Бочка яда и ложка но-шпы

Падение кажется до смешного коротким. Сначала приходит удар в спину и боль, выбившие из легких весь воздух. Я не успеваю сделать ровным счетом ничего, ни зацепиться, ни сгруппироваться. Лед подо мной ломается в ту же секунду, и я, все еще оглушенная, погружаюсь под воду. Получается только вдохнуть перед тем, как мертвецкий холод смыкается над моей головой. Все происходит так стремительно, что я теряюсь на несколько драгоценных секунд, а потом уже едва могу двигаться. Ледяные иглы прошивают тело, стискивают грудь, норовя выдавить оставшийся воздух. Я зажмуриваюсь, потому что холод обжигает глаза, потом на краткий миг открываю их, чтобы не потерять хотя бы, где верх, а где низ. Темнота смыкается вокруг, тянет свои щупальца со всех сторон. Вверху просвет, но его что-то вдруг загораживает. Кто-то? Я дергаю руками, но из-за наручников не получается удержаться в воде, тело неумолимо затягивает вниз, ко дну. Насколько глубока река? Хватит ли воздуха? Или холод убьет меня раньше? Я вновь зажмуриваюсь. Мне нужно вдохнуть. Мне очень нужно вдохнуть. Нет, нужно как-то выплыть. Хотя бы двинуться вперед, а там уже… Я выдыхаю часть воздуха. Это происходит инстинктивно, и пугает еще больше. Мне приходится изо всех сил сжать зубы, чтобы не открыть рот. Я тону. Я не могу толком двинуться из-за ледяной воды и скованных рук, и я тону. Открываю глаза еще раз, всего на краткий миг. Кто-то есть надо мной. Кажется. Слишком темно. Почему так темно? В кино не так. Тьма живая, она движется, переливается между пальцами. Тени будто ползут по рукам, которые я тяну вверх. Тьма душит, и она же принимает в свои объятия. Мне кажется, что я достигла дна, потому что тело перестает тянуть вниз. Напротив, что-то толкает вперед, помогает рвануться вверх… Меня обхватывают за талию и тянут. Я больше не могу смотреть, оставшийся воздух выходит из легких. Прежде, чем мы выныриваем на поверхность, все-таки умудряюсь глотнуть воды, из-за чего теперь отчаянно кашляю. — Ничего, — произносит Гром, крепко прижимая меня к себе одной рукой. — Дыши, сейчас выберемся. Я пытаюсь осмотреться. Мы вынырнули не там, где я упала. Вроде бы. Сложно понять, когда каждую секунду борешься за хриплый вдох. Лед, потревоженный, видимо, нами, трескается вокруг, расходится, освобождая путь к берегу. Последние дни были не особо холодными, поэтому река даже не успела целиком замерзнуть. Это хорошо. Кажется, я на некоторое время отключаюсь, потому что почти не помню, как мы плыли. Сознание возвращается в момент, как Гром вытаскивает меня на берег и опускает на твердую землю. Сам валится рядом. Согнувшись, я поворачиваюсь на бок, пытаясь совладать с кашлем. Мышцы почти не хотят двигаться, холод прожигает до самой последней косточки. Голоса доносятся через вату. Голоса? Рядом кто-то ссорится? Я смотрю на место рядом с собой, но Игоря уже нет там. Он говорит с кем-то, и ему отвечает… Нет. Нет, только не это, нет. Сцепив зубы, я пытаюсь подняться. Получается встать на четвереньки только с третьей попытки. Гром стоит в двух шагах от меня, в руках у него пистолет и целится он в Разумовского, такого же мокрого, как мы с майором. Я впиваюсь ногтями в землю. Нужно встать. Спину прошивает острой болью от попытки, у меня не получается выпрямиться, но на ноги я поднимаюсь. Едва не падаю, сделав всего один шаг, приходится сгорбить спину, потому что выпрямиться целиком я почему-то не могу. О чем они спорят? Голова болит. Я не чувствую толком ни рук, ни ног, только пульсирующую боль где-то между ребрами. Между ребрами же? Или выше? — Нет, — шепчу, но Гром меня не слышит. Разумовский, дернувшись, хочет подойти, но майор предупреждает, что выстрелит. Я заставляю ноги двигаться, потом еще и еще, быстрее. На это, кажется, уходят все силы, и я даже сказать ничего не могу, когда встаю между Громом и Разумовским. Его пистолет теперь смотрит мне точно в голову. На мгновение мы все застываем. — Не трогай его, — прошу я, глядя в пораженное лицо Игоря. — Пожалуйста, не трогай его. Он со мной… — Ты с ума сошла? — оживает Сережа и шагает ближе, загораживая меня. — Ася… — Я в порядке, — заверяю, но дрожащие от холода губы явно против этого заявления. Меня вдруг ведет в сторону, и он пытается удержать за плечи. Я вскрикиваю от боли, прошедшей по позвоночнику. Гром шагает ближе, вроде бы даже требует, чтобы Разумовский меня отпустил. Такое чувство, что на долю секунды я теряю сознание. — Разошлись, — командует взявшийся непонятно откуда Волков. Я смотрю в его сторону, поднимаю взгляд выше. Там на мосту Лера в костюме, стоит возле края. — Ася, — зовет Олег, отодвигая Разумовского. — Давай руки. Он открывает наручники ключами, кидает их куда-то в сторону. — Тебе нужно раздеться, — продолжает наемник и сам начинает расстегивать на мне пальто. Бросив взгляд в сторону Грома, который почти опустил оружие, говорит Разумовскому: — Реши это. Не до него сейчас. — Подожди, подожди, — прошу я, когда Волков начинает стягивать с меня пальто. — Нет, нет, Олег, больно… — Где больно? — тут же отзывается Разумовский, вмиг забыв опять про майора. — Я ударилась, наверно, — бормочу, стараясь не дышать слишком глубоко. Конечно, ударилась. У меня получилось согнуться и сберечь голову, но спине досталось. Поэтому больно из-за ушиба. Олег просит не двигаться и максимально аккуратно стаскивает с меня пальто, потом берется за свитер и просит поднять руки. Я пробую. И не могу. — Тихо, тихо, — просит Волков, нахмурившись. — Не реви, сейчас сделаем. Я и не реву. Я разве реву?.. Олег достает из-под куртки нож, легко и быстро разрезает низ свитера, аккуратно справляется с верхом и воротником. Швырнув бесполезную тряпку на землю, надевает на меня свою куртку, помогает просунуть руки в рукава. Буквально сам сгибает одну и вторую, потому что я не могу их приподнять даже. — А теперь скажи мне, где болит? — просит Волков, заглядывая мне в лицо. — Спина? — Да, — тихо отзываюсь я. Слова даются тяжело, зуб на зуб буквально не попадает. Тело бьет сильная дрожь. — Да. Мне… Олег, мне дышать тяжело, больно дышать, я не… — Понял, — кивает он. На секунду мне кажется, что его лицо мрачнеет, но он тут же становится собранным, как и всегда. — Все, молчи. Не двигайся, я подниму тебя. Постараюсь аккуратно, но придется немного потерпеть. Готова? Нужно тебя согреть. — Машина, — коротко бросает Гром. Я только сейчас замечаю, что оружие он убрал. Да и есть ли прок от пистолета, который искупали в ледяной реке? — Я вызову «Скорую», — мрачно добавляет майор. — Положим ее в мою машину. Олег лишь кивает и тянется ко мне. Я хватаю его за руки и качаю головой. Это действие отдается вниз по спине. — Подожди, — прошу я. — Больно. Давай сама дойду. — Не дойдешь, — говорит Волков, вздохнув. Хочу опять возразить, но голос подводит. Я сгибаюсь чуть сильнее вперед, чтобы облегчить нагрузку на спину. Такое чувство, что она вот-вот сложится пополам. — Давай я, — встревает Сережа, коснувшись моего плеча. — Нес хоть раз человека со сломанной спиной? — уточняет Волков, отмахнувшись от него. — Сломанной?.. — потрясенно повторяет Разумовский, и я вижу в его глазах то, что он так тщательно пытается скрыть с момента, как мы все ступили на берег. Ужас. — Я просто ударилась, — бормочу, морщась. — Время теряете, — говорит Гром, стаскивая с себя мокрую куртку. — Она замерзнет. Олег снова наклоняется ко мне, и я больше не сопротивляюсь. Он заводит одну руку мне под колени, другой надежно фиксирует спину, обхватив ближе к пояснице. Когда он поднимает меня, я вскрикиваю, впившись ледяными пальцами в его кофту. Боль прошивает, кажется, с головы до ног. Позвоночник будто больше не держит тело, так и норовит провалиться, сложиться при любом движении. — Потерпи немного, — просит Олег, шагая вперед. — Нам только подняться до машины, тут недалеко. Просунь пальцы мне под воротник. Вот так, да. А я всегда говорил, что руки у тебя ледяные. Болит? — Болит, — всхлипываю я, уткнувшись ему в шею. — Старайся не дышать так часто. Знаю, что больнее, но нужно. Легко сказать. Но я честно пытаюсь. И опять отключаюсь. Это почти благословение в моем положении. Глаза открываю, когда спор рядом разгорается вновь. Ругаются Гром с Разумовским, но Игорь делает это, не отвлекаясь от насущных дел. То есть открывает машину, на которой мы с Артемом приехали, и включает печку, а смысл тирады в том, что некоторых людей жизнь не учит ничему. А, это он про связь костюма и Разумовского… — Знать его не знаю, — бурчит Лера измененным из-за маски голосом. — Спина, — коротко сообщает ей Волков. — Дышит поверхностно, больно двигаться. Чумной Доктор застывает рядом с нами, растерянность чувствуется даже сквозь маску. Я пытаюсь оглянуться, чтобы найти Артема, но получается только мельком увидеть его. Он сидит на мосту, пристегнутый к перилам. И вроде бы без сознания. Незавидное положение. Чуть не так двинется и улетит вниз. — Ей нужно лечь на спину, — командует Лера, когда Гром распахивает дверь машины. — Осторожно и ровно. Лучше опусти ее сначала. Олег послушно ставит меня на землю, и я теряю опору, чуть не падаю. Они с Лерой удерживают меня с двух сторон. — Ты тоже сядь в машину, — командует она, глянув на Разумовского. — Серый, давай, — говорит Олег. — Толку нет от того, что ты тут крутишься. Ей не это нужно сейчас. Сережа возражает, а у меня нет сил сказать ему тоже самое. Тело колотит, язык даже не слушается. Лера с Олегом кое-как помогают мне лечь на заднее сиденье в машину Грома. Боль в процессе такая, что охота выть. Есть вероятность, что разок я так и делаю, потому что Разумовский вмиг оказывается на водительском месте. Перегнувшись, тянется взять меня за руку. Его пальцы дрожат так сильно, что почти не уступают моим. — Моя сумка в машине, там вещи, — говорит Лера. — Сейчас, — бормочет Олег и пропадает. Лера забирается в машину, двигает переднее сиденье на максимум и усаживается на пол. Забрав мою ладонь у Разумовского, она стаскивает свою перчатку и прижимает пальцы к запястью, считает пульс. — У меня что, перелом? — спрашиваю я. Голос звучит так тихо, что ей приходится наклониться, а мне повторить. — Нет, — тут же отзывается Сережа. — Не знаю, — быстро говорит Лера. Как-то очень уж быстро. — Нужен снимок. Я хочу спросить еще что-то, однако не могу вспомнить, что именно. Машина нагревается быстро, но меня трясет еще сильнее. Я закрываю глаза, потому что свет кажется слишком ярким. В себя прихожу, когда слышу, как открывается дверца. Лера говорит, что с меня надо снять оставшуюся одежду, и они с Олегом стараются максимально аккуратно это сделать. А потом в ход идут вещи нашего Чумного Доктора. Свитер сворачивают и кладут мне под голову, надевают сухие штаны и даже носки с сапогами. Лера накидывает свое пальто сверху, как одеяло. — Стой, — говорит кому-то Гром. — Ты куда собрался? Сделаешь еще хоть шаг, и я выстрелю! — Я сейчас, — произносит Лера и выскальзывает из машины. Скосив глаза вбок, обнаруживаю, что Сережи здесь уже нет. Мозг соображать отказывается, мысли текут очень вяло. Я хватаюсь то за одну, то за другую. Кому майор угрожал? Что опять случилось? Им нужно уходить, скоро здесь будет полно людей. На улице опять спорят, кричат друг на друга очень громко. Затем все затихает, дверца машины чуть-чуть приоткрывается. — В сознании, — сообщает кому-то Гром. — Что? — шепчу я пересохшими губами. — Что там?.. — Договорились об отсрочке самосуда. Лежи, скоро… — Да ты в своем уме?! — взрывается на кого-то Разумовский. — Как ты себе это представляешь?! Я не собираюсь оставлять ее тут! Олег что-то произносит, но я не слышу его. — Значит, заберем ее сами! — огрызается Сережа. — И отвезем, и… — Он, — начинаю я, но горло сдавливает кашель. Я изо всех сил пытаюсь сдержать его, потому что это, оказывается, адски больно. Гром открывает дверцу чуть шире и наклоняется ко мне. — Он боится, что ты меня убьешь, — тихо говорю ему почти на ухо. — Что… Что отомстить так решишь. Выругавшись, майор выпрямляется и закрывает дверцу. И опять снаружи друг на друга кричат. А я лежу и смотрю, как потолок машины постепенно плывет куда-то. Перед глазами стелется черный дым, подбирается ближе из каждой тени. Я моргаю, пытаясь его прогнать, но тьма становится гуще. Сначала пугаюсь этой галлюцинации, но потом мне становится уже все равно. На периферии сознания чувствую, как тьма окутывает тело, будто даже немного унимает боль. Мысли тянутся в этот густой туман, сдаваясь наконец. Но мне еще нельзя… Нужно позвать Грома, разрулить спор и… Я в очередной раз закрываю глаза. *** Темно. И тихо, только равномерный гул аппаратов и редкие шаги в коридоре. Это почти благословение, потому что буквально недавно вокруг стояла просто бешеная суета. Я почти не помню, как меня довезли до больницы. Помню только, что очень испугалась, когда услышала сирены, но Гром заверил, что никого из моей «шайки» рядом нет. В машине «Скорой» мне даже дали немного поспать. А может, я сама отключилась. В любом случае, спасибо фельдшерам за эту милость, потому что в больнице потом стало не до сна. Я успела попросить Грома позвонить моему младшему брату и описать ситуацию, напомнить ему, что родителям надо рассказать максимально мягко обо всем. У папы больное сердце. Игорь все сделал. Леша приехал в больницу, конечно, после «Скорой», и медсестрам пришлось тормозить его у входа в кабинет, где мне делали снимок, куда он благополучно пытался ворваться. Мама с папой прибыли уже в момент осмотра. Или нет? Не могу вспомнить конкретный момент. Я вроде бы даже хорошо держалась и пыталась не показывать, насколько мне паршиво. Возможно, получилось. События путаются. Когда я засыпала на больничной койке, рядом был Леша, а мама с папой заполняли бумаги. Но сейчас я слышу голоса, и ни один, ни второй не принадлежит моим родным. — Ты говорила, что все будет нормально, — зло шепчет мужчина. — Это нормально? — Она жива, — отвечает женщина. Ее голос очень похож на Тири, но ей здесь совершенно точно нечего делать. — Это контролируемый ущерб. — Ты должна была рассказать! — Нет, не должна была. Нельзя так открыто вмешиваться. Ничем хорошим такие действия не закончатся, уж поверь. Я морщусь. Мозг очень хочет снова отключиться, тело плывет в полумраке. Боли не чувствую. На мне жесткий фиксирующий корсет, да и лекарства действуют. Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, как учил фельдшер «Скорой». Вдох, выдох. Мысли бредут по кругу, переплетаются со страхом. Каждая клетка в теле помнит падение, удар и ледяную воду. — Спи, — негромко советует мужской голос. Ладони касаются чьи-то холодные пальцы. Я открываю глаза. В палате темно, а передо мной стоит тот самый человек из магазина Тири, которому я должна вернуть браслет. Теперь точно убеждаюсь, что это просто галлюцинации. Забористое обезболивающее, надо полагать. — Я его не потеряла, — хрипло говорю, глядя в темные, совсем черные глаза. — Что? — удивленно спрашивает он. — Браслет. С меня его сняли и положили в тумбочку. Вы можете забрать. — Будет лучше, если ты оставишь его себе. И наденешь снова, когда сможешь. — Я не понимаю… — Ну, поболтали, и хватит, — вмешивается Тири и встает рядом. Она берет меня за руку, и осторожно гладит ладонь. — Спи, Ася. Глаза закрываются сами собой, и сознание возвращается в спасительную тьму. *** Сначала возвращается звук. Не сразу вспоминаю, где я. В ушах глухо шумит, будто где-то далеко работает двигатель. Потом к этому шуму добавляется ровное, раздражающе спокойное пищание. Я медленно открываю глаза, щурюсь. Свет тусклый, шторы задернуты. Белый потолок с круглой лампой, которая сейчас выключена. Несколько секунд я просто смотрю на нее, не понимая, почему она здесь, да и почему я вообще на нее смотрю. Потом приходит боль. Она не острая, как раньше, а глухая и… Глубокая, что ли? Сидит где-то внутри позвоночника. Стоит чуть не так вдохнуть, и она сразу откликается, сжимая грудную клетку. Память больше не собирается меня беречь, стирая из головы блаженный туман небытия. Я пробую пошевелиться. Плохая идея. Боль мгновенно усиливается, проходит вдоль спины и расползается по ребрам. Я тихо втягиваю воздух сквозь зубы и замираю, боясь даже чуть-чуть двинуться. Из-за корсета ощущения, конечно, более терпимые, чем вчера. Или это было не вчера? Фиксирующая приблуда надежно держит грудь и поясницу. Меня словно аккуратно зажали между двумя досками. Во рту сухо. Я поворачиваю голову. Это дается легче, чем двигать телом, но все равно тянет где-то в основании шеи. Справа тумбочка. На ней пластиковая бутылка с водой и стакан. Очень предусмотрительно. Осталось найти кнопку вызова хоть кого-нибудь, потому что голос решил меня покинуть. Мост был вчера? Или прошло больше суток? Время расползается, как мокрая бумага. Никак не могу выстроить его прямо. Я закрываю глаза на секунду. А потом вспоминаю еще кое-что и снова открываю их. Разумовский. Он же успел уйти? Волков, кажется, пытался объяснить ему, что они не могут остаться. Гром же не выдал его? А меня? Я медленно перевожу взгляд на дверь палаты. Закрыта. А за ней? Охрана? Ну, к кровати меня не пристегивали. Это было бы лишним даже в случае ареста, я вряд ли смогу убежать. Или Гром все-таки не сказал никому? А Артем? Он же видел Разумовского, говорил с ним. Я шарю ладонью по постели. Должна же быть кнопка. В голове все еще немного плывет, мысли продираются через густую воду. Я пытаюсь вспомнить, чем все закончилось на мосту, но события обрываются на машине и криках снаружи. А потом уже сразу «Скорая». Я осторожно пробую сделать чуть более глубокий вдох. Боль тут же напоминает о себе, тупая, давящая. Прямо в центре спины. Компрессионный перелом. Так сказал вчера врач? Или не вчера. Сколько позвонков задето? Не помню. Я медленно выдыхаю и снова смотрю в потолок. Глаза сухие, реветь не хочется. Поздно уже для этого. Маньяка поймали зато. Хоть какой-то итог у всего этого безумия. Прищурившись, рассматриваю куртку, что висит на спинке стула у кровати. Леша. Мы вместе выбирали. Значит, скоро вернется. Почти в ответ на мои мысли дверь распахивается и на пороге появляется мой уставший младший брат в мятой синей футболке и с бутылкой колы в руке. Он шагает внутрь палаты, только потом замечает, что я в сознании. Охнув, сразу скрывается в коридоре. Возвращается очень быстро, но уже с врачом. Леша влетает в палату первым, останавливается у кровати так резко, будто боится подойти ближе. За его плечом в палату входит мужчина в белом халате. Ему лет сорок с небольшим, но усталость и недосып явно добавляют возраста. Похоже, не один Леша сегодня дежурил. Мужчина поправляет очки на переносице, бросает быстрый взгляд на монитор у стены, потом на меня. Я пытаюсь прочитать бейджик, но буквы расплываются. Я смотрю на Лешу, потом на бутылку на тумбочке. Брат понимает все без слов, мы натренировались во время ангины, когда заболели оба и не могли говорить. Он наливает немного воды в стакан, после чего ныряет в рюкзак, который оставил прямо у моей кровати. Вытащив оттуда пачку пластиковых трубочек, достает одну, сует в стакан. После уже помогает мне приподнять чуть-чуть голову. Я делаю маленький глоток. Вода прохладная, и это почти блаженство после сухости во рту. — Еще? — спрашивает он. Я отрицательно мычу, хотя это напоминает предсмертный хрип. Больше пока не лезет. Леша ставит стакан на тумбочку и остается рядом, напряженный до предела. — Ты… — начинает он и замолкает, хмурится. — Ты как? Я смотрю на него несколько секунд, обдумываю ответ. — Живая, — шепчу в итоге. Голос слышно еле-еле. Как при ларингите. Врач тем временем отодвигает стул и слегка наклоняется надо мной. — Добрый вечер, Ася. Меня зовут Дмитрий Владимирович. Приятно видеть вас в сознании. Я киваю, не решаясь больше говорить. — Давайте я проведу быстрый осмотр, а потом позову медсестру, — говорит он. — Она поставит обезболивающее. За это я сейчас готова продать душу, поэтому опять киваю. Дмитрий Владимирович спускает одеяло мне до пояса, потом аккуратно кладет ладонь на край корсета и слегка нажимает. — Больно? — Нет, — выдыхаю я. — Хотя… Немного. Это правда. Пока лежу совершенно неподвижно, боль терпимая. Тупая, тяжелая, но терпимая. — Хорошо. Попробуйте глубже вдохнуть. Я пробую. Воздух доходит до середины груди и упирается в стену, рождая панику. Боль сразу откликается в спине, а потом и в ребрах. — Понятно, — кивает врач. — Не мучайте себя. Поверхностно дышать сейчас нормально. Скоро станет легче. Он достает из нагрудного кармана фонарик и светит мне в глаза. В палату как раз заходит молодая светловолосая медсестра. — Головокружение есть? — Немного, — шепчу, морщаясь. — Тошнота? — Нет. Он кивает, меняет фонарик на ручку и берет у медсестры папку. Отметив что-то в ней, говорит: — Хорошо. Значит, сотрясение если и было, то легкое. Леша наконец оживает. — Доктор, у нее… — он сглатывает, перебирает пальцами по бутылке колы, с которой от его движений уже почти слетела этикетка. — У нее правда перелом? Врач переводит на него спокойный взгляд. — Да. Компрессионный. Я закрываю глаза на секунду. Значит, не показалось. Звучит страшно. Но я же могла стоять, даже ходить чуть-чуть. Уже хорошо. — Какой позвонок? — спрашиваю, проглотив ком в горле. Дмитрий Владимирович смотрит на меня с легким удивлением. — Вы в этом разбираетесь? — Нет. Просто… Хочу знать. Он кивает, возвращается папку медсестре и называет ей лекарство и дозировку. Та уходит. — У вас, Ася, компрессионный перелом первого поясничного позвонка. И небольшая компрессия соседнего, двенадцатого грудного. Я пытаюсь представить, где это вообще, и уточняю: — Это… Плохо? — Ну, в переломах ничего хорошего в принципе нет. Но в вашем случае могло быть хуже, — спокойно отвечает врач. — Намного хуже. Вам повезло, что голова цела. Он скрещивает руки на груди. — Смещения нет. Спинной мозг не поврежден, вы двигаете ногами, чувствительность сохранена. Это главное. Я медленно выдыхаю. Кажется, только сейчас понимаю, что до этого момента где-то глубоко внутри все время вертелась едкая мысль: а вдруг я не смогу ходить? Леша, похоже, думает о том же. — То есть на инвалидной коляске не покатается? — осторожно спрашивает он, нервно усмехнувшись. Врач смотрит на него с легкой, понимающей улыбкой. — Почему же? Покатается. Сейчас ей категорически запрещено ходить самой. — Надолго запрещено? — настороженно спрашиваю я. — Первые дни только лежать, — разводит руками Дмитрий Владимирович. — Потом будем аккуратно вставать в корсете. В среднем полное восстановление занимает три-четыре месяца. Ходить, конечно, сможете гораздо раньше. Три или четыре… Месяца? Мысль оседает в голове тяжелым камнем. Я даже примерно не могу себе представить свое ближайшее будущее. — Корсет придется носить около десяти–двенадцати недель, — продолжает он. — Практически постоянно. Снимать только на короткое время и только лежа. Я молчу, Леша чешет затылок. — Никаких наклонов, — добавляет Дмитрий Владимирович. — Никаких резких движений. И, конечно, никакого подъема тяжестей. Он бросает быстрый взгляд на Лешу и уточняет: — Даже пакеты из магазина. Брат коротко кивает, шутливо отдает честь и говорит: — Ясно. Он быстро опускает руку, но я все равно замечаю, как она дрожит. Снова осторожно делаю вдох. Боль сидит прямо в центре спины. — А если… — начинаю я и запинаюсь, срываюсь в надсадный кашель. От боли из глаз выступают слезы. Леша спешит подать еще воды. — Горло пострадало из-за переохлаждения, — говорит Дмитрий Владимирович. — Старайтесь общаться только шепотом. — А если повернуться? — выдавливаю я, отдышавшись. — Лучше не надо, — спокойно отвечает врач. — Сейчас нужно время, чтобы позвонок восстановил высоту и начал срастаться. Он сжат и… Представьте губку, на которую надавили сверху. Примерно так выглядит компрессионный перелом. Очень наглядно. Я перевожу взгляд в потолок. По телу вновь проходит нервная дрожь. — Вам повезло, Ася, — повторяет Дмитрий Владимирович после короткой паузы. — При таком падении люди иногда получают куда более серьезные травмы. Мы поставим вас на ноги, не волнуйтесь. Я усмехаюсь. Получается слабо и горько. — Повезло, что не утонула, — шепчу я. — И это тоже. Леша проводит рукой по лицу и спрашивает: — Она когда сможет домой? — Если все будет спокойно, то через несколько дней. Я озвучу точную дату позже, когда пойму, как проходит восстановление. Но потом начнется другой этап. — Какой? — обреченно спрашивает брат. — Реабилитация. Лечебная физкультура, постепенная нагрузка, контрольные снимки. И еще. Я повторяю это всем таким больным как можно чаще. Ася, вам сейчас нужно максимально беречь спину. Любое лишнее движение может ухудшить ситуацию. Я позову медсестру. Когда дверь закрывается за ним, в палате становится тихо. Леша осторожно подходит ближе и садится на край стула. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. — Ты нас всех до смерти напугала, — тихо говорит он. — Когда этот майор позвонил и заговорил про мост… Брат качает головой, судорожно вздыхает. Я пытаюсь улыбнуться, но у самой глаза на мокром месте. — Прости, — тихо говорю, пошевелив пальцами. Он качает головой, взяв меня за руку и требует: — Больше так не делай никогда. Я снова смотрю в потолок. Не сказать, что у меня был большой выбор. — Ты говорил с Сережей? — спрашиваю, сжав его ладонь. — Да. Он придет через пару часов. Олег ушел только недавно, тоже скоро вернется. Мама с папой сейчас в квартире, я сказал, что позвоню им, когда ты проснешься. Выпроводил папу, чтобы он не торчал в больнице. Знаешь же… Вот сейчас как раз и позвоню. Леша продолжает тараторить, а я коротко выдыхаю. Разумовский на свободе, полиции возле палаты тоже нет. Значит, Гром не сказал. Медсестра приходит с пакетом для капельницы, и Леша сдвигается, чтобы не загораживать стойку. Девушка проверяет катетер, готовит иглу. Я закрываю глаза и просто жду, когда притупится боль. Перспективы нерадужные. Но где-то внутри, под всем этим, медленно появляется облегчение. Разумовский не под арестом. Я жива и все еще могу дышать. Это можно считать победой?