Бочка яда и ложка но-шпы

Шура перехватывает руль и, резко крутанув, заставляет машину с визгом развернуться так, чтобы под ударом оказалась пассажирская ее сторона. Почти сразу его ладонь оказывается у меня на затылке, вынуждая пригнуться, и в тот же момент в нас врезается автоматная очередь. Я жду, что вот-вот разобьются стекла, но этого не происходит. Сама машина вибрирует от ударов пуль по ней, однако в салон ничего не попадает. Вроде бы. По крайней мере, Шура радостно выкрикивает про бронебойность. Со второй попытки мне удается расслышать еще и то, что он приказывает попробовать свалить. Я честно пробую. Машину чуть ли не уносит с дороги, приходит опять давить на тормоз изо всех сил. Руль и вовсе, кажется, своей жизнью живет. Выругавшись, наемник бормочет: — Шины прострелил. Придется выйти и попробовать его завалить. Сиди тут, голову вниз. Последнюю команду он отдает уже наполовину с заднего сиденья. По нам больше не стреляют, и я рискую немного высунуться и посмотреть. Противник у нас вроде один, и сейчас он как раз вскидывает автомат или что там у него такое. Об это громко сообщаю Шуре и хватаюсь за телефон. Черт с ней, с конспирацией, нужно позвать помощь. Да хотя бы того же Грома, он… Стрелок вдруг бросает автомат на землю и, прыгнув в салон, захлопывает дверцу. Я не успеваю даже глазом моргнуть, как в его машину врезается другая. Это едва ли случайность, водитель явно намеренно таранил. Их относит дальше по дороге. Лада пытается вырулить, и у нее это даже получается. По ней тут же начинают стрелять с нашей стороны, а потом выскакивает и водитель таранившей ее машины, тоже открывает огонь. Я будто в замедленной съемке наблюдаю, как лопается правое заднее колесо, но Лада упорно двигается вперед и, в конце концов, скрывается за поворотом. Одну жалкую секунду я жду, что приехавший нас выручать Волков последует за стрелком, однако нет. Выстрелы больше не звучат, их заменяют голоса на очень повышенных тонах. Нужно выйти. Слишком уж зло разговаривают снаружи, нужно выйти и объяснить все Шуре, раз уж все равно так вышло. Или притвориться, что мы с Олегом не знаем друг друга. Что-нибудь, что угодно, но сначала я должна вспомнить, как заставить конечности двигаться. Такое чувство, что адреналин схлынул в одном мгновение, оставив вместо меня никчемную размазню. Ну же, ну же. Еще чуть-чуть, и я в обморок грохнусь, если ничего не предприму. Титаническим усилием воли удается хотя бы немного собраться себя в кучу. Все нормально, да, стреляли, да, по мне, но не попали же. Вернее, попали, но Разумовский это явно предусмотрел. Я открываю дверцу и выхожу наружу. Сердце делает кульбит, валится куда-то в пятки при виде того, как Шура целится в Олега. — Подожди, — прошу я, но получается слишком тихо, за их спором меня даже не слышно. Больше не пытаюсь ничего говорить, нетвердым шагом иду к ним. Это получается гораздо лучше, через мгновение я уже бегу. Шура успевает схватить меня за локоть, пытается толкнуть себе за спину. Вывернувшись, встаю между ним и Олегом, ближе к последнему. — Ты совсем двинулась? — рявкает мой телохранитель, не опуская оружие. — Ты не знаешь… — Никогда так больше не делай, — с ледяным спокойствием произносит Волков и, положив ладони мне на плечи, отодвигает в сторону. Шура замолкает, его рука, дрогнув, опускается. Он переводит взгляд с Олега на меня и обратно, неверяще качает головой. — Ты? — говорит наемник, нахмурившись. — Ты меня нанял? — Он отступает на шаг. — Нет, ты бы не стал, ты бы сам… Да и откуда у тебя такие бабки… — Послушай, — зову я, пытаясь шагнуть вперед. Рука Олега не дает. Шура теперь смотрит только мне в глаза. Махнув рукой на Волкова, спрашивает: — Депутат — это он? Или другой? — Не он, другой. Шур… Наемник отступает еще на шаг, внезапно разразившись истеричным, надрывным смехом, от которого по коже бегут мурашки. — Встань за мной, — говорит Волков. — Зачем? Он не станет… — Ты серьезно нанял меня охранять девку Разумовского? — выдавливает Шура, отсмеявшись. — Серьезно, Волк? — Мы не говорили тебе, потому что… — начинаю было я, но он прерывает: — А хочешь, я скажу, почему не говорили? Потому что любой нормальный человек, узнав, кто ты, со спокойной душой даст тебе умереть, Ася! Вот почему! На миг я забываю, как дышать. Слова впиваются в спину острыми иглами. Мир сузился до этой точки. — Не, ну ладно этот, — Шура вновь указывает на Волкова пистолетом, — с этим все понятно, но ты! Я-то верил, что ты нормальная! — Я… — А ты, выходит, та еще сука, да, Ась? — Хватит. — Олег выходит вперед, окончательно заслоняя меня. — Она ничего не знала о прошлом. Я не сказал. — Глянь-ка, какая забота, — продолжает веселиться наемник. — Собой закрываешь, ух ты. Извинись хоть перед девчонкой, когда придет время прострелить ей башку. — Шура. Хватит. Мы… — Не сказал, значит. Ну, ладно. Эй, Аська, а хочешь тогда секрет? Не хочу. Ничего уже не хочу. Пересилив себя, подхожу ближе к Олегу, выглядываю из-за его плеча, взявшись озябшими пальцами за черное пальто. Шура, ухмыльнувшись, сообщает: — Я был в той клетке. Не говорили они тебе, да? — Ася, иди в машину, — коротко приказывает Волков. — Дай ему сказать, — тихо отвечаю я. — Знаешь же про клетки? — продолжает Шура. — Я был в одной из них, с тем чертовым ошейником. Смотрел, как Разумовский моих друзей убивает. Как тебе, а? Думаешь, я сейчас должен быть в восторге от того, что выяснилось? Съежившись, качаю головой и негромко говорю: — Прости. Я правда не знала. — Не удивлен. А хочешь еще секрет? Ты зря за Волкова так держишься. Он только за одного ублюдка в этой жизни трясется, и если этот ублюдок прикажет тебя грохнуть… Волк даже не задумается. Верно, Олег? Будешь послушной собачкой и отправишь ее в могилу, когда надоест? Волков поворачивается ко мне, подталкивает к своей машине. Я, мотнув головой, шагаю в сторону. — Шур… — Да пошла ты на хрен, Ася, — зло обрывает меня наемник. — И этих с собой забери. Я в этом говне не участвую. Пристрелить бы тебя, да жить охота. Я молча наблюдаю за тем, как он уходит прочь вдоль обочины. Олегу приходится меня легко встряхнуть, чтобы начала шевелиться. Послушно сажусь в его машину, которая почти не пострадала, и, уставившись в окно, жду. Волков закидывает назад мои вещи, которые вытащил из Форда, сам занимает место за рулем. Каждое его движение выдает тщательно запертую бурю внутри. — Нужно в полицию, — чуть слышно говорю, оглянувшись на свою машину. — Потом позвонишь Грому. Скажешь, что телохранитель увел тебя из-под огня. Я не пытаюсь спорить. Наверно, Олег прав, не стоит торчать на дороге. У нашей перестрелки были свидетели, кто-то, возможно, и так позвонил в сто двенадцать. Я отворачиваюсь обратно к окну. «…пристрелить бы тебя…» Зажмурившись, пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Пальцы лезут под рукав куртки, находят там вереницу камешков. «Я рядом». Кто рядом? Зачем тот человек дал мне браслет? Почему я чувствую такое родство с этой штукой? Хорошие вопросы. Безопасные сейчас. Мой спасательный круг. «…любой нормальный человек, узнав, кто ты, со спокойной душой даст тебе умереть…» Телефон вибрирует, но я не хочу сейчас брать трубку. Спустя несколько секунд оживает мобильник Олега. — Нет, нормально, — отвечает он, выслушав собеседника. Бросив на меня быстрый взгляд, добавляет очень ровным голосом: — Она в себя приходит. Пусть посидит спокойно. Нет, Серый, она цела. Скоро будем. Получается, за один день меня бросили сразу двое. На рекорд иду. Я пересчитываю бусины, касаясь каждой пальцами. По кругу. Все нормально. Это было ожидаемо. Нечему удивляться. Если все было так, как Шура сказал, то его реакция вполне закономерна. Почему Олег нанял именно его? Говорил, что он больше всех подходит. Насколько же все плохо, если больше всех подходит человек, которого Разумовский чуть не убил? Что сделали бы со мной другие, узнай они правду? Машина замедляется и останавливается возле вереницы неприметных магазинчиков. Я вопросительно смотрю на Волкова. Постучав пальцами по рулю, он бормочет, что сейчас вернется, и выходит из салона. Несколько секунд наблюдаю за тем, как он расхаживает перед машиной туда-сюда, затем тоже лезу на улицу. Не могу одна сидеть. Чувствую себя брошенным щенком. Людей тут не так много, никто не обращает на нас внимания. — В чем дело? — спрашиваю, прислонившись к капоту. — Этого не будет, — говорит Олег, остановившись передо мной. В глазах какая-то фанатичная, стальная решимость — Чего? Волков двигается ближе, берет мое лицо в ладони и твердо произносит: — Ты моя семья, Ася. Вы оба. Я не наврежу тебе. Не важно, что случится, но я тебе не наврежу. Я озвучил это ему еще раньше, когда все только начиналось, я поставил ультиматум, что с твоей головы даже волос упасть по нашей вине не должен. Он и так не собирался, это лишь… — Олег качает головой, трет больное плечо, и в одном этом жесте просто бездна усталости. — Шура не без причины злится, но ничего из того, что он сказал, не произойдет. Сглотнув ком в горле, шагаю к нему, обнимаю, уткнувшись в распахнутый ворот пальто. Надо же, не думала, что будет пользоваться подаренным парфюмом. Мне казалось, что не угадала с запахом. — Я знаю, — негромко говорю, выдохнув. — Я тебе верю. С самого начала верила, если честно. Олег обнимает меня в ответ, одна ладонь опускается мне на спину, другая рука накрывает плечи. Объятия крепки, как раз такие, которые могут помочь не рассыпаться на части после всего. Разреветься, правда, теперь еще сильнее хочется, но я держусь. Не время, не место. С чего он вообще взял, что я буду воспринимать всерьез то предупреждение от Шуры? У меня и мыслей-то таких не было. Уж точно не в сторону Олега. — Я надеялся этого избежать, — признается Волков. Уязвимость, скользнувшая в его голосе, — редкое явление. — Он идеально тебе подходил по всем параметрам. Яркий, как раз для твоей тусовки, надежный, способный, адаптируется быстро. — И не убьет, когда все вскроется, — добавляю, помедлив. — И это, — вздыхает Олег. Поцеловав меня в макушку, уверенно добавляет: — Ничего, малыш. Разберемся. С чем? С шикарно выстроенной репутацией? Тут ни один PR-агент не справится. И все же я позволяю себе проникнуться его словами, хотя бы немного. Может быть, завтра наступит новый день, и моя сестра не будет меня ненавидеть, перестанет считать глупой марионеткой. Или Шура… Нет, здесь любого нового дня не хватит. — Пойдем, — говорит Волков. — Замерзнешь. Мы возвращаемся в машину и продолжаем путь. Я все-таки звоню Грому, чтобы сообщить о случившемся. Про перестрелку на дороге он уже знает, но о том, что принимала участие моя машина, ему не доложили. Я озвучиваю версию про телохранителя, который ехал за мной на другой машине. Майор просит явиться в участок обоим, и мне приходится безбожно врать о том, что этот самый телохранитель отказался от меня, сбежал, и я больше не знаю, как с ним связаться. Номерок, конечно, дам. В итоге мы договариваемся, что в участок приеду вечером. Дома лучше не становится. Из-за виноватого лица Разумовского, по большей части. Я с порога требую с него клятву, что он не станет мстить или как-то еще гадить Шуре, а после сразу направляюсь в ванную. Хочется содрать с себя одежду, кожу, память, вообще все. Ограничиваюсь пока курткой. Включив воду в раковине, смотрю на свое отражение. Жалкое, запуганное зрелище. Ничего глобального не случилось. Чего я так? Знала же, что в итоге примерно так ситуация и обернется. Не думала, правда, что дело не только в громком и ненавистном имени. Все гораздо хуже. Более того, узнай правду остальные… Родители, друзья. Артем. Тири. Любой отвернется. А если Гром? Впервые я начинаю понимать опасения Разумовского. Игорь хороший человек, да. Но останется он им, когда все вскроется? Когда майор вспомнит, как умерла его невеста? «…любой нормальный человек, узнав, кто ты, со спокойной душой даст тебе умереть…» Наверно. Я выключаю воду, иду к постаменту, на котором расположена ванна. Ноги не держат. Сажусь, привалившись спиной к гладкому, белому боку. Я устала. Очень. Почему так? Никто даже послушать меня толком не хочет. Одна заладила винить Сережу во всех грехах, другой… Ладно, у другого хоть повод есть. По крайней мере, Леша показывает чудеса адаптивности и принятия. Либо глупость мы делим пополам. — Ася? — раздается из-за двери голос Олега одновременно со стуком. Я хочу сказать, что все нормально. Эта фраза за последние дни уже оскомину набила, вот настолько часто я повторяла ее. Перед Разумовским и Волковым, перед Лерой, перед Громом, перед Артемом, перед родителями, перед всеми. Все нормально, все в порядке, ничего в моей жизни не происходит странного или ужасного. Я в абсолютной, совершенной норме. Бодро прыгаю из одного кризиса в другой. Просто как-то уж не менее бодро время между ними сокращается. Не успеваю из-за этого. Дверь не заперта, Олегу даже замок ломать не приходится. Он открывает ее заглядывает внутрь. Я все еще не знаю, что ему ответить. Впрочем, Волкову это уже не нужно, и так все понятно. Он опускается передо мной, кладет ладони мне на колени. — Я устала, — тихо признаюсь, не глядя на него. — За что так со мной? Я же… Не я же… Слова теряются. Я… Что? Хорошая? Не виновата? Не хотела? Да какая уже разница? — Дыши, родная, — негромко говорит Олег. — Это не из–за тебя. Ты и сама знаешь, верно? — Не знаю, — жалобно возражаю, качнув головой. — Он прав. — Тут дело не в правоте. Так… Сложились обстоятельства. Мне нужно было это предвидеть. — То, что на меня окрысится собственная сестра, тоже? Блин. Прости. Я совсем не подумала, как это может отразиться на вас с ней. — На нас? — уточняет Волков как-то уж слишком удивленно. — Ну, вы же… Я не знала, как спросить. Между вами же что-то есть, и… — Ася. — Олег прерывает сбивчивые попытки объясниться, коснувшись моего подбородка. Не сопротивляюсь, поднимаю на него взгляд. — Нет между нами ничего. Это совсем не тот человек, с которым я хочу быть. Послушай. Пусть ты и рядом с мной и Серым, но ты — не мы. Это любой поймет. Ты добрая, смешная, упрямая, и ты не сделала ничего плохого. Я смотрю на него и сначала не понимаю, как можно так уверенно говорить все эти слова, потому что буквально сегодня сразу двое озвучили мне совсем другое. А потом на ум приходит мысль, что из-за личных травм они могут видеть перед собой кого-то другого, несмотря на все остальные связи. Додумать это я не успеваю, потому что в дверном проеме маячит тень. Разумовский стоит там так, будто не уверен, имеет ли право заходить, выглядит виноватым мальчишкой, который пришел с повинной. — Я тут… Проверяю, все ли нормально, — говорит он, заметив, что я смотрю в его сторону. Облокотившись о косяк, уточняет: — Так все нормально? Можно войти? Олег вздыхает, на его лице прямо горит обреченное «Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет». — Заходи, — киваю я. Сережа подходит ближе, скользит взглядом по мне, по Олегу, который сидит рядом и держит меня за руку. Переминаясь с ноги на ногу, говорит: — Я отследил машину. Он увел ее в лесополосу, больше она нигде не показывалась. Видимо, заранее себе отход заготовил. Это… все было под моей ответственностью. Я должен был предугадать. Предусмотреть. Ну, я и предусмотрел. Отправил Олега за вами на всякий случай. Но, кажется, получилось только хуже. Зато ты не пострадала. — Он чуть хмурится, потом улыбается криво, почти извиняясь. — У меня сегодня провал по всем фронтам, ma petite. — Это точно, — соглашаюсь я. — Но хотя бы никто не помер. — Да. И… Предлагаю перерыв от этого всего. Пойдем на кухню. Я сделаю чай. Вернее, я попытаюсь сделать чай, а Олег спасет ситуацию, если я опять подожгу воду. Олег, хмыкнув, встает. — Я за. Это разумная предосторожность. Сережа закатывает глаза, но улыбается. — Это было один раз, — бурчит он. — И вообще случайно. Разумовский протягивает мне руку, берет мою ладонь осторожно, будто она стеклянная. Я цепляюсь за него, поднимаюсь на ноги и тут же оказываюсь в объятиях. Они короткие, всего пара мгновений, а потом мы втроем выходим из ванной. В кухне Сережа действительно пытается заняться делом. Вытаскивает, правда, не ту банку. Там их много, и они до сих пор вводят его, привыкшего к кофейной жизни, в ступор. — Твои таланты явно не для этого места, — резюмирует Волков. — Мои таланты весьма обширны, вам ли не знать, — закатывает глаза Разумовский, но послушно уступает Олегу место. — Хотя, да, здесь они не очень вписываются. Впрочем, я могу найти пару интересных применений для стола. — Если это не сборка оружия, то я тебя сейчас выгоню отсюда, — предупреждает Олег. — Ася не даст меня в обиду. Верно ведь, любовь моя? Я смотрю на его вот это вот выражение нашкодившего кота и даже всерьез обдумываю этот вопрос. Затем киваю. И тянусь к нему. А потом реву, уткнувшись в синюю футболку, потому что нет больше сил сдерживаться. Мне больно, обидно и плохо, и да пошло оно все. Олег меня не убьет, и Сережа никогда не прикажет ему это сделать. И никакая я не кукла и не марионетка, не будут два смертельно опасных человека вертеться вокруг марионетки и пытаться ее успокоить. Я обычная, и мужики у меня нормальные. С придурью, но пусть. Потом обязательно всем все выскажу. А пока продолжаю жалобно, совсем по-девчоночьи, реветь.