Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

Алекс.

      Три недели. Тишина. Ни одной зацепки, ни одного шороха. Глухо, как в бронированном танке. Я есл, спал, работал, и сомневался.       Я начинал сомневаться в собственном рассудке. Что, если его никогда и не было? Что, если мой изголодавшийся по чему-то настоящему мозг выдумал этого омегу — идеальную химеру, чтобы насмехаться надо мной? Это было бы достойной карой.       Вот он, высший пилотаж иронии. Александр Адинтон, который всегда щёлкал омег как орешки и плевал на их имена, теперь, как последний дурак, рыщет по всему городу в поисках одного-единственного. Того, чьё лицо он толком не видел, чей голос почти не слышал.       Раньше мои правила были железными: секс — и точка. Секс как физиологический акт, как сброс напряжения. Мысли об «особе» из моей постели растворялись в воздухе быстрее, чем аромат дешёвых духов. Дверь закрывалась за очередным омегой — и всё, страница перевёрнута.       А сейчас? Сейчас я готов отдать половину состояния, чтобы просто знать, где он. Другая половина уйдёт на то, чтобы его заполучить. Деньги, эта универсальная отмычка, оказались бесполезны. Его просто… нет.       Он стал наваждением. Ночной лихорадкой. Каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встают они — глаза, тёмные, как горький шоколад, и губы, которые, кажется, созданы для греха. За один лишь шанс коснуться их я продал бы душу, не раздумывая.       Итог этих трёх недель безумия прост: с той самой встречи он стал моим проклятием. Моей карой. Все остальные — омеги, беты, даже накрахмаленные модели — на его фоне кажутся блёклыми, невыразительными манекенами. Я смотрю на них с привычной оценкой, и в голове щёлкает: «А не переспать ли?» Но тут же, как удар хлыстом, возникает ЕГО взгляд. Тот самый — холодный, оценивающий, полный презрения. И желание мгновенно сдувается, оставляя после себя горький осадок стыда и… преданности.       Боже правый. Да я превращаюсь в примерного супруга, который боится даже подумать об измене, хотя его «вторая половина» даже не подозревает о его существовании.       И самое страшное — я не против. Я готов на всё. На любую роль. Быть кем угодно. Лишь бы он нашёлся. Лишь бы он был настоящим.       Отчаявшись дождаться хоть какого-то результата, я принял решение бежать. Благо, повод нашёлся — давнее приглашение на промышленную выставку в Мюнхен. Конверт с золочёным тиснением уже месяц пылился в ящике стола, как спасательный круг, о котором вспоминают в последний момент.       В этой поездке я видел спасение. Возможность вырваться, перестать прокручивать в голове один и тот же кадр с его глазами. Увидеть старых друзей, Макса и Тима, и в их нормальной, устоявшейся жизни найти хоть какое-то подтверждение, что мир не сошёл с ума — сошёл с ума только я.       Решение созрело мгновенно. Не думая, не анализируя — просто чтобы действовать, — я приказал секретарю срочно забронировать всё: билет, гостиницу, машину. Любую активность, лишь бы она заглушила эту назойливую, сводящую с ума тишину.       На следующий день самолёт оторвался от взлётной полосы.       …И меня не пугал перелёт в двенадцать долгих часов. Я даже надеялся на него — заблокироваться в кресле бизнес-класса, заглушить реальность белым шумом двигателей и наконец выключиться. Я верил, что физическое расстояние, этот гигантский разрыв в девять тысяч километров, разорвёт и психическую петлю, в которую я попал.       …Но где-то над Атлантикой, на полпути между двумя жизнями, до меня начало доходить. Я смотрел в иллюминатор на бесконечную темноту и понимал: тысячекилометровая толща воздуха под крылом самолёта — ничто по сравнению с тем, как глубоко он во мне сидит. Я не улетаю от него. Я лечу с ним. Напрасно потраченные часы, напрасно преодолённые мили. Бегство провалилось, даже не начавшись.                                                              Даниэль.       Утренний звонок Майкла стал лучшим стартом дня. Новость о том, что Алекс улетел из страны на неделю, сняла камень с души. Теперь у меня будет время — не отвлекаться на его неизбежные приставания, а спокойно влиться в коллектив и понять, как здесь всё устроено. Война войной, а работа по расписанию.       Наша подготовка оказалась безупречной. Ещё до отъезда в Швейцарию Майкл сообщил, что Алекс бросил на мои поиски своего начальника безопасности. Предложение папы уехать оказалось провидческим. Мы не просто отдыхали — мы создавали алиби, стирали цифровые следы. Габи, верный как скала, удалил наши совместные фото, мы предупредили друзей. Мы превратились в призраков.       Единственной реальной угрозой был Томас, тот самый начальник безопасности. Но и здесь фортуна была на моей стороне — я дружил с его младшим братом, Роко. Одна просьба, и Томас «не нашёл» бы меня, даже если бы я стоял перед ним. Ведь я и так скоро буду здесь, под самым носом у Алекса. Игра уже шла, просто он ещё не знал правил.       Машину я оставил в подземном паркинге и на лифте поднялся на седьмой этаж небоскрёба. Здесь, с седьмого по четырнадцатый, располагалась империя «Father and Son Addison».       Лифт открылся, и я шагнул в просторное, залитое светом фойе. Одна стена была сплошным панорамным окном, отчего интерьер казался воздушным. Небольшие деревца в кадках и ковёр, имитирующий траву, создавали иллюзию лесной поляны посреди бетонной коробки. Весь этот лощёный, дорогой натурализм упирался в единственную глухую стену с гигантским логотипом компании. Под ним, за стойкой ресепшена, застыли две омеги-картинки с идеальными улыбками. Их блестящие, пустые глаза сканировали пространство с единственной функцией: направить и улыбнуться.       Я уже собирался подойти к этим живым экспонатам, как сбоку, из другого лифта, вышел Майкл.       — Привет, Дар, — он одарил меня улыбкой не менее ослепительной, чем у ресепшионистов, но в его глазах горел живой, ехидный огонёк. Две «куклы» за стойкой мгновенно перенесли на меня свой дежурный интерес, пытаясь вычислить статус незнакомца, которого лично встречает вице-президент.       — Привет. Не слишком ли много чести для младшего финансиста? Сам вице-президент на встречу спустился.       — Ты, в первую очередь, мой друг, которому я не доверяю найти даже кофе-машину, — он надул губы с такой театральной обидой, что я фыркнул.       — Боже, прямо Габи передо мной. У вас что, на генетическом уровне заложено — дуться по любому поводу?       — Серьёзно? — Майкл на миг задумался, и на его лице появилось глуповато-довольное выражение, будто сравнение его с благоверным он находил приятным. — Ладно, пошли. Покажу тебе камеру, где ты собираешься закопать лучшие годы своей жизни.       — Ой, да перестань, — я покачал головой. — Ты прямо сразу стал начальником и совсем не считаешь, что тоже убиваешь свои годы за стенами этой компании? — Майкл был солидарен с моим папой по поводу того, где и чем должен заниматься омега из нашего круга.       — Ну, я-то другое дело, а ты…       — А я должен сидеть дома и рожать? Договори — и получишь в глаз. Мне хватило этих разговоров с папой. — Всё, молчу! — Он вскинул руки в комичной капитуляции, но глаза смеялись. — Как-то не хочется потом объяснять синяк под глазом. Пошли, борец за трудовые права.       Я шутливо толкнул его в плечо. Он аж качнулся, сделав вид, что ему нанесли смертельную рану.       — Ты только что совершил покушение на вице-президента, — изрёк он с напускной суровостью. — А ты, в первую очередь, мой друг, которого я могу толкать, — парировал я, цитируя его же.       Мы зашли в лифт. Майкл нажал кнопку, и его лицо стало серьёзнее. — Чувствую, Алекс от тебя настрадается. Хотя… — Он злобно ухмыльнулся. — По заслугам.       — Настоящий друг, я смотрю.       — А ты сомневался? — он фальшиво возмутился. — Ты даже не представляешь, как он меня извёл этими расспросами! Я сто раз пожалел, что ввязался в эту авантюру с тобой и Габи. Чуть ли не заявление на увольнение не написал! Спасло только то, что этот засранец вовремя свалил в Германию.       Мне стало чуть-чуть его жалко, и мизерную дольку стыдно.       — Ладно, прости. Но ты же получил, что хотел. Когда церемония?       — Через две недели. Но у меня стойкое чувство, что вы меня просто надули. Габи и так бы переехал.       — Если ты знаешь Габи как я, то он бы тянул до второго пришествия. Я просто сделал сроки осязаемыми. Так что не ной. И… спасибо.       Лифт мягко остановился. Двери разъехались, открывая вид на новый этап моей жизни — длинный, светлый коридор офисного здания. Десятый этаж. Игра начинается здесь.                                                             Алекс.       Мюнхен стал временной передышкой. Работа отвлекала, сделки заключались, логика бизнеса на время подавила хаос в голове. Но как только оставался один на один с вечером, всё возвращалось. До отъезда оставались дни, звонить Томасу не было сил. Его голос со стандартным «ничего нового» стал бы последней каплей, признанием, что Дар — галлюцинация.       Вместо этого я позвонил Максу. Старые друзья, их жизнь — готовая открытка о счастье, которой я мог бы тыкать себе в глаза, пытаясь вызвать хоть какую-то эмоцию, кроме тоски. Я надеялся, что их благополучие или алкоголь, наконец, выбьют из меня этот навязчивый образ.       В баре Макс, уже поддатый после первого пива, сразу полез в рану:       — Ну что, встретился со своим омегой?       Лгать было проще, чем объяснять правду, от которой пахло безумием.       — Я теперь свободный человек, — бросил я, надевая маску равнодушия.       Он полез с расспросами, и я выдал версию, в которой сам был героем, бросившим капризного труса. Каждая фраза этого вранья обжигала горло, как кислота.       Примерно через час к нам присоединился Тим. Он не просто вошёл в бар — он вплыл, окутанный тем самым неуловимым сиянием, которое бывает у омег, когда они счастливы, любимы и… беременны. Макс посмотрел на него, и его лицо осветилось таким простым, абсолютным счастьем, что у меня внутри что-то надломилось с тихим, чётким хрустом.       Вот она, жизнь, о которой я кричал в пустоту каждую ночь. Она существовала, была реальной — но в двух шагах от меня, за стеклянной дверью, от которой у меня не было ключа.       Я залпом осушил виски, затем ещё один. Алкоголь не глушил боль, он лишь делал её более громкой и отчётливой. Их смех, их планы, их будущее — всё било по одним и тем же незаживающим нервам. Я сидел среди их счастья, как призрак за чужим праздничным столом, и чувствовал, как превращаюсь в сгусток зависти, горечи и полной, абсолютной никчёмности.       Я сбежал под предлогом усталости. Но в номере отеля тишина оказалась громче музыки. Она звенела в ушах, и в этом звоне я слышал только одну мысль: «Неудачник».       Я не мог оставаться с этим наедине. Нужен был шум, адский шум, который разорвёт тишину внутри. Я поехал в первый попавшийся клуб, где бас бил в грудь, как кувалда, а свет резал глаза.       У барной стойки, после второго бурбона, я услышал голос. И узнал его. Не узнал — уловил. В полумраке мелькнул профиль, шоколадные глаза, насмешливый изгиб губ. Мозг, отравленный желанием, выдал наконец то, что я так жаждал.       Я стремительно подошёл к нему, боясь, что он развеется как фантом от моего промедления. Я не целовал его — я набросился. Это был не поцелуй, а акт агрессии, попытка вырвать у мира то, что он у меня украл. Я кусал, я давил, я вдыхал чужой, дешёвый запах, пытаясь найти в нём тот, единственный, что сводил меня с ума.       И лишь на миг отстранился. Иллюзия разбилась, оставив на языке привкус дешёвой помады и дикой ярости. Передо мной стояла жалкая пародия. Та же внешность, но пустая, продажная, готовая.       Ярость была белой и чистой. Она сожгла всё: и боль, и зависть, и тоску. Осталось только одно жгучее желание — осквернить. Осквернить этот образ, это воспоминание, самого себя.       Схватив его за руку, я потащил его в туалет. Это не был секс. Это была казнь. Казнь того призрака, что мучил меня. Каждый жёсткий толчок был попыткой вбить в него своё отчаяние, стереть с сетчатки глаза те самые, другие глаза. Его притворные стоны были фальшивыми, как и он сам, но я использовал и их — как топливо для своей ненависти.       Когда всё кончилось, я стоял, опёршись лбом о холодную кафельную стену, и чувствовал не облегчение, а глубокую, физическую тошноту. От него. От себя. От всей этой грязной пародии на то, чего я жаждал.       — А ты горячий. Не хочешь продолжить? — его голос вернул меня в ад, который я сам выбрал.       Я посмотрел на эту подмену. В его глазах не было и тени того холодного ума, той силы. Только расчёт и жажда лёгких денег.       «Ну что ж, — подумал я, смиряясь со своей ролью в этом спектакле. — Если я не могу получить божество, буду поклоняться идолу. Самому грязному, какого найду».       — Что ты можешь предложить? — спросил я, и в голосе моём уже не было ничего, кроме ледяной пустоты.       — Главное, чтобы у тебя хватило денег, коток, — промурлыкало это создание.       Я ухмыльнулся, давая понять этой бляди, что с этим нет проблем.       Дальше был только угар. Клуб за клубом. Алкоголь, смешивающийся с горьким дымом марихуаны в каком-то вонючем подвале. Я не просто пил и курил — я травил себя. Травил воспоминание. Прикосновения стали безымянными, губы — безвкусными. Я целовался с кем-то, чувствовал на себе чужие руки, и в голове была лишь одна мысль: «Глубже. Забудься. Стань ничем».       В какой-то комнате, в густом дыму, кто-то оседлал меня. Его похотливый взгляд скользил по моему лицу, и я поймал себя на мысли, что ищу в нём… насмешку. Тот самый, колючий, осуждающий взгляд. Но его не было. Была только простая, животная жажда.       — Может, уединимся? — прошептал я ему в ухо, уже не понимая, где заканчиваюсь я и начинается этот ночной кошмар. Он повёл меня, и я пошёл. Потом были ещё прикосновения, ещё стоны. Кто-то присоединился. Границы стирались. Я растворялся в этом липком, греховном вареве, по крупице убивая в себе того Алекса, который три недели назад надеялся на встречу. Теперь я надеялся только на забвение.       И чем беспамятнее я становился, тем яснее было одно: дно, до которого я планировал опуститься, оказалось иллюзией. Под ним всегда находилось ещё одно. И я был готов падать дальше.