Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

                                          Даниэль.       Адаптация прошла на удивление гладко. Если не считать того, что мой новый начальник, альфа почтенного возраста Винс Варрингтон, смотрел на меня так, словно я был хрустальной вазой, которую ему поручили охранять. Явный провал моей просьбы к дяде Бенджамину сохранить инкогнито. Поблажек я не хотел — хотел заслужить, но, кажется, путь мой начинался с зыбкой почвы отеческого покровительства.       Коллектив был маленьким и прозрачным, как аквариум: три беты, пять альф и три омеги, включая меня. Первый был миленький, такой весь гламурненький — типичный секретарь, украшающий приёмную нашего начальника. Второй, старший финансист по имени Лео, оказался милейшим человеком. Он терпеливо, почти отечески, вёл меня по лабиринтам корпоративной отчётности. Его улыбка была безмятежной, а движения — спокойными. Но иногда, когда он одним точным вопросом вскрывал несостыковку в данных, в его карих глазах мелькала быстрая, острая искра. И в эти мгновения я понимал, почему его зовут Лео. За пару часов он вложил в меня больше полезного, чем иной учебник. Погружаясь в стройные колонки отчётов, я наконец перестал быть «новеньким омегой» и стал просто специалистом, решающим задачу.       Это, впрочем, не мешало остальным восьми обитателям аквариума время от времени бросать на меня любопытные, а где-то и откровенно заинтересованные взгляды. Я игнорировал их с тем же упорством, с каким изучал экран. Моя стратегия была проста: полное профессиональное погружение. Любые подкаты разбились бы об этот ледяной щит.       Щит дрогнул, когда к моему столу приблизились шаги и раздался голос.       — Дар, отпразднуем сегодня твой приход в наш коллектив? — раздался голос у моего стола.       Я оторвался от экрана. Передо мной стоял альфа, симпатичный, лет тридцати. На его безымянном пальце не было кольца. Приглашение было двойным: выпить и присмотреться поближе.       — Для начала — как тебя зовут?       — Чарли, аналитик, — он мило улыбнулся, делая акцент на должности, будто это придавало его намерениям солидности. — Коллектив у нас дружный. Лучше всего познакомиться за бокалом чего-нибудь… согревающего.       — Я не пью, — отрезал я, возвращаясь к цифрам.       Его улыбка не дрогнула, лишь в уголках глаз появился неприятный блеск.       — Слабая голова? Я поднял на него взгляд, держа паузу ровно столько, чтобы его уверенность начала таять.       — Слабое сердце. Аллергия. Последний раз закончилось реанимацией.       Ложь была гладкой и безжалостной. Его ухмылка разом исчезла, сменившись растерянным разочарованием. Полный облом. Идеально.       — Ох… Жаль. Ну, сок-то пить можно? — он всё ещё цеплялся за соломинку, пытаясь вытащить хоть что-то из провалившегося плана.       — Сок — пожалуйста, — я позволил себе небольшую, нейтральную улыбку. Не стоило делать врага в первый же день. — Только я сам приглашаю. Подскажешь, куда лучше сходить человеку, который в барах не ориентируется?       Он оживился, назвал место, я кивнул. Он удалился, а за ним, казалось, тянулся невидимый шлейф разбитых надежд. Я не чувствовал ни капли стыда. Этот пристрелочный выстрел в войне за границы был необходим — в моих собственных сложных выяснениях отношений с мужем лишние поклонники были последним, чего мне не хватало.       Я вернулся к цифрам, но уже не к тем, за которыми пришёл. Чем глубже я погружался в отчёты филиала «Эвкалиптус Хиллз», тем отчётливее проступала странная размытость в казалось бы сухих данных. Небольшое предприятие по вырубке ценных пород — а в отчётах сплошные намёки и нестыковки. Что-то здесь было не так, и это «что-то» ускользало, словно тень между столбцами цифр. Я увлёкся, выстраивая догадки, и не заметил, как время истекло.       — Эй, Дар, ты там что, в экран врос? — Голос вырвал меня из цифрового лабиринта. Я моргнул и посмотрел на часы. Шесть. — Пошли, ты же обещал проставиться соком.       Чарли стоял у моего стола с ожидающей улыбкой.       — Да, конечно, — кивнул я, насильно отрывая мысли от «Эвкалиптус Хиллз». — Сейчас.       Я погасил монитор, собрал вещи и отправился с «коллективом» отрабатывать социальный долг новичка.       Домой я вернулся ближе к десяти. Тишина в прихожей была густой и контрастной после шума бара. Я хотел проскользнуть незаметно в свою комнату, но меня остановил папин вопрос, раздавшийся за спиной.       — Ну, как коллектив? Не обижают? — папа спросил с той самой, знакомой до боли, ноткой надежды в голосе. Надежды, что я всё же одумаюсь и брошу эту затею — работать простым клерком наравне с чужими людьми, когда своё дело в семье есть.       — Папуль, ну ты же знаешь, — я мягко умыбнулся, стараясь звучать убедительно. — Я за себя постою. А коллектив и правда милый.       В его тихом вздохе ясно прозвучало разочарование. Он махнул рукой в сторону кухни:       — Голодный? Я мог бы разогреть…       — Спасибо, пап, но я вымотан. Пойду сразу спать.       — Ладно, ладно. Иди, отдыхай.       Я уже поднимался по лестнице, когда его голос, чуть громче, чтобы перекрыть расстояние, настиг меня:       — Даниель! А как… Александр? Вы виделись?       Моя рука непроизвольно сжала перила. Ответ пришёл сам собой, выученный и ровный:       — Нет. Он в Мюнхене, на выставке.       И, не оборачиваясь, я продолжил путь наверх, оставляя невысказанное вязнуть в тишине холла.       Наконец я был один. Давящая тишина после оглушительного шума бара была музыкой. Цирк остался позади, и главный клоун, наконец-то, выбыл из представления. А ведь всё начиналось так… прилично.       Стильный лофт-бар, приглушённый свет, джаз. Коллектив оказался весёлой и ненавязчивой компанией. И Чарли первое время соответствовал — остроумный, лёгкий, державший дистанцию. Пока в его бокалах не сменился третий «Манхэттен». Алкоголь медленно, но верно растворял в нём человека, оставляя голую, наглую уверенность. Его шутки стали солонее, взгляд — пристальнее, а случайные касания — слишком частыми и уж совсем не случайными.       Ситуация до тошноты напомнила недавнюю вечеринку с таким же идиотом, который решил, что ему всё дозволено. Только сейчас я был трезв. И когда рука Чарли опустилась мне на колено под столом, я резко встал, извинившись, и направился к туалетам. Конечно, я мог ему врезать тут же, но не хотелось портить отношения в новом коллективе с первого дня.       Но этот идиот последовал за мной. И догнал уже в коридоре, у самой двери.       — Сбегаешь? — Его голос был сиплым, а дыхание пахло перегаром и дерзостью. Он прижал ладонь к стене, блокируя мне путь. — Может, поедем ко мне? — Его пьяная морда была уверена в своей неотразимости, а мне уже хотелось по ней врезать. — Поверь, я смогу удовлетворить такую цыпу, как ты.       Ну, ладно. Пусть потом пеняет на себя. Не хотел я портить отношения, но этот кретин не оставил мне выбора.       Мой кулак встретился с его глазом с коротким, глухим звуком. Он не закричал, только ахнул, отлетев к противоположной стене, и пополз вниз, хватаясь за лицо. Удар явно протрезвил его лучше любого кофе. Это можно было понять по его ошарашенному, почти детскому недоумению, с которым он таращился на меня снизу.       Теперь, стоя под струями почти кипятка, я пытался смыть с себя этот вечер: липкий запах пива и его парфюма, ощущение чужих притязаний на своей коже. Но вода была бессильна. Как только я лег в кровать и погасил свет, в наступившей темноте все мысли, все обрывки чувств, будто сорвавшись с цепи, ринулись к одному человеку. К Александру.       И причина была проста до слёз. Я понял. По-настоящему, кожей и нутром понял. Рядом с ним, с моим альфой, такого бы просто не случилось. Никто не посмел бы. Ни один Чарли не сунул бы свою пьяную руку мне на колено, не полез бы с похабными предложениями. Потому что его присутствие, его один только запах, его статус — были бы щитом. А я так отчаянно нуждался в этом щите сегодня. Но где он, мой щит? Где тот, кто должен был быть рядом?       Да, я твердил себе, что мне плевать, чем занимается Алекс. Глубоко, искренне, до цинизма плевать. Но это была ложь. Самая наглая и бесполезная ложь, которую я себе рассказывал.       Всё изменилось после той вечеринки. После того, как я узнал, что он — мой истинный. С этого рокового вечера я живу в постоянном самообмане. Запрещаю себе думать о нём. Запрещаю себе искать его запах в толпе. Запрещаю себе злиться, что его нет рядом. Я устал от этой лжи. И сегодняшний вечер разбил её вдребезги, обнажив простую и неудобную правду: он мне не безразличен. И это страшит больше, чем любой пьяный приставала.       На следующий день атмосфера в офисе была иной. На меня смотрели не с осуждением, а с настороженным уважением. Чарли же отчаянно избегал моего взгляда, превратившись в призрака за своим монитором. Я не хотел вражды, тем более — с потенциально полезным коллегой. Решил действовать первым.       Подойдя к его столу, я сказал тихо, чтобы не привлекать внимания:       — Чарли, прости за вчерашнее. Я переборщил.       Он поднял глаза. В них не было злобы — только густой, беспросветный стыд.       — Это мне тебя просить прощения, — он сглотнул, его голос был хриплым. — Ты мне… понравился. Хотел произвести впечатление, а в итоге только опозорился. Прости за этот трёп и… за руку.       Он говорил искренне. От него веяло таким отчаянием одинокого волка, что во мне что-то дрогнуло. Он снова взглянул на меня, и в уголках его глаз мелькнула тень чего-то вроде уважения.       — Зато ты… молоток. Умеешь границы ставить. Редкое качество.       Мне стало его жалко. В нашем мире, где омег раз-два и обчёлся, эта погоня за «своим» часто превращается в отчаянный, слепой бросок, где все средства хороши. И он просто промахнулся.       — Слушай, даже если бы всё было иначе — с цветами и уважением, — я всё равно не смог бы ответить взаимностью.       Он замер, а потом спросил шёпотом, в котором уже слышалась обречённость:       — Ты… занят? У тебя есть альфа?       Мой ответ был коротким и безжалостным, как приговор:       — Да. Я женат.       Последняя искра в его глазах погасла, уступив место пустоте. Он кивнул, больше себе, чем мне.       — Понял. Ещё раз извини. Обещаю, больше… не буду.       Мы пожали руки — коротко, по-деловому. Инцидент был исчерпан.       Я вернулся к отчётам филиала «Эвкалиптус Хиллз». Жалость к Чарли тихо тлела где-то на задворках сознания, но я не мог позволить себе размениваться на каждое проявленное ко мне чувство. Не собирался становиться одним из тех мимолётных увлечений, что мой муж так легко заводил и так же легко бросал. Чтобы заглушить этот неприятный ком мыслей, я с головой ушёл в цифры. И чем глубже копал, тем сильнее крепло подозрение: в отчётах была не просто небрежность. Чувствовалась система. Кто-то проворачивал здесь махинации, и, судя по масштабу, делал это давно. Нужно было выяснить, как давно эта херня тянется и кому это выгодно.       Расследование длилось уже четвёртый день, и мои догадки с каждым днём обрастали плотью. Да, кто-то очень ловко отмывал деньги через этот сонный филиал. Бумажная волокита была идеальным прикрытием.       — Эй, там ещё дыра в мониторе не прогорела? — Знакомый голос вырвал меня из лабиринта цифр. Майкл.       — Чего надо? — буркнул я, не скрывая раздражения от помехи.       — Составить мне компанию. Обедать будем? — Я машинально глянул на часы. Чёрт, уже второй час. Время, проведённое в отчётах, текло иначе.       — Ладно, — кивнул я, вставая. По периферии зрения заметил, как несколько пар глаз тут же отпрянули к мониторам. Ну да. Пойдут сплетни, что новичок уже водит дружбу с вице-президентом. И пусть. Я не каторжник, чтобы отказываться от общения с другом. Даже если этот друг оказался важной шишкой.       Мы сели в кафе на первом этаже. Ощущение, будто мы в аквариуме, было полным: на нас пялились, шептались, бросали быстрые, оценивающие взгляды. Мне было на это глубоко плевать. Пусть строят догадки.       — Ну, как вливается? — спросил Майкл, небрежно размешивая ложкой в тарелке.       — Нормально, — ответил я, мысленно всё ещё перебирая цифры.       — Над чем конкретно корпишь?       — Филиал «Эвкалиптус Хиллз».       — Он же карликовый, — в его голосе прозвучало немое удивление: и ради этого ты ломался?       — Карликовый, — согласился я. — Но дела там творятся… гигантские.       Он отложил ложку, его взгляд стал цепким, деловым.       — Конкретнее.       — Пока гипотеза. Но по отчётам — чёткая схема по отмыву. Кто-то использует эту дыру как финансовый шлюз.       Майкл свистнул, тихо, почти беззвучно. В его глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес.       — Ого. Меньше недели в кресле, а ты уже на живца напал. — Он посмотрел на меня с искренним восхищением. — Слушай, а к концу следующей недели отчёт сможешь оформить? Предварительный, но с фактами.              — Зачем торопить? — насторожился я.       Он огляделся и наклонился через стол, понизив голос до шёпота, который едва перекрывал фоновый гул кафе:       — Между нами. Алекс давно уже ведёт своё расследование. Подозревает начальника отдела продаж в нечистоплотных схемах. Вот и хочется к его приезду иметь твой отчёт в руках. Как козырной туз.       Внутри всё похолодело. Значит, Алекс уже в курсе.       — Хорошо, — выдавил я. — Сделаю. Но я думал, он завтра возвращается?       — Передумал. Устроил себе внеплановый отпуск. — Майкл прищурился, изучая мою реакцию. — Ревнуешь?       — Не неси ерунды, — я отрезал кусок мяса, стараясь, чтобы рука не дрогнула. — Мне абсолютно всё равно, чем он занимается.       — Ага, конечно, — фыркнул Майкл. — Вижу, как тебе всё равно. Весь в камень превратился. — Он сделал глоток воды, и его следующая фраза прозвучала тихо, но с ледяной точностью: — Знаешь, Даня, от твоего плана страдал не только Алекс. Теперь и ты поймёшь — каково это. Когда не знаешь, где твой партнёр и с кем.       Моя вилка звякнула о тарелку. Разговор был окончен. Но тихие слова Майкла висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые, заглушая даже навязчивый шум кафе                                                       Алекс.       Я заснул под утро, оглушённый дорогим бухлом и безудержным сексом с Жаном и Бони. Их казалось стоны всё ещё звенели у меня в ушах, когда сознание поплыло. Они уже храпели рядом. И где то на пороге сна я впервые за все эти недели бегства — Увидел его.       Не призраком, не фантомом. Я видел его ясно, будто наяву: в той самой маске, из-за прорези которой на меня смотрели его глаза — тёмный, почти чёрный шоколад, в котором тонул весь свет. И в них было столько холода, что даже во сне по коже пробежали мурашки. А потом этот вопрос, простой и страшный, как лезвие:       — Ты уже забыл про меня, Алекс?       Голос был тихим, но каждый звук вбивал в темя гвоздь. В его глазах читалось не гнев, а что-то худшее — глубокое сожаление и тихая обида, будто я опоздал на самое важное свидание в его жизни.       Я рванулся из сна, словно из ледяной воды. Сердце колотилось о рёбра, а в горле стоял ком едкого, жгучего стыда. Призрак сна был реальнее спящих рядом тел. Каждой клеткой я почувствовал свой собственный провал. Своим бегством, этими «каникулами», я не доказал ему свою независимость. Я выдал ему на блюде всё худшее, что он мог обо мне подумать. Что я — именно такой, каким он меня и считает: ненадёжный, ветреный, способный уткнуться в первую же доступную пару, лишь бы не думать о нём.       Я выскользнул из постели, оставив за спиной тепло чужих тел. Их разбросанная одежда, пустые бутылки — всё это внезапно казалось жалким и пошлым. Под почти кипящими струями душа я пытался смыть с себя не только пот и запах чужих духов, но и это въевшееся в кожу чувство стыда. В голове стучало одно: домой. Немедленно.       Вечером того же дня я уже сидел в самолёте. За иллюминатором плыла тьма, а внутри полыхало одна мысль: теперь я найду его. Это не было желанием. Это была необходимость, острая, как жажда. Стыд за свои «каникулы» был таким острым, что казалось, он оставил на мне видимые шрамы. Я боялся представить, что бы случилось, узнай он о них. Ведь даже во сне он смотрел на меня не с ненавистью, а с сожалением. Что же было бы наяву?       Шестнадцать часов спустя я входил в холл нашего офиса. Дорога и сон на борту сделали своё дело — я был выспавшимся, собранным, внешне безупречным. Но внутри что-то не просто переключилось — переломилось. Поиски Даниэля перестали быть личной обидой или миссией. Теперь это был долг. Единственный способ выжить.       В лифте я машинально уткнулся в телефон, пытаясь отгородиться от реальности, которая всё ещё пахла самолётом. И услышал разговор двух клерков. Они не видели меня, прижавшегося к стенке.       — Видал новенькую омежку в финансовом? — прозвучал один голос, слюнявый от вожделения.       — Ещё бы! Конфетка. Хоть сейчас на стол.       — Ага, Чарли тоже этого хотел. Видел, какой он ему бланш под глаз поставил? Так что не советую к нему подкатывать.Так что у конфетки есть когти.       — Да и покровитель у него такой, что в миг вылетишь из компании.— добавил другой, понизив тон. — Сам вице-президент его под ручку водит в кафетерий. Говорят, любовники. А ведь он, между прочим, женат. Вот почему самые классные омежки достаются богатым? — Ты сам ответил: потому что на тарелке с золотой каёмкой. А что можешь предложить ты? Хомячий корм?       Лифт мягко остановился. Они вышли, так и не заметив меня. А я остался стоять, смотря, как двери медленно смыкаются, отрезая этот похабный шёпот. Так. Омега. Финансовый отдел. Набил морду. Под крылом у Майкла. Пазл не хотел складываться. Что здесь происходит?       — Уилс! — мой голос прозвучал резко, едва я ступил в приёмную. — Кофе. Чёрный. И Майкла в мой кабинет.       Войдя в кабинет, я глубоко, с полной грудью вздохнул. Воздух пахло порядком, дорогой древесиной и тоской. Мой импровизированный «отпуск» теперь казался бредовой, наркотической галлюцинацией. Впервые в жизни я так бесповоротно сорвался с катушек. Признаться, в самом центре этого штопора было дико, пьяняще… круто. Но это был кайф саморазрушителя. Тот, что оставляет после себя не эйфорию, а пустоту и страх. Повторять этот купленный такой ценой опыт я точно не собирался. Одна только мысль о той вседозволенности заставила меня содрогнуться. Глупость, граничащая с самоубийством. Теперь оставалось только надеяться — и ждать, — что эта выходка не станет мне пожизненным приговором.       Опустившись в кресло, я откинулся и закрыл глаза. Шум Мюнхена, смех тех двоих, кайф от травы — всё это отступило, вытесненное одним-единственным образом. Его лицо. Во сне. Он никогда раньше не разговаривал со мной во сне. Никогда не смотрел с таким… убийственным разочарованием. Что это было? Предупреждение? Упрек? Или моё собственное сознание, наконец прорвавшее плотину отрицания?       Независимо от ответа, одно было ясно: время игр кончилось. Я достал личный телефон и набрал номер. — Томас. Это Алекс. Отчитывайся. Что по нашему вопросу? Я вернулся. И мне нужны результаты. Позавчера.       — Ну что, как погулял, блудный сын? Не стёрся? — Майкл ввалился в кабинет, прерывая мой звонок своим вечным подъёбом. Я отключил телефон. Слухи из лифта жгли сознание настырнее, чем любая информация от Томаса. К тому же, внутреннее чутьё подсказывало: Томас меня сегодня не обрадует. Сначала — Майкл. Потом — начальник безопасности.       — Завидуй молча, — отрезал я, швырнув телефон на стол. — Ты-то у нас на цепи.       — Зная тебя и глядя на эти величественные синяки под глазами, — он ткнул пальцем в мою сторону, — завидовать, по-моему, нечему.       Чёрт. Он, как всегда, бил в точку. Может быть.       — Что, ни разу не хотелось кому-то кроме Габриэля? — спросил я, закидывая удочку. Пусть объяснит то, что я услышал.       — Представь себе — нет. Моё либидо моногамно, — ответил он с такой спокойной, непоколебимой уверенностью, что стало ясно: это была не декларация верности. Это была защита. Он кого-то пристроил сюда по своей протекции и теперь крышует.       — Фу, скучища. Ладно, что по компании? — я махнул рукой, меняя тему. Кого он там притащил, уже было неинтересно.       Он молча протянул мне папку, которую теребил всё это время.       — Что это?       — Смотри.       Я открыл её. И всё внутри резко, до боли сжалось. Это был отчёт по «Эвкалиптус Хиллз». Не просто цифры — разобранная по косточкам, выверенная схема махинаций Конора. Блестящая работа.       — Кто это сделал? — выдавил я, голос сел от изумления. — Охренеть. Так вот где эта крыса норы нарыла? — Дикое, почти животное любопытство перекрыло всё. — Кто автор? — переспросил я, уже не скрывая нетерпения.       Майкл усмехнулся, словно ждал этого.       — Посмотри на подпись.       Я перевернул страницу. И мир не перевернулся — он взорвался, разлетелся на осколки, и среди них сверкала только одна деталь.       Аккуратная, чёткая подпись: Даниэль Баррингтон.       Я охренел от увиденной подписи.       — Это… мой муж? — Я уставился на подпись, ожидая, что буквы поплывут и исчезнут. Что он здесь делает? В моей компании? Под моей крышей?       — Да. Это он.       — Какого хрена он здесь делает?! — я вскочил, сжимая папку так, что картон хрустнул.       —Работает младшим финансистом. Решил проверить свои силы. Здесь его никто не знает и поблажек не делает.       Мысль пронзила мозг, острая, отравленная.       — Значит, он решил сделать карьеру у меня за спиной? На моём поле? Хитро, блядь. Вышвырни его. Сегодня же. Сейчас! — Волна чёрной, удушающей ярости, которую я так долго сдерживал, накрыла с головой. После его планов развестись, после всего… а теперь эта наглость!       — Остынь, Алекс.       — Остынь? — я зашипел, кипя от ярости. — Это после того, как он осрамил меня, не явившись на банкет, а потом я от папы узнал, что он подал на развод?!       — И что?       — Что?! — я метался по кабинету, не в силах поймать мысль, которая ускользала, как ртуть. Сначала он всё взрывает, объявляя о разводе, а потом приползает работать в мою компанию?! В этом нет ни капли логики! В какие чёртовы игры играет мой почти бывший муж? Я лихорадочно пытался предугадать его ход, понять задумку, пока не услышал…       — Ты же знал, что он лучший друг Габи? — внезапно, точно вставив отмычку, спросил Майкл, оставаясь ледяно спокоен, и это доводило до белого каления.       — Какое мне дело до его дружб? Пусть дружит с самим чёртом! — выплюнул я.       — А ты в курсе, что у Габи всю жизнь был всего один лучший друг? — его тон был нарочито медленным, словно он выкладывал передо мной улики одну за другой.       И тут — щелчок.       Не в голове. Во всём теле. Глухой, костяной щелчок, как срабатывает последний механизм в ловушке. Странный разговор. Его уверенность. Единственный друг. Тот самый бал… Я окаменел посреди кабинета, мозг, сопротивляясь, с чудовищным скрипом складывал уравнение: Даниэль плюс единственный друг плюс проваленная встреча равно…       Дар.       Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я обернулся к Майклу, и мир сузился до его спокойного, всё понимающего лица.       — Только… не говори, что… — голос сорвался, стал чужим. — Даниэль и есть… Дар?       Майкл медленно, без тени улыбки, с какой-то почти печальной серьёзностью, кивнул.       — Бинго. Рад, что не все мозги в Мюнхене пропил.        Папка с отчётом, написанным моим мужем, выпала из рук, разлетаясь белыми листами по всему кабинету. Среди беспорядочного снега бумаг его подпись — "Даниэль Баррингтон" — смотрела на меня с пола, как обвинение.       — Дар… всё это время был здесь? —голос отказался слушаться, превратившись в хриплый шёпот.