Она красивая. Ты это знаешь, я это знаю. — Тоже верно, — протягивает Сережа, вернувшись на диван. Он вытягивается во весь рост, закинув ноги на подлокотник, опускает голову мне на колени. — Я еще здесь, если вы забыли, — ворчливо напоминаю, взъерошив его волосы. — Тебя сложно забыть, — отзывается Олег. — Я иногда думаю, как бы все было, повернись жизнь иначе. Были бы законопослушными гражданами. В его словах вдруг слышится какая-то новая нотка усталости. Не привычная, а нечто глубже. Сережа закрывает глаза, фыркнув. — Скука какая. — Я, между прочим, все еще почти законопослушная гражданка, плачу налоги и ипотеку. — Пока что, — без особого веселья добавляет Волков. Пока что. Я смотрю на них обоих по очереди. Пока что. Мне кажется, я давно смирилась с этой мыслью. Рано или поздно, но в итоге удача от меня отвернется, и мне придется либо бежать, либо обрести новый статус по документам. Тоже, кстати, в ЗАГСе оформляется, вот ведь ирония. В чем-то Полина права, это все безумие. Но мы заперты в этом безумии втроем, и я не могу придумать ничего желаннее. — Знаете что, — говорю, потянувшись к своему бокалу. Кажется, голос звучит немного нетрезво. Кажется же? — За это нужно выпить. — За что именно? — уточняет Разумовский. — За ипотеку или за налоги? — За нас, — глубокомысленно изрекаю я, чувствуя себя тем самым дядькой с тостами на любом семейном мероприятии. — Гром, Полина, даже тот маньяк… Все они играют по правилам. А мы нет. И это наше преимущество. Олег молча смотрит на меня несколько секунд, потом медленно поднимает свой бокал. Разумовский следует его примеру, потом поворачивается ко мне. — Тогда за нас, ma petite. Я присоединяюсь к их тосту. Три бокала сталкиваются с тихим, хрустальным звоном. В этом звуке, кажется, звенит что-то большее, чем просто стекло. Что-то хрупкое и одновременно прочное. Что-то, за что утром будет дико стыдно, но сейчас это кажется важным. *** Солнце бьет в глаза, словно желая отомстить за вчерашнюю ночь. Голова раскалывается, сотня гномиков бьет над правым глазом молоточками. Я с трудом отрываюсь от подушки, когда телефон звонит уже второй раз. В спальне я одна, кто бы сомневался. На экране буквы складываются в чертово «Майор Гром». Я давлю желание смахнуть красную трубку и отвечаю на вызов. — Алло? Голос звучит хрипло. Видимо, орать песни вчера не стоило. — Ася, доброе утро. Мне нужно, чтобы ты приехала в участок. Мое сердце совершает прыжок где-то в районе горла. Я сажусь на кровати, нервно вцепившись в одеяло. — Сейчас? Что случилось? — Хочу обсудить вчерашний инцидент. Полину тоже вызвал. Через полтора часа удобно? «Инцидент». Какое вежливое слово для цирка. Я прикидываю, сколько времени понадобится, чтобы встретиться с Шурой, а потом доехать до участка, и говорю: — Через два. Пробки же. — Хорошо, подъезжай. Вас пропустят на проходной, сразу ко мне поднимайтесь. Чудно. Ладно. Я была замужем. Мне не впервой прикидываться дурочкой. Удивительно, но сестра даже отвечает на вызов. Говорим коротко и по делу, она отказывается от моего предложения трансфера и предлагает обсудить показания на месте. Пару минут я еще мрачно пялюсь на потухший экран, а потом звоню Шуре. Ровно через один час и сорок семь минут мы с Полиной возле ее машины договариваемся о том, что и как отвечать, а потом молча идем в участок. Я верчу головой и, найдя камеру, машу ей рукой. Наверняка смотрит. Слушает уж точно, браслет с микрофоном на мне. Как и другой, из сувенирной лавки. Я рассеянно перебираю его камешки, пока мы поднимаемся по лестнице, робко посматриваю в спину Полины. Между нами словно за одну ночь выросла стена из невысказанного. Или не за одну? В кабинете Гром сидит за своим столом. Выглядит уставшим. Я бы даже сказала, что не спавшим пару дней. — Присаживайтесь. — Он указывает на стулья. — Нормально добрались? Вчера, во время мероприятия, я заметил в толпе человека, внешне похожего на Разумовского. Возможно, просто похожего, но после музея нужно было перестраховаться. — Понимаю, — киваю я, сложив руки на коленях. — Но вы… Ты же всерьез не думаешь, что он хочет убрать меня как свидетеля? — Я не знаю, что думать, — отстраненно отвечает Гром, и мне становится очень стыдно. — Мы никого похожего не видели, — с ледяным спокойствием говорит Полина. Майор смотрит на нас по очереди. — Давайте для ясности. Вы обе утверждаете, что не видели человека, похожего на него? — Я была слишком увлечена выставкой и гостями, — признаюсь, напустив вины в голос. — Могла и пропустить. — Я тоже, — сухо поддерживает Полина. — У меня нет привычки искать в толпе призраков. — Нельзя списывать со счетов даже самые призрачные угрозы, — парирует Гром. — Особенно когда они связаны с подобными людьми. Ася была в музее, он мог посчитать ее свидетелем. А мог не заинтересоваться вообще. — Было бы сказочно, — цедит сестра, откровенно намекая на последний вариант. Гром откидывается на спинку стула, барабанит пальцами по столу. — Давайте пройдемся по протоколу. Там были еще двое подозрительных личностей. Ася, ты запомнила? Я киваю и с готовностью перечисляю приметы тех двоих. Они с нами никак не связаны, так что тут информации мне не жалко. Дальше мы проходимся по списку гостей, про многих я также рассказываю. Это просто люди, ничего подозрительного в них нет. Никакого Разумовского я не видела и, надеюсь, не увижу. Напоследок Гром просит быть осторожнее, а я напоминаю, что у меня есть телохранитель. Майор в очередной раз называет Шуру хорошей идеей, приказывает звонить ему сразу, если вдруг что-то подозрительное появится, и отпускает нас с Полиной. Мы выходим из кабинета и молча идем по коридору. Только когда тяжелая дверь участка закрывается за нами, я рискую позвать сестру. Она не сбавляет шага, продолжает спускаться вниз по лестнице. Приходится догонять. — Поля… Да подожди же. — Я цепляю ее за локоть. — Спасибо, что… Она не поворачивается, даже не смотрит на меня, только рукой дергает, и я разжимаю пальцы. — Я сделала это не для тебя, — произносит сестра. — А для себя. Мне не нужны допросы и внимание полиции из-за твоего… Слово в конце очень тихое, но я его слышу. — Он не… — начинаю я, но Полина резко оборачивается. — Он не что? — зло уточняет она. — Не опасный маньяк? Не психопат, который сломал множество жизней? Не трус, который чуть не подставил тебя вчера перед Громом? Что он не, Ася? — Слушай, — выдыхаю, сжав лямку сумки. — Ты злишься, понимаю… — Я не злюсь, Ася, я в бешенстве, — любезно поправляет сестра. Ее голос буквально звенит от ненависти. — Ты сейчас всерьез его защищаешь? Когда ты успела стать настолько слепой? — Не надо срывать злость на нем. Он тебе не удобная мишень, которую можно обвинить во всех смертных грехах, даже в тех, к которым он не имеет отношения. Он… — Он чудовище, Ася! — зло шипит Полина, ткнув меня пальцем в плечо. — А ты с ним в одной постели спишь, покрываешь его преступления, врешь для него полиции! Ты сама не видишь, что с тобой стало? Ты его кукла! Он тебя сломал и переделал под себя, и ты даже не понимаешь этого! Я качаю головой, заметив, что Шура вышел из машины. Меня не нужно защищать от собственной сестры. Наверно. Ее слова бьют, как плеть. Ядовитые, давно лелеемые. Я чувствую, как к глазам подкатывают слезы, и стараюсь не моргать. — Все не так. Я сама сделала свой выбор. — Ты ничего не выбирала! — кричит она, и в ее глазах плещется отчаяние. — Он втерся в доверие, воспользовался твоей уязвимостью, а ты дала ему эту возможность. Это не выбор, Ася, это… Это болезнь! — Я… — Мне надоело жить на пороховой бочке из-за всего этого, надоело покрывать его, покрывать тебя! Все. Последнее коротенькое слово бьет особенно сильн. Она смотрит на меня с таким холодным, окончательным отчуждением, что мне становится трудно дышать. Будто… Будто мост между нами сожжен. Взорван. Развеян по ветру. Как ни скажи, а смысл один. Полина разворачивается и уходит к своей машине. Я гляжу ей вслед, смотрю долго, пока она не уезжает, затем спускаюсь к Шуре, который мнется у подножия лестницы. — Все нормально, — коротко сообщаю, не дожидаясь вопроса. Я сажусь в машину, дверь захлопывается с глухим стуком. Папа бы ругался. А узнай папа про связь с маньяком, не ругался бы? Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, не в силах сдержать дрожь. Шура тоже забирается в салон. Выпрямившись, завожу мотор. — Ну… — бормочет наемник, но не продолжает. Только спустя мгновение добавляет тихое: — Черт. Первые несколько минут мы едем в полной тишине. Телефон вибрирует, но я не хочу сейчас ничего читать. Лучше сосредоточиться на дороге. Вот только звенящие в голове слова сильно мешают. Я паркуюсь всего через квартал. — Нам здесь что нужно? — интересуется Шура. Я не отвечаю, закрываю глаза, пытаюсь считать в уме, но это не помогает. Слезы наконец прорываются, я закрываю лицо руками, уткнувшись лбом в руль. — Эй… — Шура неловко трогает меня за плечо. — Может, включить музыку? Или… Нет, наверное, не надо. Из-за депутата вы так? Говно человек или что? Я смеюсь. Или это истерика. — Она… Она остынет, — неуверенно продолжает наемник. — Подумает. Поймет, что погорячилась. Ладно тебе, сестры же. Родственники же вечно как кошка с собакой по любому поводу, а потом… — Нет, — шепчу, выдохнув. — Не мы. Я не могу договорить. Рыдания сдавливают горло, становятся беззвучными, судорожными спазмами. Я вся дрожу, свернувшись калачиком на сиденье. Чувствую себя абсолютно разбитой, униженной и одинокой. — Ась… Не надо. Ну пожалуйста, не надо так. Он вновь неуклюже похлопывает меня по плечу, потом по голове, словно я ребенок или собака. — Все наладится, — бормочет он, явно не веря в свои слова. — Все как-нибудь утрясется. Обойдется. Я не отвечаю. Он говорит это, потому что не знает, что еще делать. И я не знаю. Это реальность. Не кино. Никто не найдет волшебных слов, ничего не «утрясется» волшебным образом. Я сама во всем виновата. — Ладно, хватит реветь, — нарочито бодро командует Шура. — Давай ключи, я поведу. Мне не улыбается врезаться в столб из-за семейных драм. Все, едем в зал. Я поднимаю на него взгляд, удивленно спрашиваю: — В какой зал? — В какой, в какой… — Он фыркает и открывает дверцу. — В тот самый, с грушами. Нытье делу не поможет, будем проводить время с пользой. Я утираю лицо рукавом куртки, оставляя на бежевой ткани размазанные черные полосы от туши. — У меня нет сил, Шур. — Силы появятся. Сначала тяжко, а потом — раз! — Он бьет кулаком по открытой ладони, от чего я дергаюсь. — И понеслась. Проверено. У самого после… — Шура качает головой. — Короче, проверено. Ключи давай. *** — Вот. Шура, стоя сзади, хлопает меня по плечам и подталкивает в сторону боксерской груши. — Вали ее. Можешь представить, что это твоя сестра. — Я не собираюсь бить сестру, — угрюмо заявляю, натягивая перчатки. — Ла-а-адно. Душнила. Тогда представь, что это маньяк. Давай, вперед. Я даже в стойку не пытаюсь встать, сразу бью. Удар получается кривым, слабым, отдача больно отдает в запястье. Груша лишь слегка вздрагивает. — Это ты маньяка так гладить собралась? — скептически уточняет наемник. — Даже груше не больно. Так, вставай нормально, как учил. Не халявить мне тут. Я меняю положение, бью снова. Так же вяло, но Шура не сдается, командует продолжать. Пару мгновений подумываю послать его в задницу и уйти, но все-таки слушаюсь. Получается не очень. А через десять ударов лучше. Потом еще лучше, и еще. — Давай, давай! — подбадривает Шура, нарезая круги вокруг меня. — Ноги не забывай! Колени мягче! Да не так, ты же не мешок с картошкой! Еще! В итоге я изматываю себя до седьмого пота. Мышцы горят, дыхание сбитое, в висках стучит. Но странное дело. Мне легче. Немного, но это уже хорошо. Звенящие обвинения в голове понемногу вытесняет физическая усталость. А ярость и обида, выплеснутые на бездушную грушу, теряют свою остроту. Пока что. Наконец я останавливаюсь, опираясь на колени и тяжело дыша. Руки дрожат от напряжения. — Ну что? — спрашивает Шура, подавая мне бутылку с водой. — Прошло? — Нет, — выдыхаю я, отпивая. Из-за специальных перчаток движения получают крайне неловкими. — Не прошло. Но… Теперь я хотя бы злая и уставшая, а не просто несчастная. Он хмыкает, и в его глазах мелькает что-то похожее на одобрение. — Ну, с этим уже можно жить. Поехали к тебе. И, думаю, все-таки надо найти зал с нормальной душевой. Ладно, шевелимся. По дороге надо еще еды набрать. Мы так и делаем. Холодильник в той квартире я держу пустым, чтобы не допустить возникновения новой (и, возможно, враждебной) жизни, поэтому покупаем все готовое. Шура быстро проверяет комнаты, выносит вердикт, что все чисто, и я сразу иду в душ. Наемник отправляется в кухню и начинает по-хозяйски греметь посудой. Горячая вода медленно, но верно смывает это чертово утро, и мне даже становится легче дышать. Главное, не думать. Я выхожу из ванной, закутавшись в мягкий, бежевый халат, который специально сюда купила ради таких моментов после тренировок, и иду на звуки радио. — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, — выдает Шура и ставит на стол две тарелки с разогретой едой. Усмехнувшись, сажусь. — «Джентльмены удачи»? — спрашиваю, взявшись за вилку. — Нестареющая классика. — А то, — кивает наемник. — Сейчас одну хрень снимают. Давай, надо силы восполнять. Мы едим молча под аккомпанемент попсовенькой радиостанции в колонке. Я очень внимательно слушаю песни, чтобы ни в коем случае не допустить сейчас в голове ненужные мысли. Позже. Дома буду думать, что делать и как все исправлять. Может, Волков даст какой-нибудь дельный совет. Вспомнив о том, что между ним и моей сестрой, возможно, что-то есть, я съеживаюсь и пытаюсь сосредоточиться на словах трека. Ну или понять хотя бы, на каком он языке. — Расскажешь, что было на выставке? — спрашивает Шура спустя какое-то время. — Картины, — лаконично отвечаю я. — Это из-за них тебя сегодня в участок вызвали? — Нет, Грому показалось, что он маньяка вычислил. Но показалось. Чай будешь? Кофе нет. — Жаль, что с маньяком показалось. Впрочем, это значит, что я не безработный. — А ты уже надеялся сбежать? — Да ну тебя, — машет рукой Шура. — Мне нравится с тобой работать. Охранять такую белку в колесе, конечно, та еще задачка, но зато приятно. Не просто следом таскаться, а поговорить можно и еще много чего. Я ставлю перед ним кружку и сажусь напротив со своей, отодвигаю ее, чтобы не обжечься. Пальцы вновь тянутся к браслету. Улыбнувшись, замечаю: — С тобой тоже хорошо работать. Шура салютует мне кружкой, но пить не торопится. Взгляд его падает на мое запястье, потом перемещается в сторону окна, но тут же возвращается о мне. Он хмурится и садится ровнее. — Дай-ка, — просит он, протянув руку. Помедлив, слушаюсь. Наемник осторожно обхватывает запястье, присматривается к браслету внимательнее. — Вон оно как, — бормочет Шура, хмыкнув. — Депутат подарил? — Что? Нет. В магазине у знакомой… Взяла. — Ясно. Это азбука Морзе, ты в курсе? Он отпускает мою руку и отодвигается, а я недоуменно разглядываю браслет, покачав головой. — Не знала, — отвечаю, мазнув пальцем по бусинам. — А что означает? — Что-то вроде «Я рядом» или типа того. Надо точнее глянуть, давно не использовал. «Я рядом»? Тема с этим браслетом и раньше-то смысла не имела, а теперь и вовсе в минус ушла. Надо было, наверно, все-таки вернуть его Тири, настоять. У Сережи так и не получилось выяснить ничего про человека, который мне эту штуку дал, а сама владелица магазина утверждает, что знает лишь имя. Ивори. Чертовщина какая-то. Может, стоит снять? Я берусь за застежку, но лишь поправляю ее. Не хочется. — О, смотри, — подает голос Шура и демонстрирует мне телефон. — Тот самый мем с котом, про который я тебе рассказывал. Говорил же, что выстрелит. Я рассматриваю глуповатую мордочку в очках и важно киваю. — Гениально. Ты настоящий эксперт в котомемах. — Я во всем эксперт. Кроме уборки. Ну и готовки. Допиваем и поехали? — Ага. Закончив с чаем, я пишу Разумовскому, сообщаю, что мы сейчас направимся в сторону дома. Будто он и так не в курсе. В шкафу еще валяется запасная одежда, поэтому грязную сую в пакет. Постояв немного перед зеркалом, решаю не возобновлять макияж. Мицеллярки тут нет, предыдущий я смывала водой, так что лучше не рисковать. Просыпаться завтра с красной рожей не хочется. Мы с Шурой садимся в машину и, не сговариваясь, лезем смотреть, что там на дорогах происходит. Ситуация спустя несколько секунд озвучивается синхронным и емким на букву «п». — Да как эти долбаны ездят, что так бьются? — бормочу я, глядя на несколько аварийных точек на карте. — Придется объезжать. Долго, но напрямую будет еще дольше. — Погнали, — вздыхает Шура. Я выстраиваю маршрут и завожу машину, пока наемник ищет какую-нибудь «приемлемую» радиостанцию. Почему-то мой плейлист ему не очень нравится. Дорога тянется спокойно, но мы все равно посматриваем, не рассосалась ли основная пробка. Можно было бы тогда свернуть и немного сократить путь. Но нет, удача демонстрирует нам зад. — Зато… Шура замолкает, когда рядом на большой скорости проносится машина. Я ругаюсь на чем свет стоит. Вот из-за таких… — Тормози! — громко приказывает он. Обогнавшая нас тонированная лада с визгом разворачивается и, будто слушаясь его, останавливается, нарушая все, что только можно. Я тоже жму на тормоза и вовремя, потому что дверца другой машины распахивается, и оттуда выскакивает человек с автоматом.