Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

Даниэль.

      В понедельник, придя в универ, я наивно полагал, что та вечеринка закончилась для меня мимолётным приключением. Как же я ошибался.       Как только я пришёл, Габи показал мне видео из университетского чата. Какой-то «доброжелатель» решил, что моё купание Джека в бассейне — достояние общественности. Габи с тревогой предупредил, что ролик разлетелся со скоростью вируса.       И меня, конечно, тут же сковал страх: это позорище рано или поздно попадёт в руки к моим братьям. Вернее, к одному из них — к Саймону. Он точно не пропустит такое мимо себя. Генри, как и родители, в университетских чатах не шарились.       Ну, как говорится, чего боялся, на то и напоролся. Так и вышло: Саймон ролик нашёл и тем же вечером вломился ко мне в комнату, требуя объяснений.       Я, разумеется, не был в восторге, что эта лажа докатилась до семьи. Но деваться было некуда — пришлось объяснять. Естественно, опустив пикантные подробности. Пусть уж лучше не знает, на что способен его младший брат в состоянии буквально лёгкого опьянения.       Пока я оправдывался, он сжимал кулаки так, что костяшки белели. На скулах играли желваки. Казалось, вот-вот рванёт, сметёт всё на своём пути и поедет вкатывать того придурка в асфальт. Но взрыва не случилось. Вместо этого он только сказал:       — Ты молодец, что макнул его в бассейн. Только в следующий раз бей посильнее и желательно по яйцам. Нехер таким ублюдкам размножаться! И не бойся — он тебе ничего не сделает, уж я об этом позабочусь. Не позволю обижать никому любимого братишку. — Он потрепал меня по волосам и добавил, уже мягче: — А вообще, я горжусь тобой. Молодец, что смог за себя постоять.       Он обнял меня — крепко, по-братски. А у меня в голове крутилась одна едкая мысль: «Почему я не могу встретить такого альфу? Заботливого, яростного, своего. А не того, что ждёт меня где-то там по расписанию…»       Дверь закрылась, оставив меня наедине с тишиной и воспоминаниями. И чем дольше я думал о вечеринке, тем сильнее давила одна мысль.       Если бы я не поддался тогда — не позволил бы его рукам, его губам — ничего бы этого не было. Ни видео, ни позора. Виноват не только тот придурок. Виноват и я. Ведь это я не смог устоять. Я, который так гордился своим умом и принципами, за стакан какого-то шмурдяка превратился в… в типичного омежку, готового раздвинуть ноги по первому намёку.       Эта мысль была отвратительна. Но от неё никуда не деться. И если уж я, «правильный» Даниэль, веду себя как распутник, то что говорить об Алексе?       Те самые слухи о его непостоянстве вдруг обрели чёткие, пугающие очертания. Конечно, откуда взяться постоянству, если вокруг — такие же, как я? Легкомысленные, готовые на всё ради минутной ласки. Зачем ему меняться, если его и так всё устраивает?       Мы с ним — одного поля ягоды. Только он, в отличие от меня, даже не пытается этого стыдиться.       Да и жалею ли я на самом деле? Если не врать самому себе. Судя по тому, как приятно было в тот момент под его руками… Нет. Не жалею. Было неправильно, глупо, опасно — но не жаль. Чёрт возьми.       Жалею лишь об одном: свой первый настоящий поцелуй я отдал по пьяне какому-то безымянному альфе-придурку. Вот это — отстой в квадрате. Хорошо хоть, дело не зашло дальше поцелуев. Отдать бы ему свою девственность — вот тогда я бы точно сейчас рвал на себе волосы.       Эти мысли привели меня к простому и пугающему выводу: я не знал себя. Не знал, что во мне живёт этот… развязный, голодный до прикосновений омега, которого хватает пары глотков алкоголя, чтобы вылезти наружу. Мне стало стыдно. Но ненадолго — я быстро нашёл себе оправдание: я же не пью, откуда мне было знать? Вина лежала на выпитом алкоголе, а не на мне.       Но как бы я ни оправдывался, факт оставался фактом: вечеринка сорвала с меня маску. И под ней оказалось что-то… доступное.       Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Картинки поплыли сами собой, будто в наказание.       Вот я танцую, тело плавится от ритма. Вот чьи-то сильные руки — не спрашивая, не сомневаясь — обвивают мою талию и прижимают к твёрдому, горячему телу. Губы, обжигающие кожу на шее… Поцелуи, выжигающие дорожки ниже, к ключице…       И чёрт возьми, от одного воспоминания у меня перехватило дыхание, а внизу живота сладко и предательски заныло. Алкоголь был лишь ширмой, отмазкой. Правда была проще и пошлее: мне безумно понравилось. Понравилась эта наглая, властная ласка. Понравилось чувствовать себя желанным.       И я знал наверняка: если бы тогда не опомнился, если бы позволил затащить себя дальше в ту комнату… да, я бы утром ненавидел себя. Но в тот момент… в тот момент я бы стонал от удовольствия. Этот ублюдок знал, что делает.       И тут мысль ударила, ледяной струёй по позвоночнику: а что, если Алекс начнёт приставать точно так же? Только у него опыта — на десятерых таких Джеков. После той вереницы тел, что прошли через его постель, он наверняка отточил это искусство до совершенства.       Какие могут быть гарантии? Я только что доказал сам себе, что мои принципы тают, как воск, под прикосновением умелых рук. А у него руки будут ещё умелее. И он красив. И умен. Чёртова мечта любого омеги, да. Чёртова ловушка для такого дурака, как я.       Мысли о том, что я могу со скоростью торпеды оказаться в постели своего мужа, стоит мне немного выпить, вовсе не пугали. Пугали вопросы, которые за ними вставали — огромные, безответные, разрывающие голову.       Что будет дальше? Не «как сложатся отношения» — а удастся ли мне вообще с ним эти отношения построить? Смогу ли я стать для него хоть кем-то, кроме обузы по контракту? Могу ли я надеяться на взаимность? Или мой удел — быть законной игрушкой, которую достают с полки по праздникам, пока он развлекается с кем-то другим?       А если нет… то что мне делать? Жить в золотой клетке, наблюдая, как твой муж трахает весь город? Боже. От этих вопросов можно было сойти с ума. Они гудели в висках, как рой разъярённых ос.       И корень этого страха был до смешного прост. Я вырос в любви. В ней купался, как в тёплом море. Для меня она была воздухом — чем-то само собой разумеющимся. А с Алексом я мог эту любовь впервые в жизни не получить. Я был неопытен не в постели — я был неопытен в отношениях. И это пугало больше любой физической близости.       И главный вопрос, который сводил всё в тугой, болезненный узел: а чем я, собственно, мог его привлечь?       Рядом с ним наверняка были омеги с обложек и беты, знающие все позы Камасутры наизусть. На их фоне я был… Умный? Заучка? Но разве он ценил ум? Судя по слухам, его интересовали совсем другие достоинства. Достоинства, которыми я, зарывшись в учебники, явно не блистал.       Я вскочил и зашагал по комнате, пытаясь сбросить с себя этот рой мыслей. И вдруг резко остановился.       Да что со мной не так? Клинит же! Не понравится — возьму и разведусь через два года. Я же умный, уверенный в себе омега, чёрт побери. Почему эта уверенность испаряется, как только я думаю о нём? Что за идиотский сбой в программе? Почему я сразу рисую в голове картину собственного провала?       Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок. Все вопросы упирались в один — безответный. Тупик. Значит, нужен план. Не просто план — стратегия. Стратегия, по которой он влюбится в меня первым. А я буду холоден, как лёд. А если нет… что ж, тогда пусть знает, куда ему идти. Далеко и надолго.             «Ну ты и фантазёр, Даниэль. Сам-то веришь в эту ахинею?»       От этого внутреннего голоса я аж приподнялся на локте. Вот же навязчивая сволочь, эта совесть! Вечно со своими пятью копейками.       А какой у меня выбор? Не хочешь страдать — изворачивайся, как уж на сковородке.             «Да, любишь ты ставить перед собой невыполнимые задачи», — съехидничала она.             А что? Зато не скучно. Правда же?       …Только бы не пролететь, как фанера над Парижем. Не втюриться в него первым. Вот это будет полная и беспросветная жопа.       Я снова рухнул на спину. Думать уже не было сил. Сколько ни строй планов — чувствуется, всё равно пойдёт через одно известное место. Если в мой план вмешается алкоголь и чьи-то умелые руки.       Ладно. Хрен с ним. Ещё есть время немного не думать. Будет день — будет пища для новых нервных срывов.       А пока… пока надо готовиться к атаке папы. Он-то с этим балом меня точно не оставит в покое.       О боже. Этот чёртов бал. Голова и так кругом, а тут ещё это… Чтоб он провалился этот бал!       Я закрыл глаза ладонью. Меня всё это уже конкретно, по самые помидоры, задолбало.

***

      Мы ужинали дома, когда я услышал от папы вопрос:       — Дани, ты слышал, что семья Аддингтон устраивает торжество по случаю юбилея компании?       «Ну вот, — пронеслось у меня в голове. — Прямо по тексту: «будет день — будет пища для новых нервных срывов». Вот он, день. И пища». От его вопроса у меня мгновенно испортился аппетит. Чёртово дежавю, потому что я уже представлял этот разговор тысячу раз в самых мрачных красках. Папа сталкивал меня со страхами, от которых я так удачно уклонялся все эти годы. Я посмотрел на него — вид был красноречивее любых слов: решительным и непоколебимым.       Сегодня мы ужинали втроём: Генри уехал в Нью-Йорк на выставку, а Саймон ушёл гулять с друзьями. И что-то мне подсказывало — папа специально воспользовался отсутствием братьев, чтобы завести эту тему именно сегодня, когда рядом меньше моих защитников. Ведь именно они всегда были моим щитом, поддерживая желание повременить с официальным объявлением.       Теперь, лишившись поддержки, мне предстояло отбиваться самому, а отец никогда не пойдёт против папы в открытую. Да и понятно — все, кажется, уже считали, что пяти лет хватит: учёба заканчивается, пора взрослеть и вступать в эту самую взрослую жизнь со всеми её последствиями. Пока я витал в своих мыслях, папа продолжил, ловя мой взгляд:       — По глазам вижу — знаешь. Он уже приготовился давить, но я, опережая, твёрдо бросил:       — Я не пойду.       Мне хотелось разбить эту атаку на корню. Папа был недоволен, но ни капли не удивлён — я отказывался ото всех его попыток сблизить меня с «мужем». Однако сегодня всё пахло другим сценарием. Не зря же он выбрал этот вечер. Настрой у него был такой, что на все мои выпады ждал один ответ.       — Дани, мальчик мой, в этот раз твои отказы не принимаются. Это не просто празднование юбилея. В этот день тебя и Александра представят официально как супружескую пару.       — Вот нихера себе подстава всех подстав! — вырвалось у меня. — Я думал, надо просто встретиться, присмотреться... А это что за цирк? Официальное представление? И что, после этого я должен буду сразу переехать к нему? От такой перспективы у меня сбилось дыхание, сердце заколотилось, а пальцы похолодели. Предчувствие меня не обмануло.       — А вы меня спросили — хочу ли я этого? — больше всего бесило, что взрослые решали за меня, словно я не человек, а мебель со своим мнением, которое никому не интересно.       — Дани, во первых что за выражения, а во вторых мы слушали тебя пять лет. Хватит. Хочешь ты этого или нет, но ты идёшь на это мероприятие. — Голос папы был как сталь.       Я перевёл взгляд на отца, ища хоть намёка на поддержку, но он лишь беспомощно пожал плечами. Значит, бесповоротно. Понял: качать права бесполезно. Я проиграл, и меня ждала неизвестность.       Я сделал последний, отчаянный заход:       — Папа, как ты не понимаешь! Я не хочу с ним встречаться и мужем его быть не хочу! — я почти кричал, но не от злости, а от безысходности. К горлу подступил ком, а глаза предательски наполнялись водой. Я был в панике.       — Хватит играть в детские игры. Ты взрослый. Я сказал, Даниэль: ты идёшь, значит — ты идёшь.       Папа был глух к моим мольбам, и это сквозило в каждом резком слове. Решение принято. Я встал из-за стола, швырнул салфетку на скатерть.       — Нет! — это был крик души, последний всплеск, но явно бесполезный.       Я выбежал из столовой и поспешил в свою комнату, а по щекам уже текли предательские ручьи. Запрыгнув на кровать, я уткнулся лицом в подушку. Держать лицо было не перед кем, и я заревел, не сдерживаясь. Мне стало дико жалко себя, и все мои страхи разом подняли головы, обнажив оскалы. От этой картины я рыдал ещё сильнее.       Я был так поглощён отчаяньем, что не услышал, как открылась дверь. Лишь когда большая тёплая рука коснулась моей головы, я вздрогнул и поднял заплаканное лицо. В комнате стоял отец. По его лицу было видно — он расстроен не меньше моего.       — Малыш, мальчик мой, ну не плачь, пожалуйста. Ты же знаешь — я не могу видеть твои слёзы.       Он пытался меня успокоить, поглаживая по голове, а от этого ком в горле лишь рос. Ведь когда я уеду — кто будет меня так жалеть и защищать? Отец, видя, что я не могу уняться, налил воды из графина на тумбочке.       — На, выпей.       Я сел, всхлипывая, и сделал несколько глотков. Вода помогла перевести дух, но слёзы текли по инерции. Отец вытер их большими пальцами и притянул к себе. Я уткнулся в его широкую грудь, и знакомый успокаивающий запах начал делать своё дело. Мне всегда было безопасно вот так, в его объятиях. Казалось, его большие руки могут оградить от любой беды. Вот и сейчас страхи, будто вороватые крысы, разбегались по углам. Отец гладил меня по голове, слегка покачивая, и я постепенно утихал.       — Малыш, давай начистоту. Дай мне понять, — он почувствовал, что я пришёл в себя, и его голос стал тише. — Почему ты так... боишься Александра? Что такого страшного ты в нём увидел, даже не встретившись?       Мы никогда об этом не говорили. Но теперь, когда до переезда под одну крышу оставались недели, молчать было нельзя. Может, отец поймёт и поможет?       — Я боюсь, — мой голос был сиплым от слёз.       — Чего именно?       Я отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Красивые, шоколадного цвета, с лучиками морщинок в уголках. В них я всегда видел только нежность. А какими глазами будет смотреть на меня Алекс? Я глубоко вдохнул.       — Ты знаешь, какие слухи крутятся вокруг Алекса?       Я не отрывал от него взгляда. По тому, как он на мгновение отвел глаза, я всё понял. Он знает.       Отец вздохнул, снова погладил меня по волосам.       — А ты не думал, что это лишь слухи завистливых людей?       — Хорошо, пусть слухи. Тогда что ты сам о нём скажешь?       — Малыш, я с ним часто пересекаюсь. Он умный, воспитанный, с хорошим чувством юмора. И я ни разу не видел рядом с ним кого-то постороннего на мероприятиях. Возможно, не стоит из-за каких-то сплетен бояться первой же встречи.       Я снова прижался к его груди, обдумывая слова. Возможно, отец прав. Но если он ошибается, цена ошибки будет для меня слишком высока. Отец тяжело вздохнул, его пальцы замерли в моих волосах.       — Ты прав, Дани. Бросать тебя в омут с головой — несправедливо. Это наш с папой договор, а страдаешь ты. Надо дать тебе шанс всё понять самому... — Он немного помолчал, словно обдумывал слова, и продолжил: — Знаешь, у меня есть идея.       — Какая? — я насторожился.       — Ты пойдёшь на бал.       Я чуть не застонал — ну и план!       — Погоди вешать нос. Ты пойдёшь туда инкогнито. Познакомишься, пообщаешься с ним просто как случайный гость. Узнаешь его с другой стороны. Заодно узнаешь, истинные вы или нет. А там видно будет.       Идея была гениальной в своей простоте. От радости и облегчения я обнял его за шею. Словно снова научился дышать.       — А как же папа? И... его родители? Они же ждут представления.       — Не переживай. Папу я беру на себя. С супругами Аддингтон тоже поговорю — думаю, они согласятся немного подождать с официальной частью ради... взаимного комфорта.       Я крепко обнял отца, поцеловал в щёку.       — Я люблю тебя. Ты самый лучший.       — Ну что ты, мой хороший. Для тебя — всё что угодно.       В эту ночь я спал спокойно. Страхи отступили, уступив место азарту. План отца был моим шансом — не быть пассивной игрушкой судьбы, а стать разведчиком в собственном будущем. «Холоден, как лёд», — вспомнил я свою глупую клятву. Что ж, бал под маской — идеальный полигон, чтобы её испытать. Теперь нужно было продумать не стратегию влюбления, а стратегию разоблачения. Узнать настоящего Алекса Аддингтона. А по результатам — решать.